Жанр: Электронное издание
Ebers3
...даже и не подозревала, что ей самой принадлежала значительная
доля в успехе этого произведения.
Любовь, соединяющая два сердца, походит на океан у Гомера, обтекающий весь круг
земли. Он в вечном движении и волнении. Где искать его начало, у этой или у той части света,
кто разрешит этот вопрос?
Дорофея водила Сирону с материнской гордостью в мастерскую сына.
Теперь Сирона подумала о ней и об ее муже и о доме его, над воротами которого была
высечена в камне надпись, которую она ежедневно видела из своей спальни.
Она не умела читать по-гречески, но сестра Поликарпа, Марфана, не раз объясняла ей
значение этой надписи.
"Предай пути твои Господу и уповай на милость Его", - гласило это изречение, и она
теперь не переставала повторять его про себя и рисовать в воображении прекрасные картины
будущего, которые принимали все более и более определенные очертания и более и более яркие
краски.
Она увидела себя в доме сенатора, соединенною с Поликарпом, дочерью Петра и
Дорофеи. Теперь она имела право на их детей, которые ее любили и были ей так дороги.
Она помогала дьякониссе при всех ее трудах и всегда вознаграждалась похвалой и
довольными взглядами.
В доме отца она уже научилась трудиться, и здесь она могла опять показать на деле, что
умеет. Поликарп смотрел на нее с удивлением и восторгом и говорил ей, что она так же
трудолюбива, как и прекрасна, и обещает сделаться со временем второй Дорофеей. Сирона шла
с ним в его мастерскую и приводила там в порядок все, что было разбросано, и сметала пыль, а
он следил взором за каждым ее движением и вдруг остановился перед нею и широко-широко
раскрыл свои объятия.
И она вздрогнула и прижала руки к лицу, и кинулась на его любвеобильную грудь, и с
горячими слезами хотела обвить руками шею дорогого мужа, как радостное сновидение вдруг
рассеялось, ибо внезапный отблеск света прорезал мрак пещеры, и вскоре после того она
услышала раскат грома, глухо донесшийся до нее из-за скалистых стен ее пристанища.
Окончательно вернувшись к действительности, начала она прислушиваться и вышла к
входу пещеры. Уже темнело, и из мрачных туч, обволакивавших вершины гор точно какими-то
огромными покрывалами из черной дымки, падали на землю тяжелые капли дождя.
Павла нигде не было видно, но у входа в пещеру стоял приготовленный для нее ужин.
Сирона ничего не ела с самого утра; теперь она попробовала было выпить молока, но
оказалось, что оно свернулось и прокисло.
Она довольствовалась кусочком хлеба и несколькими финиками. Когда же удары грома
стали следовать все быстрее и быстрее за молнией, и глубокий мрак стал надвигаться все более
и более, тогда ею овладел невыразимый страх, и она отодвинула в сторонку свой ужин и
подняла глаза к горе, зубцы вершины которой то совершенно скрывались во тьме ночи, то
вдруг, обливаясь морем пламени, выступали яснее, чем среди белого дня.
То молния с быстротою вихря рассекала точно зазубренным огненным лезвием черную
завесу туч, то гром раздавался, подобно звукам трубы, среди безмолвной пустыни и с грохотом,
треском и глухим гулом разносился и замирал между скалами.
Но вот луч молнии и удар грома точно разом низверглись с неба, и скала с пещерой
содрогнулась до самого основания.
Тогда Сирона, скорчившись и дрожа всем телом, забилась в глубь пещеры и вздрагивала
каждый раз, когда отблеск молнии пронизывал царивший в ней мрак.
Постепенно молния стала сверкать реже и реже, раскаты грома мало-помалу утратили
свою ужасающую силу и наконец совсем смолкли: буря унесла грозу далее к югу.
ГЛАВА XVII
В пещере было невероятно темно, и чем непрогляднее становилась окружающая ночь, тем
более и более возрастал ее страх.
