Жанр: Электронное издание
Ebers3
...хвале, ни в порицании, когда дело касалось детей.
А в эту ночь!
После ее строгого приговора муж горячо обнял виноватого. Она не могла припомнить ни
одного случая, в котором сама отнеслась бы так строго, а муж так мягко и нежно к одному из
сыновей, и все-таки она настолько пересилила себя, что в присутствии Поликарпа не возразила
его отцу ни слова и молча вышла вместе с мужем из мастерской.
"Когда окажемся наедине в спальне, - подумала она, - я объясню ему как следует его
неправоту и потребую объяснений". Но она не исполнила своего намерения, чувствуя, что с
мужем происходило нечто такое, чего она не могла понять; недаром же после всего
случившегося, когда он с лампой в руке сходил по узкой лестнице, его строгие глаза сияли так
кротко и приветливо, его губы улыбались так счастливо!
Часто он говаривал, что она умеет читать в его душе как в открытой книге, но она не
скрывала от себя, что есть, однако, в этой книге страницы, смысла которых она не могла
постичь.
И странно!
Всегда она встречала такие непонятные для нее движения его души, когда дело касалось
идолов и языческих храмов, и всяких планов и произведений их сыновей.
Петр был же ведь тоже благочестивый сын благочестивого христианина; но дед его был
грек и язычник, и, верно, от него-то и осталось что-то такое в крови Петра, что страшило ее,
чего она никак не могла согласовать с наставлениями Агапита и чему она, однако, не
осмеливалась противиться, потому что несловоохотливый муж никогда не говорил так весело и
с таким самозабвением, как именно в тех случаях, когда представлялась возможность
беседовать об этих предметах с сыновьями и друзьями их, которые иногда посещали оазис.
Не могло же быть греховным то, от чего вот и теперь опять, именно в эту минуту, лицо ее
мужа так помолодело и преобразилось.
"Ну да, они мужчины, - сказала она про себя, - и в некоторых отношениях понимают
больше, чем мы, женщины. У старика, право, такой вид, как в день свадьбы! Поликарп -
вылитый отец, говорят все. А ведь вот стоит теперь только взглянуть на старика да припомнить
лицо мальчика, с каким он давеча объяснял мне, почему не мог воздержаться, чтобы не
изобразить Сирону, то надо признаться, что такого сходства я еще в жизнь свою не видала".
Петр пожелал ей ласково спокойной ночи и погасил лампу.
Она охотно сказала бы ему задушевное слово, потому что его веселый вид растрогал и
обрадовал ее; но это было бы уже слишком после того, что он сделал с нею на глазах сына в
мастерской.
В прежние годы случалось нередко, что они в случае какого-нибудь неудовольствия или
ссоры ложились спать, не примирившись друг с другом; но чем старше они становились, тем
реже это случалось, и давно уже полное согласие их супружеской жизни не омрачалось ни
малейшей тенью.
Когда они три года назад, после свадьбы старшего сына, стояли вместе у окна и глядели
на звездное небо, Петр подошел к ней поближе и сказал:
- Как эти небесные странники идут тихо и мирно каждый своим путем, никогда не
встречаясь и не сталкиваясь друг с другом! Часто, возвращаясь наедине домой с каменоломен
при их приветливом свете, я предавался в ночной тиши разным мыслям. Некогда, может быть,
все эти звезды носились в диком беспорядке. Одна пересекала путь другой, и многие, может
быть, сталкивались и разбивались вдребезги. Но вот Господь создал человека, и любовь
водворилась в мире, и небо и земля наполнились ею; звездам же Всевышний повелел светить
для нас ночью. А вот они начали искать себе определенные пути, сталкивались все реже и реже,
пока наконец и мельчайшая и быстрейшая из них не узнала в точности свой путь и свой час, и
пока в бесчисленном сонме небесных светил не водворилось полное согласие. Любовь и общая
цель совершили это чудо, ибо кто любит другого, тот не станет ему вредить, и кому надлежит
совершать какое-нибудь дело при помощи другого, тот не станет ему мешать и его
задерживать. Мы с тобою давно уже нашли для себя истинные пути, и любовь, а в особенности
общая обязанность освещать чистым светом путь детей, никогда не даст нам столкнуться.
