Жанр: Электронное издание
Breton06
...рося ее руки. В первый раз
Манон просто расхохоталась.
- Скажи этому господину, что я не хочу расставаться с моими книгами ради
мужчины.
Но потом она начала злиться. Ее бесило, что она вызывает желание вопреки
своей воле. Она все время вспоминала
животное выражение лица молодого гравера, его дикие глаза, перекошенный рот и
чувствовала себя оскорбленной. Эта
интеллектуалка воспринимала брак как союз двух тонких умов, одинаково увлеченных
Плутархом, Вольтером и Жан-Жаком
Руссо и философствующих ночи напролет.
Предложение же ей делали молодые люди, не сказавшие с ней и пары слов,
значит, их намерения были неприличны...
Манон составила перечень своих требований, которые ее отец демонстрировал
разочарованным вздыхателям дочери.
Отвергнув всех молодых людей, пыла которых она опасалась, Манон подружилась
с несколькими воспитанными и
безобидными стариками. Шесть долгих лет она посещала только стариков, пробуждая
в них то, что, казалось, успокоилось
навсегда (правда, сама Манон об этом даже не подозревала).
Погруженная в философию, она совершенно не замечала, что у ее собеседников
как-то странно блестят глаза и дышат они
слишком порывисто при виде ее декольте...
Между тем ей следовало бы опасаться. С тех пор как умерла ее мать, госпожа
Флипон, шестидесятилетний отец пустился
в разгул и проводил время с гризетками Сент-Антуанского предместья.
Манон, конечно, не могла сравнить своего грубого неграмотного отца с
интеллектуальными собеседниками. Эта будущая
революционерка презирала простолюдинов, их невежество и вульгарные вкусы.
Однажды вечером ей пришлось убедиться в том, что и у великих умов есть свои
слабости. Один из ее друзей внезапно
положил руку ей чуть ниже талии, продолжая рассуждать о Боссюэ...
Правда, Манон не рассердилась: рука, перелиставшая столько книг, не могла
оскорбить ее.
И она простила дерзость.
Таким образом, когда в дверь господина Флипона постучал мужчина сорока двух
лет, выглядевший на все шестьдесят,
Манон была по-прежнему девственницей.
Этого человека звали Жан-Мари Ролан де ла Платьер.
Он был инспектором мануфактур в Амьене и, приехав в Париж по делам,
поспешил увидеться с Манон, об уме и знаниях
которой он столько слышал от друзей.
Они проговорили два часа, и господин Ролан был совершенно очарован, хотя
сам не мог решить, что ему понравилось
больше - эрудиция Манон или ее прекрасная грудь.
В конце концов он выбрал грудь и попросил разрешения вернуться.
Ролан пробыл в Париже пять месяцев, и Манон часто виделась со своим новым
обожателем. Вначале, он вел себя как
благородный отец, потом стал проявлять все большую нежность и наконец признался
в любви, процитировав Овидия и
аббата Делиля, что Манон достоинству оценила.
Любовь, подкрепленная авторитетом таких вел мыслителей, не могла оскорбить
ум интеллектуалки. И она не
воспротивилась этой страсти.
В свою очередь, девушка процитировала Расина, Гомера, Руссо и Буффлера,
призвала в свидетели Елену и Андромаху и
вообразила, что узнала наконец любовь.
4 февраля 1780 года Манон обвенчалась с Жаном Мари Роланом в церкви святого
Варфоломея.
Она была в восторге - соединились две родственных души.
Но вечером ее ждало жестокое разочарование: в тот момент, когда она уже
собралась затеять с мужем обсуждение "Новой
Элоизы", он предложил ей раздеться и совершенно недвусмысленно продемонстрировал
желание заняться тем, что Манон
считала уделом конюхов.
Она была шокирована, но покорно легла в супружескую постель.