Время от времени Сирона закрывала глаза, крепко-крепко, и тогда ей казалось, будто она
видит какой-то пурпурный отблеск, и как утопающий стремится к берегу, так она в этот час
тоскливо стремилась к свету.
При этом душу ее томили опасения разного рода.
Если Павел ее покинул и оставил на произвол судьбы? Если Поликарп, застигнутый
непогодой на горе, упал в темноте в какую-нибудь пропасть или убит молнией? Если скала,
нависшая над пещерой, сорвется от напора бури и завалит выход? Тогда она окажется заживо
погребенною и погибнет с голоду, не увидевшись с тем, кого любит, и не сказав ему, что вера в
нее его не обманула.
Измученная такими мыслями, Сирона наконец вскочила и выбралась ощупью на воздух,
потому что нестерпимо стало ей в глухом одиночестве и среди ужасающего мрака.
Сирона уже была у выхода, когда услышала шаги, приближавшиеся к пещере. Она опять
испугалась.
Кто мог решиться взбираться по скалам в этом непроглядном мраке?
Или Павел вернулся?
Или то был Поликарп, искавший ее?
Точно в каком-то опьянении прижала она обе руки к сердцу и готова была вскрикнуть, но
не осмелилась, и язык отказался ей служить.
В тревожном ожидании прислушивалась она к звуку шагов, которые приближались прямо
к ней.
Вот запоздалый путник разглядел во мраке ее белое платье и окликнул ее.
Им оказался Павел.
С облегченным сердцем вздохнула Сирона, узнав его голос, и ответила на его привет.
- В такую погоду, - сказал анахорет, - в пещере, я думаю, лучше, чем под открытым
небом, а что здесь на воздухе не очень-то приятно, это я испытал на себе.
- Но и здесь в пещере, - возразила Сирона, - было страшно. Я так боялась, оставшись
одна в этом ужасном мраке. И будь еще при мне моя собачка - все же было бы живое
существо...
- Я торопился, насколько мог, - прервал ее Павел. - По здешним тропинкам не
разгуляешься, как в Александрии по Канопской улице, а так как у меня не три шеи, подобно
Церберу, который сидит у ног Сераписа, то было бы, пожалуй, благоразумнее с моей стороны
не торопиться так на возвратном пути. Бурная птица проглотила все звезды, точно летающих
комариков, а старая-то гора этим так огорчилась, что слезы текли ручьями по ее каменным
щекам. Да и здесь мокро! Ступай-ка назад в пещеру, а я сложу в сухом проходе то, что принес
для тебя. Я с доброй вестью. Завтра вечером, как только стемнеет, мы отправляемся. Я нашел
судно, которое идет в Клизму, а оттуда я сам отвезу тебя в Александрию. Вот в этой шкуре ты
найдешь платье и покрывало, которые я добыл у одной амалекитянки. Чтобы Фебиций не напал
на твой след, тебе надо непременно перерядиться, не то народ в деревушке подумает, что сама
Афродита опять вышла из моря, и слух о явившейся среди них светло-русой красавице
скорехонько достигнет оазиса.
- Но мне кажется, что я здесь в совершенной безопасности, - возразила Сирона. - Я
так боюсь ехать по морю, а если бы нам и удалось благополучно добраться до Александрии, то
я все-таки не знаю...
- Заботу об устройстве тебя там я беру на себя, - перебил ее Павел с уверенностью,
которая показалась почти уже хвастливой и встревожила Сирону. - Ты, конечно, знаешь
басню про осла в львиной шкуре; но бывают и львы в ослиной или овечье шкуре, что, пожалуй,
одно и то же. Вчера еще ты рассказывала мне про великолепные дворцы, которые видела в
столице, и восхищалась счастьем их владельцев. И ты будешь жить в таких мраморных палатах
полновластной госпожой, а я добуду тебе рабов и носильщиков и колесницу с белыми мулами.
Ты не сомневайся, ибо если я что обещаю, то непременно и исполню. Дождь перестал, и я
попробую развести огонь. А, ты уже отужинала? Ну, так желаю тебе спокойной ночи. Утро
вечера мудренее.