Этих слов Дорофея никогда не забывала.
Она подумала о них и теперь, когда Петр так ласково протянул ей руку, и, подав ему
свою, она сказала:
- Ради общего мира забудем, что было; об одном только я не могу умолчать:
мягкосердечная слабость обыкновенно тебе не свойственна; но Поликарпа ты еще больше
испортишь.
- Оставь его, оставим его таким, каков он есть! - воскликнул Петр и поцеловал жену в
лоб. - Не странно ли, как мы поменялись ролями? Вчера еще ты просила меня обходиться с
ним помягче, а сегодня...
- Я строже тебя, - перебила его Дорофея. - Да и кто же мог подумать, что
седобородый старик вдруг откажется от обязанностей отца и судьи, и это ради какого-то
улыбающегося женского личика из глины? Точно как Исав от своего наследия ради чечевичной
похлебки.
- А кому могло бы прийти на ум, - заметил Петр, подлаживаясь под тон жены, - что
нежная мать, как ты, вдруг станет осуждать родного сына за то, что он старается восстановить
мир своей души, создавая такое произведение, которому мог бы позавидовать даже учитель
его?
- Да я уж заметила, - прервала его Дорофея. - Изображение Сирены привело тебя в
такой восторг, и ты видишь в этом произведении сына точно какое-то чудо! Я мало смыслю в
лепке и в ваянии и не хочу тебе противоречить; но если бы личико ее было менее красиво, и
если бы в произведении Поликарпа не было ничего особенного, разве от этого произошла бы
хоть малейшая перемена в том, что было дурного в его поступках и чувствах? Конечно, нет! Но
мужчины всегда вот таковы; они судят только по успеху.
- И это совершенно справедливо, - ответил Петр, - если только успех достигается не
играючи и забавляясь, а тяжким трудом и борьбой. У кого много есть, тому еще дастся, говорит
Писание, а чья душа щедрее одарена от Бога, чем души других, и кому помогают добрые духи
творить великие дела, тому прощается многое, чего даже милостивый судья не простил бы
человеку со скудными дарованиями, который трудится и бьется и все же не может создать
ничего порядочного. А ты будь опять ласкова с мальчиком! Знаешь ли ты, что предстоит
ожидать тебе от него в будущем? Ты сделала в жизни много добра и много кому помогла
умными советами, и я, и дети, и все жители нашего местечка никогда не забудем твоих заслуг;
но за то, что ты родила Поликарпа, я могу предсказать тебе благодарность лучших людей как
нашего времени, так и будущих веков!
- Ну, как же после этого говорить, - воскликнула Дорофея, - что именно матери
смотрят в четыре глаза на хорошие стороны своих детей! Если это верно, то у отцов, конечно,
имеется уже добрый десяток глаз, а у тебя, пожалуй, и целая сотня, как у того Аргуса, о
котором повествует языческая сказка... Но вот и Поликарп.
Петр пошел навстречу сыну и подал ему руку как-то не по-прежнему. Дорофее по крайней
мере показалось, как будто муж ее приветствует сына не как отец и господин, а как друг,
встретившийся с равноправным другом и товарищем.
Когда Поликарп обратился и к ней с приветом, она покраснела, потому что в душе ее
возникло опасение, что сын, вспоминая о вчерашнем вечере, должен считать ее несправедливой
и безрассудной.
Но вскоре к ней возвратилась ее обычная спокойная уверенность, потому что Поликарп
оказался таким же, как и всегда, и в глазах его она ясно прочла, что он смотрит на нее так же,
как смотрел и вчера, и всегда.
"Любовь, - подумала она, - не угасает от несправедливости, как огонь от воды. Она,
пожалуй, пылает с большей или меньшей яркостью, смотря по направлению и по силе ветра; но
погасить ее, конечно, ничто не может, и менее всего смерть".