Муж-инспектор в мгновение ока присоединился к ней и, обретя на какое-то
время пыл двадцатилетнего, проявил себя
весьма нежным мужем. Голова Манон была забита книжными идеями, и она имела
весьма смутное представление о том, чем
мужчина может заниматься с женщиной. Она была совершенно потрясена, поняв, что
все прочитанные ею прекрасные стихи
были сочинены только для того, чтобы выразить желание или сожаление о том акте,
который она сама находила неуместным
и лишним.
Она находила абсолютно необъяснимым тот факт, что утонченный, вполне
достойный мужчина получает удовольствие,
проделывая гимнастические упражнения с женщиной, которую уважает...
Она прямо пишет о своих чувствах в "Воспоминаниях":
"События первой брачной ночи, - признается Манон, - показались мне
невероятными и отвратительными..."
Госпожа Ролан осталась холодна, но подчинялась супружескому долгу, позволяя
мужу свободно пользоваться своим
восхитительным телом.
Они провели вместе много бурных ночей, и Манон, как верная и покорная жена,
пыталась разделить восторги мужа,
призывая на помощь древних авторов и классическую литературу. Увы! Ни тень
Брута, ни мудрость Цицеро на не
приобщили ее к плотским наслаждениям.
Тем не менее, через год она произвела на свет дочь, которую назвали
Евдорой.
В этот момент семья жила в Амьене. Они уехали оттуда в 1784 голу и
обосновались в городе Вильфраншсюр-Сон. Жизнь
Манон была все так же безрадостна: она проводила время, исправляя черновики
книги, которую писал ее муж, занимаясь
хозяйством, воспитывая дочь и сожалея о том прекрасном времени, когда все свое
время могла посвящать чтению...
Революция принесла ей счастливое избавление от скуки. Эта женщина с детства
восхищавшаяся античными республикам,
немедленно решила, что должна помочь установлению подобного строя в своей
стране, ведь он был так чудесно описан
Плутархом...
"Революция пришла и вдохновила нас, - пишет она в своих воспоминаниях. -
На, друзей всего человечества, обожателей
свободы. Мы надеялись, что она вдохнет новую жизнь в людей, уничтожит вопиющую
нищету того несчастного класса, о
судьбе которого мы так пеклись; мы встретили ее с восторгом".
14 июля 1789 года "ее грудь волновалась и трепетала", по словам Мишле.
Ролана избрали членом муниципального совета Лиона, а его жена оказалась в
первых рядах революционеров.
Манон сразу же удалось найти верный тон, побуждавший ее единомышленников к
действию. Вот что она писала в своих
пламенных посланиях начиная с 1790 года:
"Я жду от ваших секций решительных постановлений. Наши главные враги не за
границей, они засели в Национальном
собирании. Эти вечные комитеты стали гнусной игрушкой в руках предателей и
коррупционеров, безнаказанно интригующих
там".
В феврале 1791 года господина Ролана послали поручением в Учредительное
собрание. Манон, трепеща от волнения,
оставила дочь с кормилицей и последовала за ним.
В Париже она ходила на заседания, участвовала дискуссиях, писала письма,
статьи, памфлеты, в которых из
исключительно гуманных побуждении - призывала к гражданской воине.
"Брось свое перо в огонь, благородный Брут, и займись выращиванием салаталатука,
- писала она обраращаясь к Бриссо в
анонимном письме, опубликован ном "Новой Минервой". - Это все, что остается
честным гражданам, если только новое
всеобщее восстание не спасет нас от рабства. Двор водит нас за нос. Собрание
стало инструментом коррупции и тирании.
Гражданская война более не является несчастьем, она либо возродит нас, либо
уничтожит, раз свобода невозможна без
войны, не будем ее бояться..."
Ее заметили. Все члены Собрания восхищались этой прекрасной воительницей:
она была красноречива, как Марат, с
грудью богини...
У Манон появились обожатели.
Холодная, не знавшая любви женщина изменила ход событий, внеся смятение в
души многих революционеров своей
соблазнительной фигурой...
В марте 1792 года король поручил генералу Дюморье сформировать
министерство.
