Жанр: Электронное издание
Ebers3
...И я так думаю, - подхватил Петр, потупив глаза. Потом он обратился к Ермию и
подвел его к жене.
Дорофея приветствовала юношу с сердечным участием. Она уже слышала, что отец его
погиб, и как достославно он сам отличился.
Ужин был уже готов, и Ермию предложили принять в нем участие.
Хозяйка дала своей дочери знак позаботиться о госте, но Петр остановил Марфану и
сказал:
- Ермий пусть займет место Антония. Антоний еще занят с рабочими. А где же Иофор с
домашними рабами?
- Они уже отужинали, - ответила Дорофея.
Муж и жена взглянули друг на друга, и Петр сказал, грустно улыбнувшись:
- Я полагаю, они ушли на гору.
Дорофея отерла навернувшуюся слезу и сказала:
- И там, верно, встретятся с Антонием. Если бы они только нашли Поликарпа! И
все-таки, право, я говорю это не только для того чтобы тебя утешить, вероятнее всего, что с ним
не случилось несчастья в горах, а что он уехал в Александрию, чтобы избавиться от тех
воспоминаний, которые преследовали его здесь на каждом шагу. Как будто стукнула дверь?
Она быстро встала, выглянула вместе с Петром, который пошел за нею во двор, и сказала
с глубоким вздохом Марфане, как раз подававшей Ермию мясо и хлеб и взглянувшей вслед
родителям:
- Это пришел раб Анубис.
Несколько мгновений длилось томительное молчание за столом, за которым сегодня
оставалось столько незанятых мест. Наконец, Петр вернулся к своему гостю и сказал:
- Ты хотел рассказать, как погибла Мириам. Она ведь убежала из нашего дома.
- На гору, - подхватил Ермий, - и там точно родная дочь ухаживала за моим бедным
отцом и носила ему воду.
- Вот видишь, матушка, - перебила его Марфана, - душа у нее была добрая, я всегда
это говорила.
- Сегодня утром, - продолжал Ермий, печально кивнув в знак согласия, - сегодня
утром она последовала за моим отцом в крепость, и тотчас после его падения со стены, как
рассказывал мне Павел, бросилась бежать из крепости; это она побежала за мною, чтобы
поскорее передать мне скорбную весть. Мы уже давно знали друг друга, потому что уже много
лет она водила твоих коз на водопой к нашему ключу, и когда я был еще мальчиком, а она
маленькой девочкой, она по целым часам любила слушать, как я наигрывал на ивовой дудочке
разные мелодии, которым научил меня Павел. Пока я, бывало, играю, она сидит смирнехонько,
но как только перестану играть, она, бывало, требует все еще и еще и не отстает, пока не
надоест мне. И сердится, бывало, и если я не исполню ее требования, начнет жестоко
браниться. Но все-таки она постоянно приходила, а так как у меня товарищей не было и она
одна любила меня слушать, то и я был доволен, что она приходила именно к нашему ключу.
Так мы оба выросли, и я потом уже начал ее бояться, потому что иногда она говорила такие
безбожные речи, да и умерла ведь она язычницей. Павел, который как-то подслушал нас, начал
остерегать меня от нее, а так как я уже давно бросил дудочку и охотился с луком за зверями,
как только получал на то позволение от отца, то я уже не оставался более подолгу у ключа,
когда приходил за водой, и мы начали все более и более чуждаться друг друга; да, иногда я был
даже жесток с нею. Только раз, после моего возвращения из столицы, при встрече с нею
случилось нечто особенное, но этого я не буду вам рассказывать. Бедное дитя так тяготилось
своею неволею, да она, должно быть, и родилась в свободной семье.
Мириам любила меня - Господи, ведь мы так долго знали друг друга, - и вот когда отец
мой умер, она, конечно, подумала, что именно от нее, и ни от кого другого, я должен узнать об
этом.
Она видела, куда я пошел с фаранитами, и последовала за мною и нашла меня скоро,
потому что глаза у нее были зоркие, как у газели, и слух чуткий, как у птицы.