Поликарп ходил на гору, и Дорофея совершенно успокоилась, когда он рассказал, с какой
целью.
Он уже давно собирался изваять Моисея, и с той минуты как отец ушел вчера от него, у
него не выходил из головы образ этого величественного, достойного мужа.
Ему казалось, что он нашел настоящий образец для своего произведения.
Он хотел и должен был забыться и сознавал, что может достигнуть этого только благодаря
какой-нибудь задаче, которая дала бы новое содержание для его обедневшей души.
Образ мощного, боговдохновенного вождя, которого он задумал изобразить, виделся еще
в неясных очертаниях перед его мысленным взором, и его невольно влекло к так называемому
месту "Беседы", которое посещалось многими богомольцами, потому что там, по преданию,
Господь беседовал с Моисеем.
Поликарп пробыл там довольно долго, потому что на этом месте, где некогда стоял Сам
Законодатель, надеялся скорее, чем где-либо, найти то, чего искал.
- И достиг ты своей цели? - спросил Петр. Поликарп только покачал головою.
- Ходи ты только почаще к тому святому месту, тогда и найдешь, чего ищешь, -
посоветовала Дорофея. - Начало никогда не дается легко. Попробуй-ка сейчас вылепить отца!
- Я давеча уже начал, - сказал Поликарп, - но еще не успел отдохнуть от вчерашней
ночи.
- Ты бледен, и у тебя тени под глазами! - воскликнула Дорофея озабоченным тоном. -
Пойди наверх и приляг. А я сейчас приду и принесу тебе кубок старого вина.
- Вот это будет ему кстати, - сказал Петр, сам же подумал: "Напиться из Леты было бы
для него еще полезнее".
Когда сенатор через час после того зашел в мастерскую сына, он нашел его спящим, а на
столе стоял нетронутый кубок вина.
Петр слегка коснулся ладонью сына и успокоился, увидя, что жара у него нет.
Затем он подошел тихонько к бюсту Сироны, поднял платок, покрывавший его, и
остановился, углубившись в созерцание.
Наконец, он опять прикрыл изваяние красавицы, отошел начал разглядывать разные
модели, расставленные на полке стены.
Маленькая женская фигурка сразу привлекла его внимание он всплеснул от удивления
руками, и Поликарп проснулся.
- Это изображение богини судьбы, это Тихе, - сказал Петр.
- Не сердись, отец, - просил Поликарп. - Ты знаешь ведь, что на руке статуи
императора, предназначенной для нового Константинополя, будет стоять фигура Тихе, вот я и
сделал попытку тоже изобразить эту богиню. Одежда и положение рук, кажется, удались мне,
но голова явно не удалась!
Петр, выслушавший его внимательно, взглянул невольно на голову Сироны, и Поликарп
последовал с удивлением и почти с испугом за этим взглядом.
Отец и сын поняли друг друга, и художник сказал:
- Об этом я тоже уже размышлял.
Потом он болезненно вздохнул и подумал: "Поистине, она богиня моей судьбы!"
Однако высказать эту мысль он не осмелился.
Петр слышал вздох юноши и воскликнул:
- Оставим это! Эта голова улыбается с задорной прелестью, а лик богини, которая
правит даже делами небожителей, строг и суров.
Тут Поликарп не мог уже удержаться и воскликнул:
- Да, отец, судьба страшна, и все же я изображу ее богиню с улыбкой на устах, потому
что это и ужасно в ней, что она правит не согласно строгим законам, а, улыбаясь, играет нами.
ГЛАВА XV
Стояло прекрасное утро. Не было ни облачка на небе, которое расстилалось над горою,
пустыней и оазисом, точно шатер из одноцветной синей шелковой ткани.
Как отрадно дышать на высоте этих гор чистым, легким, благорастворенным воздухом
пустыни, пока еще солнечные лучи не жгут сильнее, а тени от раскаленных порфировых
утесов и глыб не становятся все короче и короче, чтобы наконец совершенно исчезнуть.