Он собирался назначить министром внутренних дел Дантона, но ему возражали
несколько политиков, совершенно
очарованных Манон.
- Дантон слишком груб, он недостоин такого поста. Здесь нужен человек
честный и уважаемый. Почему бы вам не сделать
министром Ролана? - Но его никто не знает, - возразил Дюморье.
- Это совершенно неважно. Завтра благодаря газетам народ узнает, что он
образован, неподкупен и предан Родине.
Генерал признал, что по сравнению с Роланом Дантон - просто невежа и
грубиян, и назначил депутата от Лиона
министром внутренних дел, "потому что многие видели в его жене воплощение гения
революции"
Поклонники Манон ликовали, зная, что молодая женщина сумеет взять в свои
руки управление министерством.
Несколько часов спустя Ролана предупредили, что Дюморье предлагает ему
портфель министра внутренних дел.
Манон была так возбуждена, что не спала всю ночь. Она придумывала различные
политические системы, мечтала, как
будет приговаривать к смерти контрреволюционеров... Она упивалась, представляя
себе Францию, уставленную виселицами,
думала, как будет пытать своих врагов, и придумывала для них новые ужасные
мучения. Молодая красивая женщина бредила
поджигательными речами, в ее голове рождались статьи, полные смертельных угроз,
призывов к убийствам и погромам; она
сочиняла кровавые песни, говоря себе, что судьба предназначила ей совершить
великие дела.
На рассвете она разбудила спокойно спавшего мужа, прокричав ему в самое
ухо:
- Соглашайся! Ты обязан согласиться!..
Перепуганный таким необычным пробуждением, господин Ролан даже подскочил на
кровати и пролепетал:
- Что, о чем это ты?
Поток демократических речей окончательно разбудил его, и в девять часов он
сообщил Дюморье, что согласен стать
министром внутренних дел.
Так госпожа Ролан начала через посредника управлять министерством...
Молодая женщина немедленно решила превратить Робеспьера в своего союзника.
Уверенная во всемогуществе своего
очарования и ума, она считала, что будет достаточно одной встречи, чтобы этот
человек упал к ее ногам. Холодность
Робеспьера бесконечно раздражала молодую женщину.
27 марта госпожа Ролан написала ему записку, достойную пера гнусной
выскочки.
"Я пробуду еще некоторое время в "Английской гостинице"; в обеденное время
вы меня легко застанете. Я все так же
проста в обращении, хотя и имею несчастье быть теперь женой министра, и никто не
сможет упрекнуть меня за высокомерие.
Я надеюсь послужить благу Родины лишь просвещенными методами и мудрыми речами
наших лучших патриотов: вы для
меня первый среди них. Поторопитесь же, я жажду вас видеть и выразить вам мои
лучшие чувства".
Эта манера выражаться: "Я жена министра, но я все так же проста с теми, кто
ничего из себя не представляет", -
чрезвычайно не понравилась Робеспьеру.
Однако в начале апреля он все-таки встретился с Манон, попросив о свидании.
Она приняла его, была сама любезность, кокетничала, цитировала Ювенала,
Тацита, Руссо, Эпиктета, рассуждала обо всем
сразу, говорила парадоксами, острила, а Максимильен холодно наблюдал за ней. Он
был взбешен: эта женщина, пытавшаяся
всеми способами доказать, что умна, довела его до белого каления.
И тогда госпожа Ролан заговорила о том, что волновало ее больше всего, - о
войне. С тех пор как вся Европа собирала
армии для борьбы с революционной Францией, Манон, подобно Теруань де Мерикур,
мечтала, чтобы вся нация кинулась к
границам и ввязалась в грандиозную бойню.
Робеспьер был противником, войны, он считал, что она может помешать
окончательной победе революции. Госпожа
Ролан знала об этом и надеялась смутить его, пустив в ход хитрость. Манон
заговорила с ним о "долге, обязывающем
каждого честного гражданина соблюдать конституцию, основываясь на воле народа".