На этот раз, впрочем, и нетрудно было меня найти, потому что мы как раз бились с
блеммийцами в зеленом ущелье, которое ведет с горы к морю, и враги наши ревели от ярости,
точно дикие звери, так как еще до нашего прихода рыбаки из местечка уже заметили их лодки,
спрятанные под песком и камнями, вырыли их и стащили в свою пристань. Мальчик из Раиту,
сопровождавший меня, присматривал по моему приказанию за этими лодками и указал на них
рыбакам.
Караульные, оставленные блеммийцами у лодок, убежали и добрались до своих
товарищей, сражавшихся под крепостью. И вот из них было отослано человек двести, чтобы
вновь овладеть лодками и отомстить рыбакам. Эта толпа и напала на нас в земляном ущелье, и
завязался бой.
Блеммийцы числом намного превосходили нас и обступили наш отряд вскоре со всех
сторон, потому что они прыгают и лазят по скалам, как козероги, и потом пускают с высоты
свои тростниковые стрелы. Три или четыре стрелы оцарапали и меня, а одна так даже
пролетела у меня между волосами и застряла в них.
О ходе боя я не могу ничего рассказать, потому что кровь ударила мне в голову, и я
помню только, что хрипел и кричал, как бешеный, схватывался и боролся то тут, то там с
кем-нибудь из язычников и рассек секирой немало голов.
Увидел я в какой-то момент, что часть наших обратилась в бегство, и позвал их назад
злобными словами. Они вернулись и снова последовали за мною.
Раз, в самом пылу боя, я увидел и Мириам, которая с побледневшим лицом и дрожа всем
телом прижалась к скале и смотрела на битву. Я крикнул ей, чтобы она ушла оттуда и
вернулась к отцу, но она не тронулась с места и покачала головою с таким выражением
сострадания и скорби, что я никогда его не забуду. Руками и глазами рассказала она мне, что
отец скончался, и я понял ее; по крайней мере я знал, что случилось какое-то страшное
несчастие.
Раздумывать было некогда, потому что не успел я еще узнать от нее что-либо конкретное,
как на меня уже наскочил один из неприятельских предводителей, и на глазах Мириам у нас
завязался смертельный бой.
Противник мой был силен, но перед девушкой, которая часто называла меня бессильным
трусом, потому что я во всем покорялся отцу, я старался показать, что не уступлю никому. Я не
перенес бы поражения на ее глазах и, собравшись с силами, повалил своего противника и убил
его топором. Я ничего не видел, кроме своего противника. Но вдруг я услышал, как кто-то
около меня громко воскликнул, и увидел, что тут же передо мною Мириам упала на землю,
обливаясь кровью. Когда я притиснул коленом моего противника, один из блеммийцем
подкрался ко мне на несколько шагов и бросил в меня копье. А Мириам, Мириам...
- Спасла тебя, пожертвовав собственною жизнью, - договорил Петр за юношу, голос
которого дрогнул и прервался при воспоминании о случившемся, и глаза наполнились слезами.
Ермий кивнул и продолжал тихим голосом:
- Она высоко вскинула руки и произнесла громко мое имя, когда копье пронзило ей
грудь. Старший сын Обедиана отомстил ее убийце, я же подхватил ее, положил ее кудрявую
головку себе на колени и кликнул ее по имени. Она еще раз открыла глаза и произнесла кротко
и невыразимо ласково мое имя. Я никогда не думал, чтобы дикая Мириам могла говорить так
нежно, страшная тоска овладела мною, и я не мог удержаться и поцеловал ее в глаза и в губы.
Тогда она еще раз взглянула на меня долгим блаженным взглядом и умерла.
- Хотя она была и язычница, - сказала Дорофея, отирая слезы, - но ради такой смерти
Господь простит ей многое.
- Я люблю ее, - воскликнула Марфана, - и украшу ее могилу лучшими моими
цветами. Позволь мне и с твоих цветущих мирт отрезать несколько веток для венка!
- Завтра, завтра, дитя мое, - возразила Дорофея. - Теперь ложись спать, потому что
уже очень поздно.
- Позволь мне еще остаться, - просила девушка, - пока не вернутся Антоний и Иофор.