Сирона слушала с удивлением, что насулил ей анахорет.
Как часто завидовала она людям, имевшим все то, что обещал теперь ее странный
покровитель; но она не находила в этом уже ни малейшей прелести, и с твердым намерением ни
в каком случае не следовать Павлу, к которому чувствовала уже некоторое недоверие, она
возразила, холодно ответив на его привет: - До завтрашнего вечера еще хватит времени
передумать обо всем.
Пока александриец с большим трудом разводил огонь, она опять осталась в одиночестве,
и опять ей стало страшно в темной пещере.
Она позвала Павла и сказала:
- Я так боюсь оставаться в этой темноте. Сегодня утром у тебя было еще немного масла
в кувшине... Не можешь ли ты сделать мне какую-нибудь лампадку? Мне, право, так страшно.
Павел сейчас же отыскал черепок, оторвал лоскуток от своей изношенной рубахи,
скрутив, положил его вместо фитиля в масло, зажег у своего мало-помалу разгорающегося огня
и подал Сироне этот более чем простой светильник, говоря:
- Послужить может; в Александрии же я позабочусь о лампах, которыми можно будет
полюбоваться и которые будут сделаны мастерами получше меня.
Сирона поставила светильник в расселину скалы в головах своей постели и улеглась.
Свет отгоняет ночью не только хищных зверей, но и страх от человека; и галлиянка
избавилась теперь при скудном свете от всех тревожных мыслей.
Ясно и спокойно обдумывала она свое положение и решилась покинуть пещеру и
довериться анахорету не иначе как увидевшись и переговорив с Поликарпом. Он же знал
теперь, где ее искать, и, верно, думала она, вернулся бы к ней, если бы гроза и беззвездная ночь
не лишили его возможности взобраться снова на гору.
"Завтра я опять увижу его и раскрою перед ним мое сердце, и дам ему прочесть в моей
душе как в развернутой книге, где он на каждой странице и строке найдет свое имя. Я скажу
ему также, что обращалась с молитвой к его "Доброму Пастырю", и как хорошо стало у меня
после этого на душе, и что я хочу сделаться христианкой, как его сестра Марфана и как его
мать. Дорофея, конечно, очень обрадуется, когда услышит это, и она уж верно не поверила, что
я дурная женщина, и она ведь всегда любила меня, так же как и дети, как и дети...
И толпа резвых малюток вдруг возникла в ее воображении; незаметно мысли Сироны
перешли в сновидения, и благодетельный сон коснулся нежной рукою ее сердца и разогнал из
ее души последнюю тень заботы.
Беспечно улыбаясь, дремала она, как ребенок, которого ангелы-хранители целуют в слегка
закрытые глаза, между тем как ее странный защитник то переворачивал дымящиеся головни в
своем сыром очаге и с раскрасневшимся лицом раздувал гаснущие уголья, то расхаживал
тревожно взад и вперед и, проходя мимо входа в пещеру, каждый раз останавливался, чтобы
кинуть тревожный взгляд на свет, выходящий оттуда, где отдыхала Сирона.
С той минуты как он бросил Поликарпа на землю, Павел еще ни разу не вспомнил о
ваятеле.
Он ни на одно мгновение не раскаивался в своем поступке, и мысль, что падение на
жесткий камень святой горы несравненно опаснее, чем падение на песок арены, совсем не
приходила ему в голову.
Такую острастку, думал он, тот нахал заслужил вполне. И разве он, Павел, который спас
Сироне жизнь и взял на себя обязанность защищать ее, не имел на нее больше прав?
Красота галлиянки произвела на него впечатление при первой же встрече; но ни одной
нечистой мысли не пробуждалось в нем, когда он любовался ею и с умилением прислушивался
к ее детским словам. И только уже пламенное излияние Поликарпа запало ему в душу, как
искры, которые быстро разожгли его ревность и опасение уступить Сирону другому в
неукротимое пламя.
