Жанр: Электронное издание
Breton06
... могла, комментируя результаты какого-нибудь
сражения или решения Конвента, раздеться
и начать надевать ночную рубашку...
Послушаем, что пишет об этом очевидец, граф де Нейи.
"Каждый вечер, освободившись от своих обязанностей у Мадам, графиня де
Бальби возвращалась к себе где собирались
приближенные к ней люди. Но вначале она переодевалась, ее причесывали перед
небольшим зеркалом, принесенным из
спальни; служанка подавала ей платье и даже нижнюю рубашку, так было принято, и
это казалось нам настолько
естественным, что никто из нас не обращал на это никакого внимания...".
У женщин XVIII века вообще было принято раздеваться и одеваться прилюдно.
Молодая Лоретта де Мальбуасьер
рассказывает в своих воспоминаниях, что подвязки ей надевал один из кузенов, и
не находит в этом ничего неприличного;
госпожа де Сталь не стеснялась приводить себя в порядок перед своими подругами;
графиня де Брион принимала в своей
туалетной комнате, сидя верхом на предмете, который англичане даже не называют
вслух; многие дамы подражали
герцогине Бургундской, которой, если верить принцессе Палатин, оказывали на
людях самые интимные услуги.
Послушаем, что пишет принцесса. "В кабинете короля, при большом стечении
народа, она уходила за ширму, к камину, и
какая-нибудь из горничных подмывала ее, подползая на четвереньках. Герцогиня
считала это простой любезностью..."
К чести госпожи де Бальби нужно сказать, что она никогда не просила ставить
ей клистир во время политических
советов...
Властная, надменная, она позволяла себе пренебрежительно обращаться с
самыми знатными людьми Франции. Однажды
она встретилась со старым герцогом Лавалем, бежавшим из Парижа в 1789 году.
- Ах, как здесь скучно, - сказал ей почтенный старец. - Боже, когда же я
смогу наконец вернуться во Францию?!
- Но что вы будете делать во Франции? - спросила госпожа де Бальби. - Вы
ведь знаете, что там отменены все титулы. Как
же вас будут объявлять в салонах?
- Я просто назову свое имя, мадам: Анн де Монморанси.
Фаворитка улыбнулась:
- Вы хотите сказать - Субчик Монморанси!..
Старый герцог чуть не упал в обморок у ног графини, а ее скандальная
репутация подтвердилась еще раз...
В замке Шенборнлуст все, естественно, знали, что госпожа де Бальби
обманывает Мсье с редким постоянством. Даже
самый глупый лакей мог по именам перечислить дворян, занимавшихся с графиней на
ковре "вольной борьбой".
Ее беззастенчивость, скажем сразу, никого не шокировала, потому что
распутство было единственным развлечением
эмигрантов в Кобленце. Совершенно счастливые от того, что смогли избежать
опасностей революции, они оглушали себя
удовольствиями, устраивали обеды "с раздеванием", где воссоздавалась фривольная
обстановка интимных ужинов, дорогих
сердцу Людовика XV". В Кобленце давали балы, которые зачастую превращались в
оргии, если, конечно, верить
мемуаристам. Один из них вспоминает, как однажды вечером, "в конце приема,
госпожа де Г... закуталась в занавеску, к ней
присоединился г-н де Б..., вся одежда которого состояла из розового банта,
завязанного на левой икре, и овладел ею, как
было принято в Бретани, прямо на подоконнике, на виду у всех собравшихся"
Если вспомнить знаменитую пословицу, аристократы ничему не научились и
ничего не забыли: в изгнании они вели точно
такую же жизнь, которая привела французскую аристократию к гибели.
"Можно было подумать, - пишет Жозеф Тюркан, что эти люди пытались украсить
пустоту своей жизни несколькими
"нежными" приключениями, как будто боясь умереть, не успев припасть еще раз
губами к чаше удовольствий. Они не видели
других целей в жизни и веселились вовсю".