- Я охотно помог бы вам искать вашего сына, - сказал Ермий, - и если хотите, я
справлюсь у рыбаков в Раиту и в Клизме. А что центурион, - и при этом вопросе молодой
воин смутился и потупил глаза, - не успел найти перед смертью свою убежавшую жену,
которую разыскивал с амалекитянином Талибом?
- Про Сирону все еще ничего не известно, - ответил Петр. - И может быть... но ты
назвал давеча имя Павла, который был так близок твоему отцу и тебе. А знаешь ли, что именно
он так бесстыдно нарушил домашний мир центуриона?
- Павел? - воскликнул Ермий, - да как вы можете это думать?
- Фебиций нашел его шубу у своей жены, - произнес Петр строгим тоном. - Перед
нашими глазами дерзкий александриец признал ее за свою и принял терпеливо побои галла. В
ту самую ночь, когда ты был отправлен на разведку, он совершил тот постыдный поступок.
- И Фебиций побил его? - воскликнул Ермий вне себя. - А бедный Павел перенес
спокойно этот позор и ваши упреки, и все перенес ради меня? Теперь я понимаю, что разумел
он! Я встретился с ним после битвы, и он рассказал мне, что отец умер. Прощаясь со мною, он
сказал, что он величайший из всех грешников, потом прибавил, что в оазисе я это услышу. Но я
знаю его лучше; это великодушный и добрый человек, и я не могу терпеть, чтобы его позорили
и поносили из-за меня.
Ермий вскочил с своего места, но, увидя, что все смотрят на него с изумлением,
постарался успокоиться и сказал:
- Павел никогда и не видал Сирону, и я повторяю еще раз: если кто может похвалиться
добротою, чистотою и безвинностью, то именно он. Ради меня и чтобы избавить меня от
наказания, а отца моего от горя, он взял на себя чужую вину. Как это похоже на него, нашего
верного и честного друга! Но ни минуты долее не будет тяготеть над ним это подозрение и этот
позор!
- Ты говоришь с пожилым человеком, - перебил Петр гневно пылкую речь юноши. -
Твой друг сам сознался...
- Так он из чистейшей доброты солгал, - прервал Ермий сенатора. - Шуба, которую
галл нашел у себя, принадлежала мне. Пока он приносил жертву Митре, я пришел к Сироне за
вином для отца, и она позволила мне при этом надеть доспехи своего мужа. А когда тот
неожиданно возвратился домой, я выскочил на улицу и забыл эту злополучную шубу. Когда я
бежал, со мною встретился Павел и сказал, что уладит все это дело, а меня отослал, чтобы взять
мою вину на себя и избавить моего отца от тяжкого огорчения. Твой укоризненный взгляд,
Дорофея, я заслужил, потому что в безрассудном легкомыслии я забрался в ту ночь к Сироне,
но клянусь памятью моего отца, которого я сегодня лишился по воле Промысла, что Сирона
просто поиграла со мною, как с маленьким мальчишкой, и что она не позволила мне даже
приблизиться губами к ее золотистым пышным волосам. То, что я говорю, так же истинно, как
то, что я надеюсь сделаться воином, как то, что меня слышит душа моего отца; преступление,
которое взял на себя Павел, никогда не было совершено, и если вы осудили Сирону, то тяжко и
незаслуженно обидели бедную женщину, которая и не думала изменять мужу ради меня, а тем
менее ради Павла!
Дорофея и Петр многозначительно переглянулись, и она сказала:
- И все это нам нужно было услышать из чужих уст! Как это чудесно и как в то же время
просто! Да, Петр, лучше было бы для нас предположить нечто подобное, чем сомневаться в
Сироне. Сначала, конечно, и мне казалось невозможным, чтобы эта красавица, любви которой
доискивались совсем иные люди, ради этого странного нищего...
- Как тяжко оскорбили мы бедного! - воскликнул Петр. - Ведь если бы он хвалился
каким-нибудь добрым делом, мы, право, не поверили бы ему так скоро.
- Зато мы и наказаны жестоко, - вздохнула Дорофея, - и сердце мое обливается
кровью. И отчего ты не обратился к нам, Ермий, когда тебе потребовалось вино? Сколько горя
было бы тем предотвращено!