Потом, устремив свои прекрасные глаза на Робеспьера, сказала с улыбкой:
- Разве конституция не предусматривает войну?
Ответ Робеспьера прозвучал как гром среди ясного неба:
- Люди, интригующие с двором, хотят этой войны, она даст им возможность
предать нацию!
Манон не ожидала подобной реакции и была совершенно обескуражена.
- Так что же, мсье, тот, кто с вами не согласен, не может быть настоящим
гражданином?
Робеспьер не стал даже отвечать на этот вопрос и продолжил сухим тоном:
- И любой из них мой смертельный враг!
Расстались они очень холодно. На этот раз ум госпожи Ролан потерпел
неудачу, чем она была немало раздосадована...
На следующий день в своей знаменитой речи Робеспьер обвинил друзей госпожи
Ролан в подозрительных интригах с
королевским окружением.
Помимо гражданской войны и войны с европейскими армиями, Манон вела свою
собственную войну с Неподкупным...
ТРУАНЬ ДЕ МЕРИКУР ФОРМИРУЕТ БАТАЛЬОНЫ АМАЗОНОК
У них были пики, но не было сердца.
Поль ЛЕКУР
Пока вдохновительница жирондистов с тайной радостью подталкивала Францию к
ужасному конфликту, другая женщина
пыталась возбудить мужчину, ничуть в этом не нуждавшегося.
Марат по-прежнему жил в маленькой квартире Симоны Эврар на улице СентОноре.
Природная агрессивность молодой
женщины проглядывала в статьях журналиста.
Долгие месяцы они были счастливы: он придумывал свои кровожадные тексты, а
она стряпала обильные рагу. Увы! В
конце декабря 1791 года их покой был вновь потревожен.
- Париж не надежен, - сказал Марат Симоне. - Я уеду в Англию и буду
посылать статьи оттуда.
Добравшись до Лондона, Марат почувствовал себя в безопасности и начал
писать статьи в невероятно резком тоне,
которые его друзья переправляли Симоне Эврар.
Она относила их в типографию, и "Друг народа" продолжал внушать парижанам
не слишком милосердные по отношению
к ближнему идеи...
"Нападайте на тех, у кого есть кареты, лакеи, шелковые камзолы, - писал
журналист. - Вы можете быть уверены, что это
аристократы. Убивайте их! И требовал двести семьдесят три тысячи голов, "чтобы
обеспечить французам свободу"...
Когда кто-то заметил, что во время этих систематических убийств могут
пострадать невинные люди, он ответил, с
беззастенчивостью, странной для "Друга народа": "Не важно, если из ста убитых
десять окажутся патриотами! Это не такой
уж и большой процент..."
Чтобы быть уверенным, что его советам следуют, Марат требовал от "народных
судей" изготовления "в огромных
количествах надежных ножей с коротким, хорошо наточенным лезвием", чтобы
граждане могли доказать свой патриотизм,
убивая каждого подозрительного.
Очень неосторожное предложение с его стороны, нужно это признать...
К счастью, через несколько недель у Марата кончились деньги, и "Друг
народа" перестал выходить. В начале марта он
вернулся в Париж, чтобы попытаться достать денег. Никто не осмеливался
сотрудничать с ним в его кровавом деле - даже
деньгами, - и Симона Эврар в порыве любовного и патриотического благородства
отдала ему все свои сбережения.
Послушаем, что пишет об этом биограф Марата Шевремон: "Вот факты: Марат,
тайно вернувшийся во Францию и
укрывшийся в доме № 243 по улице Сент-Оноре у сестер Эврар, писал письма
Робеспьеру и Шабо, в которых просил
уговорить патриотические общества возобновить выпуск "Друга народа", как это
решил Клуб кордельеров. Не желая
злоупотреблять гостеприимством приютившей его семьи Эврар, Марат спрятался у
Жака Ру. Проходят дни, потом недели, но
выпуск газеты так и не возобновлен, несмотря на добрую волю патриотических
обществ. Симона поняла: мало обычной
преданности, нужна преданность абсолютная, чтобы защитник народа смог выполнять
свою важнейшую работу. Ну что же, -
сказала она себе, - я разделю его лишения, буду страдать вместе с ним,
подвергаться тем же опасностям, помогу пережить
презрение, которым обливают его враги. Симона возвращает несчастного изгнанника,
предоставляет ему надежное убежище,
заставляет принять оставшиеся у нее деньги и, забыв обо всех предрассудках,
посвящает своему другу, защитнику народа,
отдых, репутацию и даже жизнь".