В начале 1792 года это неистовство привело к ужасном скандалу. Госпожа де
Лаж, очаровательная подруга госпожи де
Ламбаль, пригласила нескольких друзей на день Епифании и приняла их в прозрачном
дезабилье, которое, как пишет
господин де Бриссуан, "позволяло всем убедиться в том, как очаровательна ее
мохнатка".
Воодушевленные этой картиной, гости сели перед камином, в котором весело
потрескивали дрова. Когда все успокоились,
госпожа де Лаж объяснила, как она предлагает выбирать королей на этом вечере:
- В печеньях, которые вам подадут, не будет боба. Туда запекли костяные
карточки, на которых записаны - в виде ребусов
- ваши имена. Это позволит нам выбрать столько королей, сколько присутствует
мужчин в этой комнате, и столько королев,
сколько мы видим милых дам. Прежде чем объяснить вам правила игры, я хочу
спросить: согласны ли вы отбросить всякий
стыд, сев за стол?
Присутствующие единодушно закричали:
- Да!
- Прекрасно, - сказала госпожа де Лаж. - Тогда вот как мы будем выбирать
королей: каждый костяной жетон дает право
заняться любовью с особой, чье имя на нем написано.
Одна из дам спросила, что делать, "если лукавая судьба подбросит женщине
жетон с именем "представительницы ее же
пола". Маркиза де Лаж ответила, что "что бы ни случилось, условие игры должно
быть выполнено, под страхом исключения"
"Жозеф Тюркан. Женщины в эмиграции, 1911."...
Присутствующие переглянулись: в их глазах была смесь беспокойства и
сладострастия.
- Ну же, за стол! - воскликнула маркиза. Когда гости расселись, принесли
пирог и быстро разрезали его на пятнадцать
частей - четырнадцать кусков предназначались сотрапезникам, пятнадцатая же
называлась долей бедняка"...
Указывала, кому какой кусок дать, молоденькая девушка семнадцати лет,
которую посадили под стол, чтобы все было
честно. Каждый гость немедленно откусил от своего куска. Через несколько минут у
каждого в руке был жетон, и все
занялись разгадыванием ребуса.
Ребусы были составлены по галантной моде. Например, графиня д'Оссонвиль
была обозначена совершенно определенной
частью женского тела плюс коса плюс нота "до" и так далее.
"Чтение расшифрованных имен, - пишет господи де Бриссуан, - сопровождалось
громкими восклицаниями: десяти гостям
достались партнеры противоположного пола, но маркиза де С... и графиня де Р...
нашли в своих кусках имена дам, шевалье
де Ж... - имя мужчины, а молодой граф де ла В... вообще свое собственное..."
Разгоряченные шампанским, четыре дамы, которых свел случай, совершенно не
возражали, а разбившись на пары,
улеглись на канапе. Но шевалье де Ж... и доставшийся ему партнер, так же, как
граф де В..., отказались подчиниться правилу,
придуманному хозяйкой дома, заявив, что "не чувствуют никакой склонности к тому,
что им предлагается сделать, и,
следовательно, не получат никакого удовольствия...".
Госпожа де Лаж, которая уже сидела на коленях у господина де Контада,
решила рассмотреть эту просьбу.
- Я никогда не думала, что вы так строго придерживаетесь своих принципов, -
сказала она. - Но я согласна избавить вас от
неприятных ощущений. При одном условии: каждый из вас станет сегодня вечером
моим любовником...
Четверо мужчин с радостью согласились и, дожидаясь очереди, принялись за
шампанское, надеясь доказать свои доблести
чуть позже. Вокруг них, на канапе, в креслах, на ковре "праздник был в полном
разгаре", по словам господина де Бриссуана,
когда в дверь позвонили.
- Кто бы это ни был, - крикнула госпожа де Лаж с кушетки, на которой ее
обнимал господин де Контад, - пусть войдет!
Это был какой-то бедняк...