С каким наслаждением дышала Сирона этим воздухом, выйдя после долгой ночи,
четвертой уже, из душной пещеры анахорета.
Павел сидел возле очага и так усердно углубился в какую-то резную работу, что даже не
услышал ее приближения.
"Добрый человек!" - подумала Сирона, увидя на огне дымящийся горшок и несколько
пальмовых ветвей, которые александриец воткнул в землю у входа в пещеру как прикрытие от
лучей восходящего солнца.
Она уже знала дорогу к ключу, из которого Павел напоил ее при первой встрече, и тихо
пошла к нему с красивым кувшинчиком из обожженной глины в руке.
Павел заметил ее теперь, но сделал вид, будто никого не видит и не слышит; он знал, что
она собирается там умыться и - как свойственно женщине - приукраситься по мере
возможности.
Сирона, возвратившись, была не менее свежа и мила, как в то утро, когда заметил ее
Ермий.
Тяжело было у Сироны на сердце, страх и горе томили ее, но сон и покой давно уже
изгладили на ее юношески-упругом теле все следы того ужасного дня бегства, и судьба,
которая иногда бывает особенно милостива к нам, именно когда кажется нам враждебной,
ниспослала ей маленькую заботу, чтобы избавить ее от больших забот.
Ямба тяжко заболела, и надо было полагать, что она не только сломала ножку, когда
Фебиций бросил ее об пол, но получила и какое-то внутреннее повреждение.
Резвое, веселое создание падало бессильно, пытаясь стать на ноги, а когда Сирона брала
ее на колени, чтобы приласкать и успокоить, собачка болезненно визжала и глядела на свою
госпожу так жалобно и печально. Она не хотела ни есть, ни пить, носик, обыкновенно такой
холодный, горел, и когда Сирона вышла из пещеры, Ямба осталась, тяжело дыша, лежать на
мягком шерстяном одеяле, которое Павел разложил на постели, и даже не взглянула ей вслед.
Прежде чем принести ей воды в кувшине, втором подарке своего заботливого хозяина,
Сирона обратилась к нему с ласковым приветом.
Павел поднял глаза от работы, поблагодарил молодую женщину и спросил, когда она
через несколько минут опять вышла из пещеры:
- Ну, что наша маленькая больная? Сирона пожала плечами и отвечала грустно:
- Не пила ничего и даже не узнала меня. Дышит так же тяжело, как и вчера вечером.
Какое горе, если собачка у меня издохнет!
Она едва договорила это от горестного волнения; Павел покачал укоризненно головой и
сказал:
- Грешно так печалиться из-за неразумного животного.
- Ямбу нельзя назвать неразумной, - возразила Сирона. - А если бы и так, что же мне
еще останется, если ее не будет? В доме отца, где все меня любили, выросла эта собачка. Я
получила ее, когда ей было всего несколько дней, и сама кормила ее молоком с губки. Сколько
раз бывало, когда щеночек завизжит, я вставала ночью босиком, чтобы покормить его. Оттого
эта собачка так и привязалась ко мне, точно ребенок, и не могла быть без меня. Никто не может
знать, что для кого дорого. Отец мой рассказывал, как один заключенный в тюрьме приручил
паука и находил в нем утешение. А разве можно эдакое гадкое, немое животное сравнить с
моей смышленой, хорошенькой собачкой? Нет у меня больше родины, и здесь, здесь все
считают меня способной на самое дурное дело, хотя я никогда никого не обидела, и одна только
Ямба меня и любила.
- Я мог бы назвать тебе Одного, Который любит всех с равной божественной
любовью, - прервал ее Павел.
- Такого я не хочу, - возразила Сирона. - Ямба не пойдет ни за кем, кроме меня. И что
мне от такой любви, которую пришлось бы делить со всем светом! Но ты, верно, думаешь о
распятом Боге христиан? Говорят, что Он добр и всем помогает, так говорит и Дорофея, но Он
ведь умер, я Его не вижу и не слышу и совсем не желаю такого, который оказывал бы мне
милость, но желала бы такого, для которого я могла бы что-нибудь значить, и для жизни и
счастья которого я была бы нужна.