Анахорет не хотел отдать эту женщину никому, он хотел и впредь заботиться о ней, чтобы
она была всем обязана ему и только ему одному! Поэтому, не медля ни минуты, отдался он
телом и душой приготовлениям к ее бегству.
Духота грозового воздуха, гром и молния, ливень и ночной мрак нисколько не помешали
ему, и пока он, измокнув, утомившись, подвергаясь опасности, прыгал и пробирался ощупью по
скалам, он думал только об одном, как бы вернее всего отвезти ее в Александрию и там
доставить ей все, что только может нравиться женщине.
Ничего, ровно ничего не требовал он для себя, и все, что он придумывал и соображал, все
относилось исключительно к тому, что можно предоставить ей.
Когда он устроил и зажег для нее лампадку, он подошел к ней поближе, и даже как будто
бы испугался, увидя красоту ее лица, освещенного трепетным светом огонька.
Вслед за тем она скрылась, и он остался один среди ночного мрака и под дождем.
Не находя покоя, бродил он взад и вперед, и томительная тоска и желание еще раз увидеть
ее лицо, освещенное лампадкой, и ее белую руку, протянувшуюся за ночником, начало все
сильнее и сильнее овладевать им и все более и более ускорять биение его сердца.
И каждый раз, когда Павел проходил мимо пещеры и замечал свет, в нем пробуждалось
неодолимое влечение подкрасться к ней и взглянуть на нее еще раз.
О молитве и бичевании, своих старых средствах против греховных мыслей, он уже не
думал; но зато упорно подыскивал причину, которая могла бы извинить его перед самим собою,
если бы он решился к ней войти.
И вот александриец вспомнил, что в пещере лежит овечья шкура, а ночь ведь холодна.
Несмотря на свой обет не носить более шубы, он решился зайти за этим одеянием, и если он
при этом увидит и ее, что же за беда?
Когда Павел вошел в проход, тайный голос увещевал его вернуться и этот же голос
говорил ему, что он сбился с истинного пути и крадется как вор; но тотчас же последовал и
извинительный ответ: "Это для того, чтобы не разбудить ее; ведь она же спит".
И после этого смолкло всякое дальнейшее сомнение, ибо он дошел уже до того места, где
у конца прохода открывалась та часть пещеры, в которой спала Сирона.
Она лежала на своей жесткой постели, объятая глубоким сном и очаровательно
прекрасная.
Глубокий мрак царил вокруг; слабый свет лампады освещал только малую часть жалкой
глухой пещеры; но голова, шея и руки Сироны, освещенные огоньком, точно сияли
собственным светом и как будто еще усиливали блеск слабого пламени.
Павел опустился на колени и, не смея дохнуть, обратил страстный и неподвижный взор на
спящую красавицу.
Сироне что-то снилось.
Обрамленная золотистыми локонами, голова ее покоилась на высокой подушке из травы,
а слегка раскрасневшееся лицо было обращено кверху. Полузакрытые губы тихо шевелились, а
вот шевельнулась и согнутая белая рука, покоившаяся в полном свете лампы у нее над головою.
"Она как будто говорит?" - спросил себя Павел и крепко прижался левым виском к
уступу скалы, словно хотел этим остановить свою все быстрее и быстрее бегущую кровь и
помешать ей излиться в его разгоряченный мозг.
Губы спящей снова зашевелились.
Итак, Сирона в самом деле говорила?
Не его ли она звала?
Этого не могло быть, так как она крепко спала; но Павлу хотелось так думать и верить, и
он подкрался к ней поближе, склонился над нею и, сам не смея вздохнуть, начал
прислушиваться к тихому, ровному дыханию, которое колебало ее грудь.
Не владея больше собою, он коснулся своими обросшими губами ее белой руки, которую
она отодвинула, однако не просыпаясь; вслед за тем его взор остановился на ее губах, на
полуприкрытых ими белоснежных зубах, и им овладело непреодолимое желание поцеловать
эти губы.