Введенный в комнату субреткой, он замер на пороге. Этот бравый немец вряд
ли мог себе представить подобный способ
выбирать короля... Несколько долгих мгновений он молча наблюдал за удивительным
спектаклем, а потом вдруг пришел в
невероятную ярость. Потрясая своей палкой, он обрушил на баронов и маркиз все
самые грубые ругательства, которыми
обогатился за долгие века немецкий язык. Четверо дворян, ожидавших, пока
освободится госпожа де Лаж, кинулись к
дерзкому бедняку, чтобы выкинуть его вон. Но он оглушил их всех своей дубинкой,
и они замертво упали на пол. Крики
женщин предупредили слуг, и те сбежались со всего дома.
Но, прежде чем его выкинули из салона, немец успел несколько раз ударить по
ягодицам госпожи де Лаж, которая пришла
в безумную ярость.
- Избейте его и выкиньте вон! - закричала она.
Слуги повиновались, и смертельно избитый нищий очнулся только на улице, где
его жалкий вид вызвал расспросы
прохожих. Несчастный рассказал все, что он увидел в доме госпожи де Лаж, и то,
как там с ним обошлись в день святой
Епифании.
Весь Кобленц узнал об этом приключении, и презрение, которое немцы питали к
французам, еще больше усилилось.
Становилось понятно, почему королевство лилий сотрясали такие бури...
Скандал разразился ужасный, и это очень раздосадовало графа Прованского,
который как раз в этот момент пытался
добиться помощи для армии Конде.
"Грязь забрызгала всех французов, - пишет один из современников, - история
с госпожой де Лаж поставила под сомнение
дело всей эмиграции. Для многих пруссаков брат короля стал покровителем толпы
развратников. Многие европейские
монархи, в душе довольные тем, что Франция ослаблена революцией, воспользовались
этой историей как предлогом, чтобы
оставить защитников королевства без денег".
Госпожа де Бальби, крайне раздосадованная разрушительными последствиями
оргии у госпожи де Лаж, лихорадочно
искала способ поправить дело. Нужно было немедленно найти могущественного и
богатого монарха, который согласился бы
финансировать эмиграцию. Фаворитка подумала о Екатерине Великой, посланник
которой, граф Романов, как раз приехал в
Коблиц.
Придумав этот план, она пригласила к себе русского дипломата, была
очаровательна, соблазнила его и подарила ему
несколько смелых ласк. В тот же вечер он понял, что без ума от нее. На следующий
день он кинулся к ее ногам. Она подняла
его, уложила в свою постель и стала его любовницей.
Через несколько недель он стал рабом этого дьявола в юбке и добился от
Екатерины полной поддержки для эмиграции...
То, что разрушила одна женщина, восстановила другая.
Таким образом было еще раз убедительно доказано что самая сокровенная часть
женского тела, подобно языку Эзопа,
способна и на самые прекрасные деяния и на самые злые...
ФЕРЗЕН ПРОВОДИТ НОЧЬ В ТЮИЛЬРИ
Бывают поистине прекрасные ночи.
Ж. Р. КОССИМОН
В тот момент, когда госпожа де Бальби одним движением бедра сделала Россию
союзницей эмиграции, другая женщина
готовилась направить в новое русло ход революции, превратив ее из национального
восстания в общеевропейский
конфликт...
Этой женщиной была Теруань де Мерикур, не растерявшая своих качеств
"жандарма в юбке".
В мае 1790 года она внезапно покинула Францию и вернулась в свою родную
деревню Маркур, где занялась бурной
революционной пропагандой.
Ее деятельность сочли нежелательной на территории империи, и в феврале 1791
года она оказалась в карцере крепости
Куфштейн, на границе между Тиролем и Баварией, с запрещением писать во Францию.
В октябре Леопольд II, прослышавший о ее любовных похождениях, согласился
принять Теруань. Она так горячо и умело
защищала свои принципы, что монарх отнесся к ней весьма милостиво.
- Мадам, я возвращаю вам свободу. Передайте от моего имени парижанам, что
короли сохранили достаточно могущества,
чтобы исправлять вред, нанесенный народным безумием. Скажите им, что, если они
не захотят прислушаться к голосу
разума, русская императрица, король Пруссии и я, Мы заставим их подчинить
помощью пушек. Пусть опасаются нашего
мщения потому, что кара будет столь ужасна, что даже грядущие поколения
испугаются.