Так, после четырехмесячного перерыва благодаря стараниям Симоны Эврар 12
апреля вышел очередной номер "Друга
народа", и парижан снова стали ежедневно подстрекать к убийствам. Очаровательная
подруга Марата не только не
сдерживала его, напротив она жаждала крови так же, как он, вдохновляя его на все
более жестокие призывы.
Именно эти безрассудные писания и привели к страшным сентябрьским
погромам...
Весной 1792 года Людовик XVI, просивший иностранные державы отвести войска
от границ Франции, получил
обескураживший его отказ.
Разочарованный король последовал совету Бриссотена и 20 апреля торжественно
объявил войну императору Австрии.
Госпожа Ролан ликовала, а Теруань де Мерикур впала в транс, увидев
возможность реализовать свои великие замыслы.
Она металась между предместьем Сент-Оноре и Тюильри, Клубом кордельеров и Шайо,
организуя эскадрон амазонок,
которые должны были сражаться за свободу бок о бок с мужчинами...
Множество восторженных женщин явились под команду прекрасной воительницы,
которая вскоре представила
ходатайство в Законодательное собрание. Оно гласило:
"Господа,
Мы надеемся получить, опираясь на закон и справедливость:
1. Разрешение вооружиться пиками, пистолетами, саблями и даже ружьями для
тех, кто будет в состоянии с ними
справиться. Мы обязуемся исполнять все полицейские предписания.
2. Разрешение собираться по праздникам и воскресеньям на поле Федерации или
в других подходящих местах, чтобы
упражняться, в обращении с вышеперечисленным оружием" "Примеру Теруань
немедленно последовали две другие
неуравновешенные особы - Роза Лакомб и Олимпия де Гуж, организовавшие клубы
гражданок. Эти роялистки создали
женский контрреволюционный клуб, утверждая, причем совершенно серьезно, что
"корсет может укрепить благородную
душу"! Многие теологи наверняка благодарили их за эту идею; им не приходило в
голову искать душу там!".
Депутаты были восхищены, что могут потрафить Теруань, и немедленно дали
разрешение. Пламенная люксембуржка
немедленно вручила знамя женщинам из Сент-Антуанского предместья. Она не смогла
сдержать красноречия и говорила
целый час. Вот отрывок ее феминистского выступления:
"Француженки, будем достойны своей судьбы! Разобьем наши кандалы! Пора
наконец женщинам отбросить постыдную
никчемность, куда их загнали невежество, гордыня и несправедливость мужчин.
Вернемся в то время, когда галльские
женщины и гордые подруги германцев заседали в собраниях и сражались рядом с
мужьями против врагов свободы.
Француженки, в наших жилах течет та же кровь! То, что мы совершили 5 и 6 октября
в Версале, а потом и в других местах,
доказывает, что нам не чуждо великодушие. Воспрянем же духом - если мы хотим
сохранить свободу, нужно быть готовыми
к великим подвигам..."
Этот трескучий напыщенный стиль - парламентский стиль - произвел должное
впечатление на женщин Сент-Антуанского
предместья, они потрясали пиками и выкрикивали смертельные угрозы в адрес
какого-то непонятного врага.
Все эти воинственные особы не замедлили продемонстрировать свои
способности. Не на полях сражений, где их пыл
быстро погасили бы, нет, гораздо менее героическим образом, в Париже....
В начале июня 1792 года госпожа Ролан, все время подталкивавшая мужа к
борьбе с королевской властью, решила
написать письмо Людовику XVI, "чтобы напомнить ему о его обязанностях".