С трепетом наклонился он и был уже близок к исполнению своего желания, как вдруг
отшатнулся, точно испуганный каким-то внезапным явлением, и устремил глаза уже не на алые
губы спящей красавицы, а на ее руку, поднятую над головою.
Свет светильника отражался на золотом перстне, сверкавшем на пальце у Сироны, и ярко
освещал резной оникс, на котором изображена была богиня города Антиохии - Тихе с шаром
на голове и с рогом изобилия в руке.
При виде этого камня анахоретом овладело новое, необычайное волнение.
Дрожащими пальцами схватился он за грудь и нащупал под своей разорванной рубахой
маленький железный крестик и перстень, снятый им с похолодевшей руки матери Ермия. В этот
золотой перстень был вставлен оникс с совершенно таким же изображением, как у галлиянки.
Анахорет выпустил из рук тесемку со своею величайшей драгоценностью, схватился за
свои косматые волосы, тяжко простонал и повторил потом несколько раз, точно моля
прощения, имя Магдалины.
Вдруг он разбудил Сирону громким голосом и спросил настоятельно:
- От кого у тебя этот перстень?
- Фебиций подарил его мне, - ответила галлиянка. - Он говорил, что получил его
много лет тому назад в Антиохии в подарок и что это работа какого-то великого художника. Но
для меня он потерял всякую цену, и если он тебе нравится, то возьми его.
- Брось его, - воскликнул Павел, - он принесет тебе несчастье!
И вслед за тем анахорет поднялся, вышел с поникшей головой из пещеры, кинулся на
мокрые камни перед очагом и воскликнул:
- Магдалина, ты чистейшая! Из Гликеры ты сделалась святой мученицей и нашла путь в
Царствие Небесное; и для меня настал некогда день Дамаска, и я дерзнул назваться Павлом, а
теперь, а теперь?
В отчаянии ударил он себя в лоб и простонал:
- Все, все напрасно!
Низкие натуры только слегка затрагиваются той неизмеримо глубокой скорбью, которую
испытывает душа, отчаивающаяся в самой себе, но чем тяжелее поражает такое страдание
благородную натуру, тем вернее действует оно на нее силой своего просветления.
Павел уже не думал более о спящей красавице. Томимый жестокой душевной мукой,
лежал он на камнях, и мысль, что он боролся тщетно, не покидала его.
Когда он взял на себя и грех, и наказание, и позор Ермия, ему показалось было, что он уже
совершенно пребывает на пути Господа.
А теперь?
Он чувствовал себя подобно атлету, который на состязании в беге почти у самой цели
споткнулся о камень и упал на песок. "Бог взирает на помышления, не на дела, - бормотал
он. - Согрешил я с Сироной или нет - это безразлично. Когда я склонился над нею, тогда я
был всецело во власти лукавого, и вступил в союз с смертельным врагом Того, Кому отдался
телом и душою. К чему мне теперь это бегство от света и эта бесплодная жизнь в пустыне? Кто
все только удаляется от борьбы, тот, конечно, может хвалиться, что никогда не был побежден;
но разве можно такого назвать героем? Нет, кто посреди треволнений света не уклонится от
пути Господа, тому принадлежит пальма первенства, а я, я иду себе одиноко, и первой встречи
с каким-нибудь мальчиком и с женщиной, угрозы одного и красоты другой уже довольно,
чтобы заставить меня забыть мою цель и тотчас же отвлечь меня с прямого пути в болото зла.
Не так, не здесь найти мне то, к чему я стремлюсь! Но как же, но как же? Просвети меня,
Господи, и научи меня, что делать!"
Павел приподнялся и, став на колени, начал горячо молиться. Когда он, наконец, произнес
аминь, голова его горела и язык точно совсем иссох.
Тучи разошлись; только на западе висели еще над горизонтом черные массы. Время от
времени вспыхивали отдаленные молнии и освещали зубчатую вершину горы. Луна уже
взошла; круг ее, переходивший на ущерб, часто затемнялся густыми, быстро проносившимися
тучами. Ослепительные, яркие молнии, нежный свет и густой мрак чередовались точно с
какою-то тревожною быстротою, когда Павел, наконец, встал и начал спускаться к ключу,
чтобы напиться и охладить голову свежею водою.