Это были неосторожные слова, и бывшая куртизанка воспользуется ими, чтобы
еще больше возбудить французский
народ.
24 ноября Теруань покинула Куфштейн и в начал января была уже в Париже. Она
сразу же отправилась к якобинцам и
произнесла пламенную речь, направленную против австрийского императора, в
которой пересказала все его угрозы.
- Единственное средство защитить нашу свободу, - воскликнула она в
заключение, - это начать войну! Войну со всеми
тиранами! Войну со всеми королями, со всей Европой!
Присутствующие стоя приветствовали Теруань а председательствовавший Лантена
посадил ее справа от себя.
- Вы только что слышали речь одной из первых амазонок свободы! Лучшая среди
женщин, она заслуживает нашего
уважения!..
Опьянев от радости, Теруань с закрытыми глазами слушала овации.
Вечером она продемонстрировала свою благодарность нескольким якобинцам,
сообразившим, какую пользу они могут
извлечь из восторга куртизанки...
Встреча состоялась в маленькой комнатке, не слишком приспособленной для
такого рода свиданий. Всю ночь эти
достойные граждане исполняли весьма сложные "упражнения", больше похожие на
пирамиду гимнастов, чем на любовные
"игры"...
На следующее утро все якобинцы узнали детали этой бурной ночи,
почувствовав, что готовы поддерживать прекрасную
гражданку, умеющую так хорошо выражать свою благодарность.
Несколько недель спустя австрийский император, договорившись с королями
Пруссии, Пьемонта и Испании, собрал
войска вдоль Рейна. Невероятно возбужденная Теруань подтолкнула врага Робеспьера
Бриссо ввергнуть Францию в войну.
В этот момент Ферзен смог наконец покинуть Брюсель и отправиться к МарииАнтуанетте.
Он беспрепятственно перешел границу 10 февраля 1792 года. Одетый в
гражданское платье, в длинном парике, имея при
себе бумагу, удостоверяющую, что он является министром королевы Португалии,
Ферзен остановился 11 февраля в Пероне,
где у него сломалась карета. Боясь быть узнанным, он прятался в трактире. 12
февраля он был уже в Гурне, а 13-го въехал в
Париж...
Ферзен был чрезвычайно взволнован, вернувшись в город, который он покинул
вечером знаменитого дня 20 июня в
обличье кучера. Оставив своего адъютанта Ретерсварда в гостинице, швед поспешил
в Тюильри и под видом слуги проник во
дворец.
В восемь часов, после всех событий, волнений и страданий, он увидел наконец
Марию-Антуанетту. Он был потрясен тем,
как изменилась королева. Прошедшие восемь месяцев превратили ее в старуху. Ее
близорукие глаза как будто выцвели, возле
рта залегли горькие складки, волосы поседели "Они поседели за одну ночь, после
возвращения из Варенна.".
Что сказали друг другу эти двое? Это навсегда останется тайной. На
следующее утро Ферзен записал в своем дневнике с
привычной для него лаконичностью:
"Был у нее, прошел обычным путем, опасался гвардейцев; короля не видел".
Правда, он добавил еще два слова, давшие пищу многим сплетням историков:
"Остался там..."
Значит, швед провел ночь в Тюильри.
Где же он ночевал? Никто этого не знает. Скорее всего в каком-нибудь
укромном кабинете, где прятался до среды, 14
февраля, дня своей встречи с королем. Ничто, однако, не указывает на то, что
королева навещала его в этой комнате, как
намекают некоторые мемуаристы.
Они обосновывают свои обвинения тем, что королева сообщила Людовику о
приезде Ферзена только 14-го числа. Но
теперь мы знаем, что Мария-Антуанетта поступила так не за тем, чтобы провести
"ночь любви" с человеком, которого
действительно любила, она просто хотела поделиться с Акселем своими мыслями и
планами.