Трепещущей рукой она составила
высокомерное послание, подписала его фамилией Ролан и заставила мужа отправить
письмо в Тюильри.
Результат не заставил себя долго ждать: на следующий день Ролан перестал
быть министром.
Манон, мечтавшая лишь о синяках и шишках, быстро сообразила, какую выгоду
можно извлечь из этой отставки.
- Прекрасно! - воскликнула она. - Ты прочтешь свое письмо в Собрании.
Ролан обожал свою жену; он поднялся на трибуну и зачитал депутатам
блестящую прозу Манон. Эффект был
потрясающим. Популярность экс-министра росла день ото дня и стала равна славе
Неккера.
Наэлектризованный парижский люд вдохновлялся теперь лишь одной идеей:
прогнать короля, отставившего такого
блестящего министра.
20 июня Собрание узнало, что армия Дюморье потерпела поражение в
Нидерландах. Депутаты потеряли голову и
объявили, что Родина в опасности. Парижане, возбужденные слухами о том, что
король, тайно сносившийся с врагами,
виновен в этой неудаче (слухи умело распускались агитаторами), вооружились
пиками и отправились маршем на Тюильри...
Во главе колонны шли члены женского клуба Теруань де Мерикур. Они вопили:
"Да здравствует нация!", горланили "Са
ира", "потрясали ножами, безумно вращая глазами" "Поль Лекур. Женщины и
революция, 1892.".
Гвардейцы, охранявшие Тюильри, были мгновенно убиты, и толпа ворвалась во
дворец. Попутно женщины" во все
времена и при любых режимах обожавшие безделушки, отрезали уши у убитых ими
солдат и прикалывали вместо кокарды на
свои чепчики...
Разломав мебель, вспоров кресла, изодрав ковры, харкая на картины, чернь
ворвалась в салон, где находился Людовик
XVI. Подталкиваемый и оскорбляемый разъяренными мегерами, король влез на стол, и
на него натянули красный колпак,
придуманный якобинцами "В толпе было два молодых артиллерийских офицера. В тот
момент, когда показался окруженный
толпой король во фригийском колпаке, тот, что был пониже, воскликнул, с сильным
южным акцентом: как пропустили этих
мерзавцев! Нужно было уничтожить пять-шесть сотен из пушки, а остальные сами
убежали бы... Его звали Наполеон
Бонапарт... (Воспоминания де Бурьена.)".
На этот раз монархия была растоптана.
Вечером Теруань отпраздновала победу силы на своей широкой кровати с
несколькими доблестными гражданами. На
рассвете они уснули вповалку на ковре, утомленные любовными упражнениями, а
Теруань, впавшая в эротическое безумие,
позвала к себе семерых денщиков, работавших у нее под окном. Любезные рабочие
оказали ей маленькую услугу, о которой
она просила, и, насвистывая, вернулись на свои лестницы. Только после этого
Теруань наконец заснула, ей снились сны о
единой, неделимой и процветающей республике.
Когда эти события стали известны в Брюсселе, Ферзен погрузился в пучину
отчаяния. В первый раз он спросил себя,
удастся ли ему пробудить европейских монархов, не поздно ли... Именно в этот
момент, мучимый тысячей неразрешимых
вопросов, он получил письмо королевы, написанное 21-го числа, - оно шло к нему 4
дня.
"Не терзайтесь мыслями обо мне. Верьте, что мужество всегда побеждает.
Решение, которое мы приняли, позволит нам
дождаться - я в это верю - помощи и спасения. Эти недели очень длинны, их трудно
пережить, и я не осмеливаюсь больше
писать вам. Прощайте, поторопите, если сможете, помощь, обещающую нам
избавление".
В конце она приписала симпатическими чернилами:
"Я еще существую, но это чудо. День 20-го был ужасен".