Шагая с камня на камень, он повторял себе, что до начала новой жизни должен еще
наложить на себя покаяние, тяжкое покаяние. Но какое?
Вот он дошел до ключа, окруженного скалами, и наклонился к воде; но не успев еще
омочить губы, вдруг выпрямился, решившись не пить, именно потому, что чувствовал
страшную жажду.
Быстро, почти с какою-то горячностью отвернулся анахорет от ключа, и после этой
маленькой победы над самим собою у него стало немного легче на душе и бурное волнение
улеглось.
Ему не терпелось поскорее уйти из этой пустыни и со святой горы подальше куда-нибудь,
и он был готов хоть сейчас же бежать.
Но куда бежать? Это было безразлично; ведь он искал страдания, а страдание росло, как
сорная трава, по всем дорогам.
"От чего тебе спасаться?" - этот вопрос звучал в его душе, точно эхо, вызванное его
окликом. И ответа не пришлось долго ждать: "Ты сам и есть тот, от которого тебе надо бежать.
Твое собственное "я" и есть твой враг, и в какую пустыню ты бы ни скрылся, всюду оно
последует за тобою, и скорее ты избавишься от собственной тени, чем от него!"
Чувство полного бессилия вполне овладело им, и после тревожного волнения последних
часов он теперь совершенно упал духом.
Утомившись, ослабев, исполнившись отвращения к себе самому и к жизни, пустынник
опустился на камень и начал с полным спокойствием обдумывать события последних дней и
часов.
"Я превзошел в глупости всех глупцов, с которыми когда-либо встречался, - думал
он, - и при этом произвел такую путаницу, какой не исправить бы мне, будь я даже мудрецом,
а сделаться мудрецом для меня так же невозможно, как сделаться черепахой или фениксом. Я
раз как-то слышал рассказ про какого-то отшельника, который убил путника только для того,
чтобы исполнить заповедь, повелевающую погребать умерших. И я поступил совершенно так
же, как этот отшельник, ибо повергнул в бедствие невинную женщину и взял на себя
небывалый грех, чтобы избавить другого от горя и нести чужую вину. Чуть свет пойду в оазис и
признаюсь Петру и Агапиту во всем, что я наделал. Они накажут меня, и я со своей стороны
честно постараюсь снести без малейшего послабления, что они на меня возложат. Чем меньше я
буду щадить самого себя, тем скорее помилует меня вечный Судия".
Он встал, взглянул на звезды и, заметив по их положению, что утро уже близко, собрался
возвратиться к Сироне, которая теперь уже была для него только несчастной женщиной, перед
которой он был виноват во многом. Вдруг донесся до него громкий жалобный вскрик,
раздавшийся где-то поблизости.
Невольно он наклонился, чтобы поднять камень для защиты, и стал прислушиваться.
Он знал каждую скалу в окрестностях источника, и когда тот странный стон раздался
вторично, ему стало ясно, что звук доносится с места, где он часто сиживал; большая плита,
поддерживаемая толстым гранитным столбом, выдавалась там далеко над утесом и укрывала от
солнца даже в полдень, когда нигде нельзя было найти ни малейшего следа тени.
Может быть, какой-нибудь раненый зверь укрылся под этим навесом от дождя?
Осторожно пошел Павел вперед.
Вот стон раздался громче и болезненнее прежнего, и не было сомнения, это был человек.
Тотчас же бросив камень в сторону, анахорет опустился на колени и вскоре увидел на
сухих камнях под нависшею плитой, в самом отдаленном уголке, неподвижное человеческое
тело.
"Может быть, пастух, пораженный молнией", - подумал он, ощупывая руками кудрявую
голову и безжизненно опущенные сильные руки лежавшего.