Королева считала, что конгресс европейских королевских домов изволит им
осуществить новый план побега. Она хотела,
чтобы Аксель попытался убедить в этом Людовика ХVI. Королева настойчиво внушала
шведу свои призрачные идеи,
выношенные ею во время его долгого отсутствия.
Ферзей послушно повторил королю все предложения любимой женщины. Но Людовик
прервал его речь в самом начале:
- Я не хочу уезжать из Франции!
И он объяснил Ферзену причины своего решения, которые швед изложил в своем
дневнике:
"Король не хочет уезжать, да и не может... Однако он согласился, когда
прибудут армии, пробраться с контрабандистами
через леса, где его встретит пехотная часть. Он хочет, чтобы конгресс немедленно
занялся рассмотрением его требований;
если они будут приняты, должно быть указано место, куда король прибудет из
Парижа для ратификации; если же конгресс
отвергнет их, то пусть тогда монархи действуют самостоятельно и сами же
подвергаются всем опасностям; король же
считает что сам он не подвергается никакой опасности, так как нужен мятежникам
для того, чтобы добиться капитуляции...
Король считает, что помочь может только сила, а он слаб и не в состоянии вернуть
себе власть. Я доказывал ему обратное, и
он как будто согласился. Однако я не убежден, что он устоит перед искушением
начать переговоры с мятежниками..."
"Аксель Ферзен. Дневник. - Ферзен был прав. Людовик XVI, веря в добрую волю
революционеров, в конце концов сдался
членам Собрания."
19 февраля швед вернулся в Тюильри и ужинал с монархами. В полночь он
откланялся. Мария-Антуанетта проводила его
до двери. Он долго смотрел на нее, потом поцеловал руку и ушел.
Они виделись последний раз в жизни...
ГОСПОЖА РОЛАН ИЗГОНЯЕТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА XVI
Мужчины взяли Бастилию, а женщины - королевство.
Франсуа БУРНАН
Майским воскресеньем 1763 года Пьер-Гасьен Флипон, гравер с острова Ситэ,
пришел на службу в церковь святого
Варфоломея с женой и дочерью Мари-Жанной, девятилетней девочкой.
В алтаре звякнул колокольчик.
Все прихожане встали, кроме мадемуазель Флипон, которая была так увлечена
чтением своего молитвенника, что забыла,
где находится. Мать тихо окликнула се, и девочка так резко встала со скамьи, что
книга упала на пол и обложка оторвалась.
Муж и жена Флипон с ужасом увидели, что это вовсе не благочестивая книга...
Что же читала с таким увлечением во время мессы эта девочка вместо
привычных молитв? Какую-нибудь детскую
книжку? А может быть, кукольную историю? Или, на худой конец, любовный роман?
Нет. В свои девять лет Мари-Жанна Флипон, которую родители звали Манон и
которая станет знаменитой госпожой
Ролан, тайно читала "Биографии знаменитых людей" Плутарха...
Эта чудо-девочка никогда не играла, как другие дети. К девяти годам она
прочла Библию, "Граждаские войны" Апьена,
"Трактат об образовании девиц" Фенелона, обширный "Трактат о геральдике",
заметки о "Турецком театре", "Введение в
праведную жизнь", "Коментарии" Цезаря и многие другие весьма серьезны книги...
Ее родители, не получившие особого образования смотрели на свое чадо со
смесью восхищения и тревоги.
Однажды вечером, когда господин Флипон сокрушался, видя, что Манон бросила
игрушки и читает "Воспоминания" Луи
де Понтиса, госпожа Флипон сказала ему:
- Мы должны радоваться, что она так любит читать. Мы не сумеем дать Манон
большого приданого, но благодаря своим
знаниям она сможет выйти замуж за молодого, богатого и умного юношу...
Увы! Одно любопытное происшествие разрушило надежды госпожи Флипон,
предопределив судьбу будущей
вдохновительницы жирондистов.
Манон, учившаяся граверному делу, отправлялась иногда в мастерскую, где
господин Флипон учил своему делу
подмастерьев. Она точила там свои инструменты или делала наброски.
Именно там и произошло знаменательное событие.