Юноша потупил глаза и молчал. Но вскоре он овладел собою и сказал:
- Позвольте мне пойти и отыскать Павла. За вашу доброту я вам очень благодарен, но не
могу долее здесь оставаться: я должен идти на гору!
Сенатор и жена его не удерживали юношу, и когда ворота за ним затворились, в комнате
Петра водворилась глубокая тишина.
Дорофея откинулась в кресле, опустив глаза, и слезы текли по ее щекам; Марфана
держала руку матери и тихо поглаживала ее, а сенатор подошел к окну и глядел, тяжело
переводя дух, на темный двор.
Горе тяготело над сердцами всех тяжелым свинцовым гнетом. Все было тихо в большой
комнате; только изредка доносился среди ночного воздуха в открытое окно громкий,
протяжный вопль из толпы плакальщиц, которые окружали павших фаранитов. Это был
тяжелый час, богатый тщетными безмолвными самообвинениями, заботами и краткими
молитвами, но бедный надеждой и утешением.
Наконец, Петр глубоко вздохнул, а Дорофея встала, чтобы подойти к мужу и сказать ему
доброе, искреннее слово.
Неожиданно залаяли собаки во дворе, и томимый тревогой отец сказал тихо, подавленным
голосом и, очевидно, приготовившись ко всему: "Может быть, это они".
Жена схватила его за руку, но тотчас же отпустила ее, когда за воротами послышался
тихий стук.
- Это не Иофор и Антоний, - сказал Петр. - Они взяли с собой ключ.
Марфана подошла и прижалась к нему, а он высунулся из окна и крикнул:
- Кто стучится?
Собаки разлаялись так громко, что ни сенатор, ни обе женщины не могли расслышать
ответа, который как будто последовал тотчас же.
- Послушай-ка Аргуса, - сказала Дорофея, - так он воет только тогда, когда
приходишь домой ты или кто-нибудь из нас, или когда он чему-нибудь радуется.
Петр приложил пальцы к губам; раздался громкий, пронзительный свист, и когда собаки
замолчали, повинуясь его голосу, он опять крикнул во двор:
- Кто бы ты ни был, назовись сейчас же, тогда я отворю. Прошло несколько мгновений,
и сенатор хотел уже было повторить свой вопрос, как нежный голос за воротами ответил робко:
- Это я, Петр, я, Сирона.
Едва прозвучали эти слова среди ночной тишины, как Марфана отскочила от отца,
положившего ей руку на плечо, бросилась к двери, мигом сбежала по лестнице и очутилась у
ворот.
- Сирона, милая бедная Сирона! - крикнула девушка, отодвигая засов, и едва галлиянка
вошла в ворота, как она уже кинулась ей на шею и начала целовать и обнимать ее, точно
пропавшую и вновь найденную родную сестру.
Не давая сказать ей ни слова, Марфана взяла ее за руку и, осыпая слабо
сопротивляющуюся ласковыми словами, повела ее по лестнице в комнату.
Петр и Дорофея встретили ее на пороге, и Дорофея нежно обняла ее, поцеловала в лоб и
сказала:
- Бедная! Мы знаем, как мы тебя оскорбили, и постараемся загладить нашу вину.
И сенатор подошел к ней, взял ее за руку и также приветствовал ее сердечно, но несколько
сдержанно, потому что не знал еще, дошла ли до нее весть о смерти мужа.
Сирона не находила слов для ответа.
Сходя с горы и заблудившись в темноте, она ожидала, что ее прогонят, как отверженную.
Сандалии ее изорвались об острые камни и болтались лохмотьями на окровавленных ногах,
пышные волосы растрепал ночной ветер, а ее белая одежда походила на нищенское рубище,
потому что она изрезала ее, чтобы перевязать рану Поликарпа.
Уже много часов прошло с той минуты, как она оставила раненого, боясь за него и
опасаясь жестокой встречи со стороны его родителей.
Как дрожала от страха ее рука, когда она наконец решилась стукнуть железным молотком
в ворота сенатора; и вот ей открылись объятия отца, матери, сестры, вот перед нею опять
гостеприимно открылся точно родной дом!