Когда же он приподнял тело больного, продолжавшего тихо стонать, и прислонил его
головою к своей широкой груди, из волос несчастного пахнуло на него благовонием тонкого
масла, и страшное предчувствие проснулось в его душе.
- Поликарп! - воскликнул он, крепче обхватив руками стан больного, и названный этим
именем пошевельнулся и пробормотал несколько слов тихим голосом, но достаточно громко и
внятно для Павла, который понял теперь, что не ошибся в своем предположении.
Громко вскрикнув, поднял он обессилевшее тело юноши на руки и понес его бережно,
точно ребенка, к краю источника, у которого опустил свою благородную ношу на мокрую
траву.
Поликарп вздрогнул и раскрыл глаза.
Утро уже занималось, легкие облачка на восточном горизонте начали окаймляться
розовыми краями, и приближающийся день снял мрачный покров с окружающей природы.
Поликарп узнал анахорета, обмывавшего дрожащими руками рану на его затылке. Глаза
юноши сверкнули огнем, и с напряжением последнего остатка силы он оттолкнул своего
избавителя.
Павел не уклонился, но принял удар своей жертвы, точно привет или подарок, и подумал:
"Да, будь у тебя в руке кинжал, я и тогда не отстранился бы".
Рана художника была пугающе велика и глубока, но кровь запеклась в его густых волосах
и закрыла рану, точно плотная перевязка.
Вода, которой Павел обмыл затылок ваятеля, произвела новое кровотечение, и вследствие
усилия, с которым Поликарп оттолкнул своего врага, он впал в беспамятство.
Тусклый свет зари усилил еще более бледность бескровного лица, покоившегося с
помутившимися глазами на коленях анахорета.
"Он умирает", - пробормотал Павел в смертельном страхе и взглянул, едва переводя дух
и отыскивая помощи, в долину и на вершину горы.
Пылая в блеске зари, теряясь в свежем сияющем тумане, высилась перед ним
величественная громада горы, на которой Господь начертал на каменных скрижалях закон для
своего народа и для всех народов Земли, и Павлу показалось, точно он видит исполинскую
фигуру Моисея на высочайшей вершине горы, точно из его уст слышит строжайшую из всех
заповедей: "Не убей!" - и с грозной силой и подобно звуку меди поражают эти слова его слух.
Закрыв лицо руками, Павел держал с безмолвным отчаянием свою жертву на коленях.
Он закрыл глаза и не смел взглянуть ни на бледное лицо юноши, ни на гору, а медный
звук голоса, доносившегося с высоты, слышался все громче и громче, и, почти обезумев от
волнения, пустынник все только и слышал ту страшную заповедь: "Не убей", а затем другую:
"Не пожелай жены ближнего своего!" - и третью: "Не прелюбодействуй!" - и, наконец,
четвертую: "Да не будут у тебя иные боги, кроме меня!"
Кто согрешит против одной из этих заповедей, тот будет осужден, а он, он преступил все
четыре, преступил их на тернистом пути к спасению!
Внезапным диким движением вскинул он руки к небу и поднял, тяжело дыша, взоры к
горе.
Что это?
На вершине Синая, где находился наблюдательный пост фаранитской стражи, развевался
значок, показывавший, что неприятель приближается.
Павел не ошибся.
Придя ввиду близкой опасности в себя и собравшись с мыслями, он понял, что звук, все
еще доносившийся потрясающим голосом до его слуха, исходит от медной доски, в которую
бьет страж на горе, чтобы предостеречь жителей оазиса и анахоретов.
Неужели Ермий вернулся? Или блеммийцы его опередили? С какой стороны шли
полчища хищников? Что делать? Остаться ли здесь возле своей жертвы или спешить на помощь
к своим беззащитным товарищам?
В недоумении и в страхе глядел Павел на бледное лицо юноши, и глубокое, болезненное
сострадание исполнило его душу.
Как прекрасен был этот юноша, этот пышный цветок, сломленный его грубой рукою! И
эти темно-русы
...Закладка в соц.сетях