Дрожь пробежала при этих словах по телу александрийца, и он подумал, взглянув на нее с
видом сожаления, но вместе с тем невольно любуясь ею: "Сатана был до своего падения
прекраснейшим из чистых духов, и он все еще имеет полную силу над этой женщиной. Много
еще надо ей пережить, пока она не созреет для спасения! Но все-таки у нее доброе сердце, и
она, конечно, еще не испорчена, хотя и согрешила".
Глаза Сироны встретились с его глазами, и она сказала со вздохом:
- Ты смотришь на меня с таким состраданием; если бы только Ямба выздоровела, и если
бы мне удалось добраться до Александрии, то, может быть, моя участь еще и переменилась бы
к лучшему.
Пока она так говорила, Павел встал, снял горшок с очага и сказал, подавая его своей
гостье:
- А пока пусть эта каша заменит тебе столичные удовольствия. Я рад, что она пришлась
тебе по вкусу. Но скажи мне теперь: подумала ли ты также, какие опасности грозят для
молодой беззащитной красавицы в том греховном греческом городе? Не лучше ли было бы тебе
взять на себя последствия твоей вины и возвратиться к Фебицию, с которым ты, к сожалению,
уже связана брачными узами?
При последних словах Сирона поставила горшок с кашей на землю и воскликнула,
вскочив быстро и в сильном волнении:
- Этому не бывать никогда, и в тот ужасный час, когда я сидела там внизу, изнемогая от
жажды, и приняла твои шаги за шаги Фебиция, боги показали мне, как спастись от него, и от
всякого, кто захотел бы заставить меня вернуться к нему! Я была в каком-то безумии, когда
кинулась к краю пропасти; но что я хотела сделать тогда в беспамятстве, то я теперь исполнила
бы с полным хладнокровием, и это так же верно, как верно то, что я надеюсь когда-нибудь
увидеться с моими родными в Арелате. Чем была я прежде и что сделал из меня Фебиций!
Жизнь казалась мне светлым садом с золотыми решетками и кристальными источниками, с
тенистыми деревьями, алыми цветами и голосистыми птичками, а он затмил мне свет и
помутил воды, и поломал цветы. Теперь все предо мною безмолвно и бесцветно, и если меня
поглотит бездна, то никто не заметит моего отсутствия и не пожалеет обо мне.
- Бедная женщина, - вздохнул Павел, - ты, верно, видела мало любви от мужа!
- Мало любви! - горько усмехнулась Сирона. - Фебиций и любовь! Вчера уже я
рассказывала ведь тебе, как жестоко он мучил меня после своих празднеств, когда бывал пьян
или когда приходил в себя после беспамятства. Но одно оскорбление он нанес мне, такое
оскорбление, которое порвало и последнюю, и без того уже непрочную связь между нами.
Никто еще не узнал этого от меня; даже Дорофея, хотя она иногда и укоряла меня, когда я
нехорошо отзывалась о муже. Ей-то хорошо говорить. Если бы я нашла такого мужа, как Петр,
то, может быть, и из меня вышла бы вторая Дорофея. Это какое-то чудо, которого я и сама не
понимаю, что я не испортилась до глубины души, живя с этим низким человеком, который,
который - к чему скрывать, - запутавшись в Риме в долги и надеясь на повышение по
службе, продал меня своему легату Квинтиллу. Он сам и привел этого старика, который уже
часто приставал ко мне, к нам в дом; но наша хозяйка, честная женщина, подслушала, как они
сговаривались, и мне все рассказала. Это так низко, так подло; одно воспоминание об этом
просто марает мне душу. Легат не купил удовольствия за свои денежки, Фебиций же не
согласился их возвратить, и ярость его против меня не знала пределов, когда он вскоре после
того стараниями обманутого старика был переведен сюда в оазис. Теперь ты все знаешь, и
теперь уж, конечно, не будешь мне больше советовать вернуться к этому человеку, с которым
меня связало несчастье! Послушай-ка, как моя бедная собачка стонет там! Верно, ей хочется ко
мне, а нет силы пошевельнуться.
