Жанр: Электронное издание
Breton06
....
Чтобы удовлетворять такой темперамент, требовалось немалое состояние, а у
бедолаги актера его не было. Поэтому он
старался раздобыть деньги всеми средствами. Революция, которую возвещал во все
горло его сосед Дантон, показалась ему
нежданной удачей. Он понял, что, употребив немного ловкости, лицемерия и
бесчестности, - а уж этого добра у него было в
избытке, - он сможет осуществить свои самые смелые мечты. Терять ему было
нечего, и он надеялся, воспользовавшись
смутным временем, разбогатеть, поставить свои пьесы, стать знаменитым и завести
множество любовниц, которых требовал
его неуемный темперамент...
В конце 1789 года он записался в секцию кордельеров, куда уже входили
Марат, Шометт, Эбер, будущий отец Дюшен и
немец Анахарсис Клоц. В начале 1790 года он был уже секретарем Дантона. Его
политическая карьера началась.
Он немедленно принялся интриговать, связался с подозрительными личностями и
стал извлекать выгоду из всех связей
будущего трибуна. "Его жизнь жалкого комедианта, - пишет Руссель, - толкала его
на то, чтобы все попробовать, на все
осмелиться. Для него мир был просто огромным театром, в котором он пытался
сорвать аплодисменты. Он без малейшего
стыда готовился стать худшим образчиком бесчестного политикана" "Руссель
д'Эпиналь. Любовная переписка Фабра
д'Эгнтина, 1796".
Как все политики подобного толка. Фабр д'Эглантин пользовался привилегиями
власти, чтобы укладывать в свою постель
женщин, а Францию поставить в затруднительное положение.
ФЕРЗЕН И ЕГО ЛЮБОВНИЦА ХОТЯТ СПАСТИ КОРОЛЕВУ
Подруги наших друзей - наши подруги...
В начале 1790 года некоторые депутаты Учредительного собрания собирались в
клубах, добрый народ, жертва нанятых
агитаторов-провокаторов, вздергивал на фонарь любого, кто отказывался кричать:
"Да здравствует нация!", а несчастные
монархи страдали в Тюильри. После того как они вернулись из Версаля, за ними все
время следили. Вскоре они стали
пленниками в собственной столице, и Ферзен горько сожалел, что они отказались
бежать в Мец, как им предлагали.
Оскорбления, которыми ежедневно осыпал Марию-Антуанетту обезумевший народ,
заставляли ее жестоко страдать.
"Влюбляясь все сильнее, - пишет Леон Фине, - он безумно страдал, видя, как
оскорбляют и обливают грязью существо, в
котором состоял смысл его существования".
Весной он почти каждый день писал своей сестре Софье трогательные письма о
королеве. Вот несколько отрывков из
этих-писем, дающих ясное представление о состоянии его души:
"Я теперь не так несчастлив, потому что вижу иногда моего дорогого друга и
забываю на время о ее бедственном
положении. Бедная женщина? Она просто ангел, меня поражают ее выдержка, мужество
и чуткость; никто не умеет любить
так, как она...
(10 апреля)
Она заслуживает самых лучших чувств. Это самое совершенное создание на
свете. Ее безупречное поведение завоевало ей
любовь всего мира, все поют ей хвалу. Вы даже представить себе не можете, как я
ценю ее дружбу.
(12 апреля)
Она совершенно несчастна, но держится мужественно, она ангел... Я стараюсь
утешить ее, я обязан это делать, она так
хороша со мной...
(21 мая) Она так несчастна... Я в отчаянии от того, что не могу утешить ее,
дать то счастье, которого она заслуживает... Я
пишу вам от нее, из деревни... Король со всей семьей теперь в Сен-Клу
"Королевской семье было позволено поселиться во
дворце Сен-Клу".
(28 июня)
Несколько позже он напишет:
Вот прядь волос, которую вы у меня просили, если этого недостаточно, я
пришлю вам еще; она сама посылает их, очень
тронутая вашей просьбой. Она так добра, так прекрасна, я обожаю ее еще больше за
любовь к вам... Я смогу умереть
счастливым, когда вы наконец встретитесь...