Беспредельным умилением, невыразимою благодарностью исполнилось ее сердце, и,
громко заплакав, прижала она сложенные руки к груди.
Но только на несколько мгновений предалась она этому блаженному чувству, ибо без
Поликарпа не было ведь для нее счастья, и ради него ведь пустилась она в опасный ночной
путь.
Марфана опять нежно подошла к ней; но она отклонила ее ласково и сказала:
- Не теперь, моя милая. Я и то уже потеряла целый час, заблудившись в ущельях.
Готовься, Петр, тотчас же идти со мною на гору, потому что, только не пугайся, Дорофея,
главная опасность, сказал Павел, миновала, и если Поликарп...
- Ради Бога, ты знаешь, где он? - воскликнула Дорофея, и щеки ее покраснели, тогда
как Петр побледнел и, перебивая жену, спросил в тревожном волнении:
- Где Поликарп, и что с ним случилось?
- Приготовьтесь услышать нерадостную весть, - ответила Сирона, глядя с боязнью и
грустью на Петра и Дорофею, точно считая долгом извиниться в том, что не могла скрыть. -
Поликарп упал на камень и разбил себе голову. Сегодня утром, прежде чем уйти в крепость,
Павел принес его ко мне и просил ухаживать за ним. Я старательно смачивала его рану, и к
полудню он открыл глаза, узнал меня и сказал, что вы будете беспокоиться о нем. К ночи он
заснул, но, кажется, у него довольно сильный жар, и когда Павел вернулся, я тотчас же
собралась, чтобы успокоить вас и попросить у вас лекарства, потому что сейчас же должна
вернуться к нему.
Глубокое сострадание слышалось при ее рассказе в нежном звуке ее голоса, и слезы
навернулись у нее на глазах, пока она сообщала родителям о несчастии, случившемся с их
сыном.
Рассказ Сироны звучал для Петра и Дорофеи точно песнь о свидании и надежде, пропетая
певцом в черной одежде и с арфою, обвитою черным флером.
- Живее, живее, Марфана! - воскликнула Дорофея, и глаза ее заблистали. - Живее
приготовь корзину с перевязками! Лекарство я изготовлю сама!
Петр приблизился к Сироне и спросил ее тихо:
- Правда, что ему не хуже? Действительно можно надеяться на спасение, и Павел...
- Павел говорит, - прервала его Сирена, - что при хорошем уходе он поправится в
несколько недель.
- И ты можешь свести меня к нему?
- О я, я! - воскликнула галлиянка, ударив себя по лбу. - Мне, верно, уж не удастся
найти дорогу к нему; я не запомнила ни одной приметы. Но постой! До нас один отшельник из
Мемфиса, который умер несколько недель тому назад...
- Старик Серапион? - спросил сенатор.
- Да, да, так его звали! - воскликнула Сирона. - Ты знаешь его пещеру?
- Да откуда же мне знать? - возразил Петр. - Но, может быть, Агапит...
- Ключ, у которого я черпала воду для Поликарпа, Павел называл ключом Куропаток.
- Ключ Куропаток, - повторил сенатор, - знаю! - Глубоко вздохнув, схватил он
посох и крикнул Дорофее: - Приготовь лекарство, перевязки и лучшие носилки; дай также
факелы, а я зайду к соседу Магадону и попрошу у него нескольких рабов.
- Позволь мне пойти с тобой, - просила Марфана отца.
- Нет, нет, оставайся с матерью.
- Неужели ты думаешь, что я буду здесь ждать? - спросила Дорофея. - Я иду с вами.
- И здесь для тебя довольно дела, - возразил Петр, останавливая ее, - а идти ведь
придется скорым шагом.
- Я, конечно, только задержала бы вас, - сказала озабоченная мать с глубоким
вздохом, - но возьми с собой Марфану, у нее счастливая, легкая рука.