Послушаем, как она сама описывает сцену, так сильно повлиявшую на ход
революции, которую Сент-Бев назвал
"бессмертным актом бесстыдства".
"Среди учеников отца, - пишет она, - самому младшему было лет пятнадцатьшестнадцать.
Он мог совершенно спокойно
отвлечься от занятий и был всегда готов оказать мне какую-нибудь мелкую услугу,
которую я принимала с благодарностью.
Его родители жили не в Париже, и моя мать была очень добра к этому мальчику.
Поэтому он был для меня не таким чужим,
как все остальные, и я относилась к нему с той простотой, которая свойственна
невинности и так опасна для нее.
Я совершенно не боялась ходить в мастерскую, если у меня там было какоенибудь
дело, даже если этот мальчик был там
один. Я никогда не осмелилась бы подступить так в отсутствие отца, если бы в
мастерской кто-то другой. Моя мать
занималась своими делами в квартире, готовила в кухне еду и не всегда замечала
как я вхожу в мастерскую.
Однажды вечером, когда я пришла по какому-то делу в мастерскую, этот юноша
работал за столом под лампой. Я
подошла, чтобы взять то, что мне было нужно, тогда он взял мою руку, как будто
играючи, и, потянул под верстак, заставил
прикоснуться к чему-то невероятному".
Манон никогда не видела голого мужчины и понятия не имела о том предмете,
который молодой человек столь развязно
положил ей в руку. Она вскрикнула от ужаса, решив, что под столом какой-то
незнакомый зверь.
Ужасно напуганная, она попыталась вырвать у него руку. Но юноша, не
выпуская ее руки, засмеялся и тихо сказал:
- Да тише, глупая! Чего вы испугались? Какое безумие! Разве вы меня не
знаете? Я вовсе не злой! Сейчас прибежит ваша
мать и станет ругать меня за то, что я напугал вас, а ведь я только показал вам
то, о чем ей хорошо известно...
"Взволнованная и сбитая с толку, - продолжает госпожа Ролан в своих
воспоминаниях, - я по-прежнему пыталась отнять у
него руку и уйти прочь; он, продолжая держать меня за пальцы, поворачивается на
стуле, открыв моим глазам предмет,
который так меня напугал. Я отворачиваюсь в сторону.
- Послушайте, мсье, но это же ужасно!
Я продолжала вырываться, пытаясь убежать.
- Ну ладно, мадемуазель, успокойтесь. Мне жаль, что я рассердил вас.
Простите меня и никому ничего не говорите, я не
хотел обидеть вас. По-моему, нет ничего страшного в том, чтобы показать предмет,
который каждый день видишь на
рисунках. Вы, конечно, можете пожаловаться, и меня накажут.
- Боже, я никому ничего не скажу, пустите же меня...
Он выпустил мою руку, и я убежала. Я спряталась в своей комнате, не в силах
успокоиться, и вдруг услышала, что меня
зовет мама. Я была в растерянности, мне нужно было подумать, но пришлось идти. Я
вбежала в комнату матери, задыхаясь
от волнения.
- Что с тобой, дитя мое? Ты так бледна...
- Я не знаю... Я хочу выпить воды.
- Что у тебя болит?
- Ничего, мне просто не по себе.
Ноги подо мной дрожали, но я выпила воды и шла в себя, успокоила мать и
спросила, что она хотела мне поручить".
Дерзкая выходка молодого подмастерья господин Флипона еще долго тревожила
душу Манон. Она пыталась понять, для
чего же предназначена та "удивительная штука", до которой она дотронулась и
которая так ее испугала...
"С большим трудом я навела порядок в своих мыслях; каждый раз, когда я
пыталась спокойно поразмышлять о той
странной сцене, непонятное волнение мешало мне. В конце концов, разве он сделал
что-нибудь дурное по отношению ко
мне? Нет. Расскажу ли я кому-нибудь об этом происшествии? Но я не знала как
рассказать... Должна ли я сердиться на него?