Ненависть, которую народ питал к "австриячке", безумно пугала шведа. Всю
весну 1790 года он умолял МариюАнтуанетту
готовиться к побегу из Парижа.
Королева, не забывшая оскорблений, которыми ее осыпали по дороге из
Версаля, и чувствовавшая, что ярость народа
растет с каждым днем, легко дала себя уговорить.
Но Людовик XVI отказывался покидать свою столицу.
- Король Франции не может бежать, - говорил он.
Понадобилось опасное и неприятное происшествие чтобы он изменил мнение.
В пасхальный понедельник толпа, узнавшая, что он отказался присутствовать
на мессе, которую должен был служить
священник, присягнувший на верность Учредительному собранию, бросилась на
карету, отправлявшуюся в Сен-Клу
"Французский народ в тот момент начал изъясняться тем странным витиеватым
языком, который породил стиль речи наших
нынешних политиков. Некоторые заводилы осмелились сказать, что монарх покидает
Париж, чтобы праздновать
антиучредительную Пасху...".
Два часа толпа хулиганов осыпала оскорблениями королевскую семью.
Изумленный король услышал в свой адрес слова,
совершенно его поразившие:
- Эй ты, жирная свинья!..
Тут он наконец осознал, что многие его подданные питают к нему настоящую
ненависть...
Лафайетт спросил короля, не послать ли стражу разогнать толпу "Лафайетт
завоевал невероятную популярность, сражаясь
за независимость США. Он был в это время идолом Франции, некоронованным королем
Парижа. Он был избран депутатом
от дворянства, стал командиром национальной милиции, а в 1790 году - генералом
национальной гвардии.".
- Нет, - ответил Людовик, - я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь.
Крики толпы становились все более угрожающими, и король, открыв дверцу
кареты, вышел и сказал тоном, увы,
напоминающим господина Прюдома:
- Значит, вы не хотите, чтобы я уезжал... Ну что же, я останусь!
И он вернулся в Тюильри.
Тем же вечером королева вызвала Ферзена к себе в будуар.
- Дорогой Аксель, теперь король хочет уехать. Он дает вам полную свободу
рук, целиком полагаясь на вас...
Это бегство было делом трудным, деликатным и опасным: необходимо было найти
деньги, фальшивые паспорта, карету,
лошадей, кучеров, охрану, провизию; нужно было договориться о смене лошадей по
дороге, вывезти королевскую семью из
Тюильри и доставить ее к границе.
Аксель, совершенно счастливый от мысли, что он может спасти любимую женщину
от опасности, принялся за дело... с
помощью своей любовницы Элеонор Салливан.
Дело в том, что страстная натура молодого шведа не могла довольствоваться
платонической любовью к королеве, и уже
больше года он состоял в связи с Элеонор Салливан, девушкой "с прошлым".
Вот как описывает ее Эмиль Боманн:
"Родившаяся в Лукке, в провинции Тоскана, Элеонора Франчн сделала карьеру,
достойную самого Казановы. Ее отец был
портным и одновременно танцором городского театра. В двенадцать лет она
дебютировала как балерина; потом вышла
замуж за Мартини, одного из своих партнеров. Она танцевала в Венеции, где ее
увидел герцог Вюртембергский. Он безумно
влюбился в молодую балерину, похитил ее и увез к своему двору в Штутгарт, сделав
своей фавориткой. Она родила ему сына
и двух дочерей. Потом герцог бросил ее, и она уехала, оставив ему детей. В Вене
она танцевала перед Иосифом II и свела его
с ума. Тогда императрица Мария-Тереза изгнала ее из города. Элеонор начала
путешествовать по Германии, переезжая из
города в город. В Кобленце она попалась на глаза королевскому министру шевалье
д'Эгремону, и он увез ее в Париж. Там
она некоторое время вела довольно жалкую жизнь, ей даже пришлось выйти на
панель, чтобы не умереть с голоду. Немного
позже она познакомилась с неким господином Салливаном, англичанином, который
женился на ней!. Вместе они
отправились в Индию, где он нажил огромное состояние. Но там Элеонор встретила
Квентина Кроуфорда, младшего сына
большой шотландской семьи, брата сэра Александра Кроуфорда, когда-то очень
известного парижского повесы. Квентин
воевал в Восточной Индии против Испании, а потом стал председателем крупной
компании в Маниле. Он был богаче
Салливана, да и характер у него был более легкий. Элеонор позволяет похитить
себя (хотя вернее было бы сказать, сама
толкает его на похищение). Они возвращаются в Париж, взяв с собой одну из
дочерей Элеонор от герцога Вюртембергского,
и поселяются в Клиши, в доме Руйе д'Орфей".