- Пусть будет по-твоему, - согласился сенатор и вышел. Пока мать и дочь суетились,
приготовляя все необходимое, они, однако, находили время обращаться неоднократно к Сироне
с ласковыми словами и разными вопросами; Марфана успела даже, не прерывая своей работы,
подать ей ужин; но утомленная Сирона едва прикоснулась к пище.
Когда же Марфана уложила в корзину лекарство и холстяные перевязки, два кувшина с
вином и с чистой водой, Сирона сказала:
- Теперь одолжи мне пару хороших сандалий, потому что мои совсем изорвались, а
босиком я не могу идти за мужчинами по острым камням.
Марфана только теперь заметила кровь на ноге своей подруги, сняла поспешно лампу со
стола, поставила ее на пол и воскликнула, став на колени и коснувшись рукою ее нежной белой
ноги, чтобы осмотреть повреждение на подошве:
- Боже мой, да тут три большие, глубокие раны! Сейчас же был принесен умывальник с
водой; Марфана тщательно омыла раны, и пока она опытною рукою перевязывала больную
ногу, Дорофея подошла к ним и сказала:
- Если бы Поликарп был уже здесь, этого полотна хватило бы, чтобы перевязать вас
обоих.
Нежный румянец вспыхнул на щеках Сироны, Дорофея испугалась своих собственных
слов, а Марфана пожала тайком руку галлиянки.
Когда перевязка была окончена, Сирона попробовала пройтись, но это далось ей так
трудно, что Петр, вернувшийся со своим другом Магадоном, его сыновьями и несколькими
рабами, запретил ей наотрез идти с ними на гору. Он был уверен, что найдет сына и без нее,
потому что один из людей соседа не раз носил старику Серапиону хлеб и масло и знал хорошо
его пещеру. Уже собираясь уходить, он шепнул жене несколько слов, подошел вместе с нею к
Сироне и спросил:
- Ты знаешь, что случилось с твоим мужем? Сирона кивнула:
- Я уже слышала все от Павла. Теперь я совсем покинута!
- Нисколько, - сказал Петр. - Под нашей кровлей ты найдешь защиту и любовь, как в
доме родного отца, если только захочешь у нас остаться. И благодарить не за что, потому что
мы глубоко в долгу перед тобой! До свидания, жена! Хорошо было бы, кабы Поликарп был уже
здесь и ты уже осмотрела бы его рану. Пойдем, Марфана, каждая минута дорога!
Когда Дорофея и Сирона остались вдвоем, первая сказала:
- Теперь я пойду и приготовлю для тебя постель, потому что ты, наверное, страшно
устала.
- Нет, нет, - просила Сирона, - я буду ждать вместе с тобой, я все равно не засну, пока
не узнаю, что с ним.
Эти слова были произнесены с такою живостью и теплотой, что дьяконисса с чувством
благодарности пожала руку молодой женщине. Вслед за тем она сказала:
- Я пока оставлю тебя в одиночестве; у меня так тяжело на сердце, что мне хотелось бы
помолиться о помощи для него и о бодрости и силе для меня самой.
- Возьми меня с собою, - сказала тихо Сирона. - В моей беде я открыла душу вашему
доброму, любвеобильному Богу, и не хочу более молиться иным богам. Уже одна мысль о Нем
подкрепляет и утешает меня, и если когда-либо, то именно в этот час я нуждаюсь в Его
милосердной помощи.
- Дитя мое, дочь моя! - воскликнула глубоко растроганная дьяконисса, наклонилась к
Сироне, поцеловала ее в лоб и в губы и повела за руку в свою уединенную спальню.
- Здесь я люблю молиться, - сказала она, - хотя здесь нет ни иконы, ни алтаря. Мой
Бог повсюду, Он везде со мною.
Обе женщины стали вместе на колени, и обе начали молиться одному Богу об одной и той
же милости не для себя, но для другого, и благодарили Бога в скорби: Сирона - за то, что
нашла в лице Дорофеи любящую мать, дьяконисса - за то, что нашла в лице Сироны милую
дочь.
ГЛАВА XXII
Павел сидел перед пещерой, в которой укрывались Сирона и Поликарп, и глядел, как
мало-помалу ослабевал свет факелов, спускавшихся с горы. Они освещали путь для раненого
ваятеля, которого несли в носилках матери к оазису, в сопровождении отца и сестры Марфаны.