С этого момента единственным и постоянным занятием Ферзена стало добиваться
скорейшей помощи. Вот что он написал
любимой женщине 26 июня:
"Боже, какие муки мне причиняет положение, в котором вы оказались! Моя душа
мучительно оскорблена. Постарайтесь
остаться в Париже, и помощь придет. Король Пруссии решился, надейтесь на него".
Доверяя любимому человеку, королева воспряла духом...
Между тем положение французских монархов в Тюильри было сложным. Вот что
писал Ферзен своей сестре графине де
Липер;
"В Париже дела обстоят по-прежнему, я не знаю ни минуты покоя, беспокоясь
за жизнь короля и королевы. Бунтовщики
не скрывают своих намерений и угрожают дворцу. Их величества не могут ни выйти
вместе, ни даже спать одновременно.
Они отдыхают по очереди, боясь, что к ним ворвутся эти каннибалы. Я в ужасе их
положение ужасно, особенно для тех, кто,
подобна мне, знает детали".
К счастью, между этими двумя людьми, которых история назовет "ущемленными
любовниками", сохранилась связь.
В течение долгих недель благодаря экономке Элеоноры Салливан МарияАнтуанетта
и Ферзен переписывались, не
вызывая ни малейшего подозрения у революционеров.
Письма покидали Тюильри и попадали во дворец в коробках с сухими
бисквитами. Для большей надежности письма были
зашифрованы, а самое важное писалось между строчками симпатическими чернилами.
Волнующий диалог установился между двумя разлученными возлюбленными,
несмотря на мятеж, убийства и лужи крови.
3 июля Мария-Антуанетта, знавшая, что любимый пытается спасти ее, написала ему
записку, полную надежды:
"Я полна мужества, что-то говорит мне, что скоро мы будем счастливы, будем
спасены... Продолжайте настаивать, время
не терпит. Прощайте".
Потом она приписала еще одну, очень трогательную фразу:
"Когда же мы сможем спокойно увидеться?"
Как бы невероятно это ни было, им казалось, что момент этот близок. Ферзен,
добившийся наконец поддержки пруссаков
и австрийцев, уже видел, как объединенные армии входят в Париж.
В июле королева получила от Акселя письмо, в котором он сообщал ей план
Брансвика.
"Он идет прямо на Париж, оставляя на границах войска, чтобы помешать
противнику сопротивляться..."
Немного позже Аксель подтверждает ей:
"Мы делаем все возможное: приход пруссаков не за горами, в первых числах
августа можно будет начать".
Получив эти письма, Мария-Антуанетта могла мечтать о том дне, когда она
вновь станет королевой Франции и сможет
отблагодарить своего спасителя. В "Воспоминаниях" госпожи Кампан мы находим
отголоски этих иллюзий.
Вспоминая заточение в Тюильри, компаньонка королевы пишет: "Просыпаясь на
рассвете, она (Мария-Антуанетта) не
позволяла закрывать ни ставни, ни жалюзи, чтобы длинные бессонные ночи не были
столь мучительны.
Однажды, в середине ночи, глядя на луну, заливавшую своим светом комнату,
она сказала мне, что уже через месяц будет
смотреть на луну, избавившись от цепей, король тоже будет свободен.
Она сообщила мне, что скоро их освободят, но самые близкие к монархам люди
расходятся в одном, очень тревожном
моменте: одни обещают полный успех, а другие указывают на существующие
опасности, считая их непреодолимыми.
Королева рассказала мне, что знает, каким маршрутом продвигаются принцы и король
Пруссии; знает, когда они будут в
Вердене, что начнется осада Льежа..."
Мария-Антуанетта, конечно, не слушала советников пессимистов. Она
совершенно доверяла Ферзену, считая, что его
любовь может сотворить чудо.
Увы! Именно она и погубит монархов...
В середине июля Брансвик опубликовал очень резкий манифест от имени
объединенных сил, в котором на Париж и всю
Францию возлагалась ответственность за жизнь королевских особ.
Вот отрывок из этого манифеста:
"Любой национальный гвардеец, взявший в руки оружие,
...Закладка в соц.сетях