Именно тогда Ферзен и становится любовником неукротимой итальянки. Любовное
искусство и опыт, накопленный ею в
течение бурной жизни, так богаты, что молодой швед забывает с ней на некоторое
время королеву...
Элеонор достала для Акселя часть денег, необходимых для организации побега
королевской семьи. Ее сожитель, мистер
Кроуфорд, сделал для Людовика XVI английский паспорт.
Элеонор не ограничила свою помощь деньгами. Под именем русской дворянки
госпожи Корф она отправилась к
каретнику Жану-Луи и заказала огромную берлину, которая могла вместить и
монархов, и свиту.
Мастер немедленно приступил к работе, а любовница Ферзена, под именем
баронессы Корф, отправилась в русское
посольство за паспортами для Людовика и Марии-Антуанетты.
Подготовка заняла несколько месяцев...
БУРНАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ КАМИЛЛА ДЕМУЛЕНА
У Камилла никогда не было чувства смешного.
Литуан ПЕРРО
Пока мастер Жан-Луи трудился с утра до вечера в своей мастерской над
каретой для спасения королевской семьи,
неистовые журналисты с каким-то пьянящим чувством вседозволенности старались
ввергнуть страну в кровь и огонь. Одним
из самых отчаянных был Камилл Демулен, выпускавший газету "Французская и
Брабантская революции". Между тем этот
памфлетист вел такую жизнь, которая наверняка удивила бы его читателей, узнай
они правду.
Утром, не успев даже встать с постели, он писал резкие, полные ненависти,
напыщенные статьи; после обеда, обходя
кафе, возбужденно требовал смерти для роялистов, тюрьмы для личных врагов,
оскорблял Лафайетта, призывал поджигать
дворцы и называл себя "фонарным прокурором"; но, когда наступал вечер, он
возвращался домой, ложился в постель и
плакал, как влюбленный школяр...
Всю ночь этот кровавый журналист, писания которого заставляли дрожать всю
Францию (и Брабант), этот памфлетист,
писавший: "Хватит сантиментов, станем Брутами, а если понадобится, и Неронами",
- этот человек заливал слезами постель
и стонал: "Люсиль! Люсиль, жизнь моя, сердце мое, я люблю тебя..." - и терзал
подушку.
Уже два года Камилл, не переставая рыдать, ждал, когда господин Дюплесси
согласится отдать ему руку своей дочери...
Два года он делал все, чтобы стать знаменитым и доказать свою значимость
отцу Люсиль. Добиваясь этого, он забирался
на столы и оттуда призывал людей к убийствам, писал статьи, как будто вышедшие
из-под пера одержимого...
В августе его усилия были наконец вознаграждены: господин Дюплесси позволил
Камиллу, о котором все теперь
говорили, ухаживать за своей дочерью.
Обезумев от радости, журналист примчался в Бур-ла-Рен, где у семьи Дюплесси
был загородный дом.
Увы, молодая женщина, романтичная по тогдашней моде, притворилась
совершенно равнодушной и даже сухо оттолкнула
его от себя, лишь бы испытать радость страдания...
Камилл Демулен вернулся домой в жалком состоянии. Отложив в сторону
черновик статьи, в которой доказывал
необходимость любить Родину всем сердцем и умирать за нее, как это делали
спартанцы, он написал Люсиль печальное
письмо.
"Ну что же, я склоняюсь перед своим несчастьем, я отказываюсь от надежды
когда-нибудь обладать вами; слезы текут по
моим щекам, и вы не помешаете мне любить вас. Пусть другие будут счастливы, видя
и слыша вас. Небо любит их! А я,
наверное, чем-то вызвал его гнев."