Я сомневалась в этом. Сравнение с рисунками казалось мне ошибочным, и это
удивляло меня; к делу примешивалось
любопытство, и все эти мелочи рассеяли мое дурное настроение.
Я долго не ходила в мастерскую, но встречалась с молодым человеком за
обедом: мой отец сажал за семейный стол его и
еще двух своих учеников, но ничто не могло нарушить патриархальности этих
трапез.
Нетерпеливый юноша сумел подстеречь меня одну в кухне.
- Вы сердитесь на меня?
- Конечно.
- Но ведь я не сделал ничего плохого.
- Вы сделали отвратительную вещь.
- Вовсе нет; ваша мама точно так же играет с вашим папой и совершенно
ничего не боится.
- Фу, вы говорите неправду! Это совершенно неприлично.
- Уверяю вас, что говорю правду; просто они это делают немного иначе, если
хотите, я расскажу вам как!
- Я не желаю ничего знать! Оставьте меня в покое.
- Хорошо, я ничего не стану вам говорить, но не сердитесь и не бойтесь
приходить в мастерскую. Ведь вы вернетесь,
правда?
- Да, да, прощайте!
И я убежала.
Пообещав вернуться в мастерскую, Манон, сама тоне ведая, уготовила себе
новые переживания... Послушаем ее саму.
"Однажды я работала какое-то время рядом с отцом, а потом его внезапно
куда-то позвали. Я тоже собралась уйти, но мое
внимание привлек какой-то странный сигнал, раздавшийся на Новом мосту, недалеко
от нашего дома, находившегося на
Часовой набережной. Я задрала голову и влезла на табуретку, потому что окно было
слишком высоко и мой маленький рост
не позволял мне увидеть, что происходит.
- Встаньте на край верстака, - сказал молодой человек, помогая мне.
Все остальные вышли, чтобы посмотреть, что происходит. Юноша стоял сзади
меня и, когда я захотела слезть, он
подхватил меня под мышки и снял с верстака, так сильно прижав к себе, что мои
юбки задрались и я оказалась сидящей у
него на коленях, потому что сам он в тот же момент опустился на стул. Я вдруг
почувствовала под собой ту самую странную
"штуку".
- Послушайте, мсье, отпустите же меня.
- Как, вы опять боитесь? Но я не сделаю вам ничего дурного.
- Я хочу уйти, моя одежда...
- Позвольте, я приведу ее в порядок.
И он протянул свою дерзкую руку ко мне, как будто желая приласкать. Пытаясь
вырваться, отталкивая его руки, я
спрыгнула на пол и бросила взгляд на его лицо: оно испугало меня - глаза почти
вылезли на лоб, ноздри расширились, - я
чуть не упала в обморок от страха. Он заметил мое состояние и, успев прийти в
себя, попытался меня успокоить. Ему это
удалось, однако, вместо того чтобы усилить мое любопытство, он вызвал своей
проделкой отвращение к себе. Я не могла
спокойно смотреть на него, его присутствие шокировало меня, я стала беспокойной
и грустной; я чувствовала себя
оскорбленной и хотела все рассказать матери. Она заметила, что я стала
боязливой, и спросила, в чем причина моего
настроения. Я немедленно все ей рассказала...
Волнение моей матери, ужас на ее лице причиняли мне страшную боль. Она была
в отчаянии, поняв, что чуть не потеряла
свое драгоценное дитя, и боялась, что я что-то скрыла от нее. Она задала мне
тысячи каверзных вопросов, стараясь, с одной
стороны, не сказать мне больше, чем положено, а с другой, пытаясь понять, не
слишком ли много я знаю".
Манон была так растревожена странными поступками молодого гравера, что
начала испытывать настоящее отвращение к
молодым людям.
Когда Манон исполнилось шестнадцать лет, она стала самой привлекательной
девушкой Ситэ. Красивая, с высокой
грудью, стройными бедрами и живыми глазами, она была, как пишут мемуаристы,
"тайной возбуждающей мечтой" всех
мужчин квартала...
В 1770 году отцу начали делать предложения, п
...Закладка в соц.сетях