Павел глядел с участием ей вслед, когда она скрылась в пещере, и ждал, скрестив руки, ее
возвращения.
Видеть он ничего не мог, потому что главная часть пещеры, где находилась постель
Сироны, соединялась под углом с длинным, узким выходом, точно коса с косовищем.
Сирона долго не выходила, и он слышал только время от времени, как она старалась
утешать больную собачку нежными словами.
Вдруг он вздрогнул, потому что Сирона вскрикнула громко и болезненно.
Верно, ласковый друг бедной женщины умирал, и она увидела в бледном полусвете
пещеры его помутившиеся глаза и почувствовала руками, как оцепенение смерти сковало его
гибкие члены. Он не решался войти в пещеру, но чувствовал, как на глаза его навернулись
слезы, и он охотно сказал бы ей слово утешения.
С заплаканными глазами вышла Сирона наконец из пещеры.
Павел не ошибся: она держала на руках труп маленькой Ямбы.
- Как мне жалко, - сказал Павел, - и как хороша была собачка!
Сирона кивнула, присела, сняла с собачки ошейник и сказала, не то себе, не то
обращаясь к Павлу:
- Этот ошейник вышивала маленькая Агнеса. Я сама научила ее вышивать, и вот ее
первая работа. - Она показала анахорету ошейник и прибавила: - Этот замочек из чистого
серебра, и его подарил мне отец. Он также любил мою веселую собачку. Не будет она больше
прыгать, бедненькая!
С грустью глядела она на труп. Наконец, как бы собравшись с силами, она сказала быстро:
- Я уйду отсюда! Ведь уже ничто не удерживает меня в этой пустыне, потому что дом
сенатора, где я провела столько счастливых часов и где все меня так любили, теперь для меня
закрыт уже по одной той причине, что он живет там. Если ты помог мне, действительно желая
добра, то отпусти меня сегодня же и помоги добраться до Александрии.
- Только не сегодня, ни в каком случае, - возразил Павел. - Сначала я должен узнать,
когда идет какое-нибудь судно в Клизму или Беренику, да кроме того, надо еще кое-что для
тебя приготовить. Но ты все еще не ответила на мой вопрос, что ты думаешь делать в
Александрии и на что там надеешься? Бедное дитя! Чем ты моложе и красивее...
- Я знаю все, что ты хочешь мне сказать, - перебила его Сирона. - Где мне ни
случалось бывать, везде я обращала на себя взоры мужчин, и когда я читала у них в глазах, что
нравлюсь им, это меня очень радовало, к чему скрывать? Многие также говорили мне льстивые
речи и присылали цветы, а от иных являлись ко мне в дом и какие-то старухи и уговаривали
меня, но если и случалось, что мне кто-нибудь и нравился более других, мне все-таки не стоило
ни малейшего труда отвечать им, как следовало.
- Пока Ермий не предложил тебе свою любовь, - подхватил Павел. - Он молодец с
виду...
- Он красивый неловкий парень, вот и все, - возразила Сирона. - Конечно, я
поступила очень необдуманно, что впустила его к себе; но и любой весталке нечего было бы
стыдиться той благосклонности, которую я ему оказала. Я не повинна ни в чем и такою же
неповинной хочу и остаться, чтобы, не краснея, предстать перед отцом, когда заработаю в
столице денег на этот далекий путь.
Павел взглянул ей в лицо с удивлением и почти с испугом.
Итак, он взял на себя вину, которая совсем даже и не существовала, и, может быть,
сенатор без его ложного признания не осудил бы Сирону так поспешно.
Точно ребенок, который взялся исправить попорченное изделие искусной работы и по
неловкости разбил его вдребезги, стоял анахорет перед молодой женщиной.