К концу тон письма стал совершенно элегическим и отчаянным.
"Я хочу привыкнуть к мысли, что она никогда не будет моей, что она никогда
не даст мне руку, что я никогда не буду
отдыхать на груди Люсиль, никогда не прижму ее к своему сердцу. Останься один и
смирись, несчастный Камилл, плачь
остаток своей жизни, забудь, если сможешь, ее пение, ее игру на фортепиано, ее
ласковые слова, ваши прогулки, ее письма и
все те бесценные качества, которых ты не знаешь..."
Люсиль не ответила на это письмо, продолжая упиваться своими слезами.
Начитавшись романов, она шла после обеда
целовать дерево, на котором было вырезано имя Камилла, а вечером писала в
дневнике все те слова, которые хотела бы
сказать этому великому человеку, которого обожала.
"О, ты, живущий в глубине моего сердца, ты, кого я не осмеливаюсь любить,
вернее, не осмеливаюсь признаться, что
люблю, о, мой Камилл, ты считаешь меня бесчувственной. О, жестокий! Ты судишь
меня, доверяясь своему сердцу, но разве
твое сердце могло бы привязаться к бесчувственному существу? Хорошо же! Да, я
предпочитаю страдать, лучше забудь
меня. О Боже! Оцени же мое мужество. Кто из нас страдает больше? Я не
осмеливаюсь признаться в этом даже себе. Я не
хочу понимать, что чувствую к тебе. Ты говоришь, что страдаешь? О, я страдаю
больше тебя! Твой образ всегда со мной, я
ищу в тебе недостатки, нахожу их и люблю. Скажи мне, зачем все эти борения?
Зачем я храню все в тайне даже от матери? Я
хотела бы, чтобы она все узнала, догадалась, но не хочу говорить ей сама. О,
пресвятое небо! К...., я дрожу, когда пишу
первую букву твоего имени. Вдруг ты увидишь то, что я написала! Вдруг ты найдешь
мой дневник? Ах, К...., должна ли я
стать твоей женой?"
Госпожа Дюплесси, конечно, догадалась о тайне Люсиль. Однажды декабрьским
вечером она рассказала обо всем мужу, и
он со слезами на глазах дал согласие на брак.
Уже на следующее утро Камилл узнал эту радостную новость от своей бывшей
любовницы "В 1784 году он был
любовником госпожи Дюплесси (см. т. 5).". Он кинулся к Дюплесси, вернувшимся на
зиму в свою квартиру на улицу
Турнон, и они разрыдались на груди друг у друга.
И Люсиль, с наслаждением терзавшая себя все эти четыре месяца, показала
наконец свои подлинные чувства и кинулась
на шею Камиллу.
На несколько мгновений журналист совершенно забыл о врагах революции...
Вечером, оставив работу, он написал письмо своему отцу:
"Сегодня, 11 декабря, наконец сбылись мои мечты. Счастье заставило долго
ждать себя, но оно наконец пришло, и я
счастлив, как только может быть счастлив на земле человек. Очаровательная
Люсиль, о которой я рассказывал вам, которую
люблю уже восемь лет, ее родители согласились на наш брак..."
Чтобы доказать господину Демулену, что счастье не приходит одно, Камилл
сообщил отцу, что господин Дюплесси дает
дочери сто тысяч франков приданого и столовое серебро на десять тысяч франков...
О, это состояние, эта любовь, надежда на счастливый семейный очаг уже
изменили нашего революционера, превратив его
в маленького, испуганного и подозрительного буржуа. В конце письма он добавил
фразу, которая сильно удивила бы
читателей его газеты: "Не навлекайте на нас ненависть завистников этими
прекрасными новостями!.."
Свадьба состоялась 29 декабря 1790 года в Сен-Сюплис. Свидетелями Люсиль
были Робеспьер и Себастьен Мерсье,
свидетелями Камилла - депутат Жером Петион и Алексис Брюлар.