"Еще какой-нибудь час, - думал анахорет, - и мать увидится с сыном, еще неделя, и
Поликарп встанет с постели, еще год, и только рубец от раны да, может быть, поцелуй в алые
губы галлиянки напомнит ему о вчерашнем дне. - Мне труднее забыть его. Лестница, которую
я сколачивал в продолжение долгих лет, по которой я рассчитывал взойти на небо и которая
казалась мне такою высокой и прочной, эта лестница разбита в куски, и разбила ее рука моей
собственной слабости. Кажется мне даже, что слабость эта имеет больше силы, чем то, что мы
обычно называем внутренней силой, ибо она разрушает в одну минуту то, что созидает
духовная сила. Вероятно, только слабостью я силен!
Павел вздрогнул от холода. На заре того утра, когда он взял на себя вину Ермия, он дал
обет никогда более не носить овечьей шубы, и тяжко страдало привыкшее к теплой одежде
тело, в котором за последние дни после невероятных усилий, бессонных ночей и волнений
кровь кипела с лихорадочным жаром. Дрожа, одернул он на себе свою изношенную рубаху и
пробормотал: "Я чувствую себя точно баран, которого остригли зимою. А голова опять горит,
точно я только что вынимал хлебы из печки. Ребенок мог бы повалить меня, и глаза мои так и
слипаются. Нет силы даже собраться с мыслями для молитвы, которая была бы мне так
необходима. Цель моя, без сомнения, истинная, но как только я думаю приблизиться к ней, моя
слабость вдруг удалит ее от меня, как ветер отклоняет от жаждущего Тантала ветвь с плодами.
От мира ушел я на эту гору, а мир все не оставлял меня и опутал своими сетями. Надо уйти
куда-нибудь в совершенно безлюдную пустыню, где я мог бы быть один, совершенно один, с
Господом и с самим собою! Там я, может быть, найду тот путь, который ищу, если только мое
"я" опять не испортит весь мой труд, это "я", которое всюду следует за мною и в котором
продолжает жить весь мир со всеми своими треволнениями. Кто, уходя в пустыню, не может
отрешиться от самого себя, тот не может оставаться один.
Павел глубоко вздохнул и продолжал размышлять.
"Как гордился я, когда принял от галла побои за Ермия! Потом я начал падать ниже и
ниже, точно пьяный с лестницы. И бедный Стефан пал, а был уже так близок к цели. У него
недостало силы простить врагу, а сенатор, который только что ушел от меня и безвинному сыну
которого я нанес тяжкую рану, дружески подал мне руку при прощании. Я видел ясно: он
простил меня от всего сердца. А этот Петр не удаляется от жизни и с утра до вечера занят
мирскими делами".
Не поднимая глаз, просидел Павел несколько минут в раздумье, потом продолжал,
рассуждая с самим собою:
- Как это рассказывал старик Серапион? В Фиваиде жил некогда отшельник, который
превосходил всех других в строгой добродетели и был уверен, что ведет совершенно
богоугодную жизнь. И вот раз во сне он услышал, что в Александрии живет человек, который
еще совершеннее его; имя этого человека Фабис, по ремеслу он сапожник и живет на Белой
улице, около гавани Кибот. Анахорет тотчас же отправился в столицу и отыскал этого
сапожника. Когда же он спросил его:
- Как ты служишь Господу? Какую жизнь ведешь ты? - тот ответил с удивлением:
"Я-то? Ах, Господи, я работаю с утра до вечера и забочусь о семье, и утром и вечером молюсь в
немногих словах за весь город!"
- Вот и Петр, кажется, такой Фабис; но ведь много путей ведет к Господу, и мы, и я...
Дрожь, пробежавшая по телу, опять прервала его рассуждения, и предрассветный холод
сделался так ощутим, что надо уже было развести огонь.
Пока он силился раздуть уголья, к нему подошел Ермий. От сопровождавших Поликарпа
он узнал, где найти Павла, и, пришедши теперь к другу, он схватил его за руку, на
...Закладка в соц.сетях