И при этом он нисколько не сомневался в истине ее слов; уже давно ему говорил тайный
голос, что эта женщина не может быть простой грешницей.
Он стоял, потупив взор и не говоря ни слова. Наконец он спросил ее как-то робко:
- Что же ты думаешь делать в столице?
- Поликарп говорит, - ответила она, - что там можно на всякую хорошую работу
найти покупателя, я умею очень хорошо ткать и вышивать золотом. Может быть, мне удастся
попасть куда-нибудь в дом, где есть дети, за которыми я охотно согласилась бы присматривать
днем. В свободные часы и по ночам я буду иногда работать за пяльцами, а когда накоплю денег,
то буду выжидать оказии уехать в Галлию к моим родным. Ты понимаешь, что я не могу
возвратиться к Фебицию, и ты можешь мне помочь.
- Охотно, и, может быть, гораздо лучше, чем ты думаешь, - ответил Павел. - Пока я не
могу еще дать тебе никакого объяснения, но ты можешь не только просить, но имеешь даже
полное право требовать, чтобы я тебя спас.
Она взглянула на него удивленно и вопросительно; он же продолжал:
- Дай мне сначала отнести и зарыть собаку. Я поставлю камень на ее могиле, чтобы тебе
знать, где она лежит. Иначе нельзя; нельзя оставить здесь труп! Возьми-ка вот эту вещицу! Я
давеча вырезал ее для тебя, потому что ты вчера еще жаловалась, что волосы у тебя путаются,
что у тебя нет гребня; вот я и попробовал вырезать тебе костяной гребень. У лавочника в оазисе
гребней нет, а я сам все равно что зверь пустыни, жалкий, неразумный зверь, которому ничего
подобного не нужно. Кажется, там упал камень! Так и есть, человеческие шаги. Иди поскорее в
пещеру и не шевелись там, пока я не позову тебя.
Сирона ушла, а Павел взял труп собаки на руки, чтобы спрятать его от приближающегося.
В нерешительности он оглядывался, отыскивая, куда бы спрятать собаку; но два зорких
глаза на высоте над ним уже заметили и его самого, и его легкую ношу, и не успел анахорет
еще хорошенько оглядеться, как направо от пещеры с утеса посыпались с грохотом камни и
вместе с ними какой-то человек спустился вниз, прыгая с безрассудной отвагой по уступам,
кинулся, не обращая внимания на предостережения анахорета, прямо к нему и крикнул, едва
переводя дух и вне себя от волнения:
- Это собака Сироны, я не ошибаюсь! Где ее госпожа? Говори сейчас же, где Сирона, я
должен знать это!
Стоя в притворе церкви, Павел часто видал сенатора и его семью на их местах вблизи
алтаря и с удивлением узнал в этом отважном прыгуне, который с растрепанными волосами и
пылающими глазами накинулся на него, как безумный, второго сына Петра, Поликарпа.
Ему было нелегко сохранить спокойствие и присутствие духа, ибо с того мгновения, как
узнал, что напрасно обвинял Сирону в тяжком грехе, ложно назвав самого себя ее сообщником,
он чувствовал мучительно-болезненную тоску, и точно какая-то свинцовая тяжесть мешала
быстроте его соображения.
Он пробормотал несколько непонятных слов, но противник его придавал, очевидно,
какое-то особенное значение своему вопросу, потому что схватил анахорета с яростной
запальчивостью за ворот рубахи и крикнул хриплым голосом:
- Где ты нашел собаку? Где...
Вдруг он остановился, отпустил александрийца, окинул его взором с головы до ног и
спросил тихо и медленно:
- Неужели? Не ты ли Павел, александриец? Анахорет кивнул...
Поликарп горько рассмеялся, прижал правую руку ко лбу и воскликнул самым
презрительным тоном отвращения:
- Итак, это правда! И из-за этакой противной образины! Но я не поверю, чтобы она даже
подала тебе руку, потому что от одного вида твоего уже можно замараться!
Сердце Павла стучало точно молотом в груди, и в ушах у него шум
...Закладка в соц.сетях