После церемонии кюре попросил новобрачного соблюдать отныне в его статьях
уважение к религии.
Камилл с легким сердцем поклялся ему в этом перед шестьюдесятью
свидетелями, собираясь, естественно, делать это
только мысленно.
Я пришел туда не за тем, чтобы сказать "нет", - напишет он позже...
Священник долго превозносил достоинства улыбающейся невесты, которая была
действительно очень хороша в своем
розовом платье. Потом он обратился к Камиллу:
-...Вы внезапно стали знамениты в литературе, ваше имя останется в летописи
революции...
Присутствующие увидели, как журналист побледнел и закусил губу. Робеспьер,
стоявший рядом, толкнул его локтем и
прошептал:
- Ну же, плачь, если хочешь, лицемер...
И Камилл разрыдался. Его примеру немедленно последовали все приглашенные,
кроме, разумеется, Неподкупного,
которого ничто не могло поколебать, даже сильное волнение...
Свадебный ужин состоялся на квартире, которую молодые супруги сняли в доме
№ 1 по улице Французского Театра
(сегодня это дом № 38 по улице Одеон), на первом этаже.
Было много смеха и песен, а за десертом развеселившийся Робеспьер полез под
стол, чтобы, по обычаю, снять с
новобрачной подвязку "Эта подвязка находится в музее Лаона. Вышивка выцвела, но
еще можно разглядеть незабудки,
сердечки и двух голубок, держащих девиз: "Соединим наши жизни"."...
Кто бы мог тогда предсказать, что через два года все шестьдесят гостей этой
свадьбы исчезнут, а самый галантный гость
отправит на гильотину двух супругов?
Если верить близкому знакомому журналиста, его свадебная ночь была очень
бурной.
"Как только ушел последний приглашенный, - пишет Антуан Перро, - супруги,
торопясь воздать должное природному
желанию, бросились в спальню с таким пылом, что уронили картину и раскололи на
части кресло.
Люсиль разделась. Ее возбуждение было так сильно, что она разбила вазу,
стоявшую на камине. В то же мгновение
Камилл, нервничавший не меньше жены, неловким движением ноги разорвал брюки"
"Антуан Перро. Камилл Демулен и
дантонистки.".
Но эти мелочи не остудили пыла влюбленных, они кинулись на кровать и
предались смелым ласкам.
Природа заговорила...
Увы! Камиллу пришлось нелегко: кровать была такой узкой, что ему
приходилось одной рукой опираться об пол, чтобы
довести дело до конца. В конце концов они просто упали на пол, съехав по
покрывалу.
Несмотря на это досадное происшествие, супруги страстно желавшие друг друга
в течение долгих двух лет, не
остановились.
Пылая страстью, они проявили такую изобретательность, такую акробатическую
ловкость, что внезапно кровать рухнула
со страшным грохотом...
Уже занимался рассвет, когда усталые и счастливые Камилл и Люсиль уснули в
совершенно разгромленной комнате.
СИМОНА ЭВРАР, ВДОХНОВИТЕЛЬНИЦА МАРАТА
Мужчины - это всего лишь то, что нравится женщинам.
ЛАФОНТЕН
В декабре 1790 года человек лет сорока с жабьим лицом, желтыми запавшими
глазами, приплюснутым носом и жестоким
ртом украдкой вошел в дом № 243 по улице Сент-Оноре, поднялся на второй этаж и
постучал, постаравшись принять
учтивый вид.
Дверь открылась, и на пороге показалась хорошенькая брюнетка лет двадцати
шести. Ее серые глаза смягчились при виде
стоявшего на площадке чудовища.
- Входите же быстрее, - сказала она.
Человек вошел в маленькую квартирку, и она немедленно вся пропиталась его
жутким запахом...
Именно так Марат, издатель "Друга народа", познакомился с молодой
гражданкой Симоной Эврар...
Эта очаровательная особа родилась в 1764 году в Турнюсе, где ее отец был
корабельным плотником. В 1776 году она
приехала в Париж и устроилась на работу на фабрику, производящую часовые иголки.
Там ее окружали мужественные люди,
верившие в дело революции; она восхищалась теми, кто хотел повесить всех врагов
революции.
А Жан-Поль Марат в своей газете с упорством маньяка как раз и требовал
кровопролития.
Вот что он писал в июне 1790 года: "Еще год назад пять или шесть сотен
отрубленных голов сделали бы вас свободными
и счастливыми. Сегодня придется обезглавить десять тысяч человек. Через
несколько месяцев вы, может быть, прикончите
сто тысяч человек: вы совершите чудо - ведь в вашей душе не будет мира до тех
пор, пока вы не убьете последнего ублюдка
врагов Родины..."
Через несколько месяцев он напишет, раздирая ногтями все тело (у него была
такая страшная экзема что он вынужден был
работать, погрузившись в ванну с теплой водой): "Перестаньте терять время,
изобретая средства защиты. У вас осталось
всего одно средство, о котором я вам много раз уже говорил: всеобщее восстание и
народные казни. Нельзя колебаться ни
секунды. даже если придется отрубить сто тысяч голов. Вешайте, вешайте, мои
дорогие друзья, это единственное средство
победить ваших коварных врагов. Если бы они были сильнее, то без всякой жалости
перерезали бы вам горло, колите же их
кинжалами без сострадания!"
Эти призывы к убийствам, возбуждавшие юную душу Симоны Эврар, начали
раздражать Национальное собрание.
Особенно в тот день, когда Марат написал в своей газете: "К оружию, граждане!..
И пусть ваш первый удар падет на голову
бесчестного генерала "Лафайетт.", уничтожьте продажных членов Национального
собрания во главе с подлым Рикетти
"Мирабо.", отрезайте мизинцы у всех бывших дворян, сворачивайте шею всем попам.
Если вы останетесь глухи к моим
призывам, горе вам!" ""Друг народа", 19 декабря 1790 года."
Мирабо и особенно Лафайетт пришли в ярость. Генерал тут же послал триста
человек в типографию "Друга народа".
Все шкафы и ящики были обысканы, все экземпляры газеты конфискованы, но
Марата не нашли, он успел спрятаться в
каком-то погребе.
В этом малопригодном для творчества месте журналист продолжал писать свои
кровавые манифесты. Обыск, сделанный в
типографии, поверг его в отчаяние, и он начал призывать толпу убивать солдат
национальной гвардии, а женщинам
приказывал превратить Лафайетта в Абеляра.
Генерала чуть удар не хватил, и он бросил полицию по следу Марата.
Затравленный "друг народа" целую неделю скрывался, он писал статьи то на
чердаке, то в подвале, то в келье монастыря
францисканцев.
В один прекрасный день рабочий типографии его газеты нашел для него
убежище.
- Моя невестка, Симона Эврар, восхищается вами, - сказал он. - Она готова
спрятать вас у себя. Кто станет искать Марата
у простой работницы игольной фабрики? Марат согласился.
На следующее утро он пришел к Симоне, которая с первого взгляда влюбилась в
него.
Этот рот, требовавший крови, эти глаза, блестевшие при виде фонаря, этот
лоб, за которым рождались планы убийств, эти
руки, как будто душившие кого-то все время, все это ужасно возбуждало девушку.
В тот же вечер она стала любовницей публициста...
Два месяца Марат прятался в маленькой квартире на улице Сент-Оноре,
окруженный любовной заботой и нежностью
Симоны, которая его просто боготворила.
Пока он писал призывы к убийствам, которые должны были возбуждать парижан,
молодая девушка, знавшая, как он
любит поесть, готовила ему вкуснейшие рагу в винном соусе...
Это уютное существование пророка в домашних туфлях безумно нравилось
Марату. Однажды мартовским днем перед
открытым окном, пишет Верньо, он взял свою любовницу за руку и "поклялся
жениться на ней в храме природы".
Взволнованная Симона разрыдалась.
Увы, через несколько дней, вечером, Марату сообщили, что его убежище
раскрыто и Лафайетт собирается арестовать его.
Перепуганный Марат поспешил укрыться у... священника из Версаля, который
милосердно приютил его.
Несколько дней он провел в этом новом убежище.
Но покровительство церкви стоило ему новых мук... И он покинул дом кюре,
чтобы спрятаться у гравера по им ни Маке.
Повел он себя в его доме просто безобразно.
Его хозяин жил с девицей Фуэс, которой было той двадцать пять лет и которая
была весьма привлекательна Марат
посмотрел на нее с вожделением, и лицо его приняло то жестокое выражение,
которое так нравилось женщинам "Известно,
что Марат при всей своей отвратительной внешности соблазнил Анжелику Кауфман,
маркизу де Лобеспин и многих молодых
сотрудниц "Друга народа"...". Покой мадемуазель Фуэс был нарушен и когда через
несколько дней гравер на три недели
отлучился из дому, она без колебаний отдалась "другу народа".
Вернувшись, Маке, естественно, все узнал от добрых соседей. Он пришел в
страшную ярость и выкинул Марата вон.
На этот раз журналист уехал в Лондон. Однако боясь преследования, он
внезапно вышел из дилижанса в Амьене, долго
прятался в лесу, а потом вернулся в Париж...
В столице его подстерегали теперь две опасности: с одной стороны, полиция
Лафайетта, а с другой - гравер Маке,
смертельно ненавидевший его "См.: Жерар Уолтер: "Марат вынужден был скрываться
от ревнивого любовника, который не
простил ему, что он отбил у него старую деву с нежным сердцем". (Марат).".
И тогда Марат вернулся в дом Симоны Эврар...
Там его не смогли найти полицейские ищейки Национального собрания (хотя
некоторые историки свидетельствуют
обратное).
Марат прятался у нее долгие месяцы, а любовница нежно ухаживала за ним.
ГОСПОЖА ДЮ БАРРИ ИНТРИГУЕТ ПРОТИВ РЕВОЛЮЦИИ
Она могла эмигрировать и спокойно состариться за границей, но бывшая
фаворитка посвятила себя монархическому
делу.
Жак ПРЕВО
11 января 1791 года газетчики распространили новость, заставившую
размечтаться многих женщин.
Предыдущей ночью воры проникли во дворец Лувесьен, возле Марли, и унесли
кучу драгоценностей, одно перечисление
которых могло свести с ума.
Добрые граждане из уст в уста передавали друг другу новости.
- Говорят, там была роза, сделанная из двухсот пятидесяти восьми
бриллиантов... а еще колье из двухсот отборных
жемчужин и алмаза величиной с голубиное яйцо...
Комментарии были вполне определенными.
- Воры правильно поступили! - говорили люди. - Владеть таким сокровищем в
наше время - это преступление против
Родины.
Женщины были еще более категоричны.
- Это оскорбление, нанесенное народу! Только шлюха может хранить такие
драгоценности у себя.
Атмосфера накалялась, и вот уже люди требуют гильотины не для взломщиков, а
для жертвы этого невероятного
ограбления.
Этой женщиной была госпожа дю Барри... Бывшая фаворитка Людовика XV не
напоминала себе с 10 мая 1774 года. В тот
день, два часа спустя после смерти своего возлюбленного, она отправилась в
изгнание по приказу Людовика XVI, рыдая,
проехала двадцать лье и укрылась в аббатстве Понт-о-Дам, монахини которого
вначале даже не осмеливались смотреть ей в
лицо и разглядывали ее в зеркале...
Страшно удивленные тем, что она совершенно непохожа на дьявола, чего они
ужасно опасались, эти добрые женщины
восхитились ее красотой.
Покоренные красотой, добротой и обаянием графини, они осмелились даже
разговаривать с ней и постарались облегчить
ей изгнание.
Эта вынужденная епитимья длилась до июня 1775 года. В этот момент госпожа
дю Барри, уже привыкшая к монашеской
жизни, получила от короля разрешение покинуть аббатство и вновь поселиться в
Лувесьенне.
Вернувшись, она стала любовницей Луи-Эркюля-Тимолеона де Бриссака, герцога
де Косее, подполковника полка
швейцарцев и губернатора Парижа. Это был дворянин с голубыми глазами, очень
сильный, и темпераментная
очаров
...Закладка в соц.сетях
