Жанр: Электронное издание
WEAPON
...шься ночью ведь,-- с
заботой сказал подполковник, и его ласковый тон был почти
естественным.-- Ты ведь у нас вместе с Александром Гордеевичем
в научной группе. Тебе думать надо, а не стоять на стреме.
Мне этот приказ совсем не понравился, он как будто меня
выставлял из рядов советского офицерства.
Оружия у меня нет и не предвидится. Кроме того, кто-то всю
ночь проторчит на посту — однако, не я и не Хасан. На кого вся
эта бдительность рассчитана, на внешнего или внутреннего
противника? Конечно, может статься, Хася вышел из доверия у
Остапенки, и мою персону просто подключили к процессу
разоружения иракского коллеги. Причем в известность не
поставили, потому что не было возможности со мной
перешепнуться... Или эти козлы в чем-то меня заподозрили?
Решили, чего доброго, что я небрежно, с преступной халатностью
истолковывал выходящие сведения Бореевской аппаратуры и заманил
группу к заминированной дамбе. Но я же, наоборот,
предостерегал. Тогда в чем дело?
Когда настала ночь, я долго не мог заснуть, слушая, как
Серегины башмаки стучат по обшивке. Не элеутероккок мне
требовался, а что-то другое. Например, снотворное. Я в принципе
предвидел у себя бессоницу, она и раньше случалась в неприятных
ситуациях. Но офицер ГБ, маящийся от бессоницы, подозрителен --
а вдруг ему остался один шаг до маниакально-депрессивного
психоза.
Дома меня хорошо спасал от этого недуга Ленин. Вернее,
один из томов полного собрания сочинений. Но такого лекарства в
командировке я был лишен, поэтому перед отъездом одну их
упаковок аспирина аккуратно расклеил и зарядил люминалом, то
есть фенобарбиталом. А затем положил в нашу аптечку, слегка
надорвав кончик,-- для опознания.
Остапенко еще не дрых, поэтому мне пришлось бормотнуть
что-то про озноб, затем уж достать "колесо". А дальше дрыхлось
на пять баллов, как будто никаких неприятностей. Даже снилось,
что я конь, который всех лягает.
А наутро стало известно, что островок прочно припопился к
одному месту, и течение нас больше никуда не тащит. Выглянув из
люка, легко было заметить, что хотя воды вокруг еще
предостаточно, но можно двигаться в любую сторону. Похоже, даже
без надувной лодки. Правда, не бегом, а аккуратным пешим ходом.
Баранка сделал промер собственным телом — воды оказалось по
ордена. Однако подполковник и в этот раз посчитал любые
движения лишними. Будем ждать вертолет — и точка. Уперся
Петрович, выражая какую-то одномерную мысль — проклятый
циклоид.
Я когда ботинки стал натягивать,-- все-таки несолидно в
носках при начальстве,-- вдруг почувствовал, что-то мешает
левому мизинцу правой ноги. Я скинул обувку, хорошенько потряс,
из нее вылетело несколько щепочек и обрывок бумажки. Первые
несколько секунд я не обращал на него никакого пристального
внимания. Потом, когда в кабину залез Колесников с котелком,
где плескался чай,-- вскипяченный снаружи, на примусе,-- в
голове сработал переключатель. Интерес пробудился, и тогда я
спешно прикрыл таинственную бумажонку подошвой другого ботинка.
— Комары здесь зело вредные, за ночь умучили, как
фашисты,-- сказал Серега, позевывая,-- может, Кольке они по
вкусу придутся. Он у нас все-таки фрукт земли сибирской и к
разному гнусу более привычный.
— Враги-то не шуршали по кустам, не шлепали ластами
аквалангисты из американского спецподразделения "тюлени", не
полз ли сквозь грязь китайский спецназ с гордым именем "красные
черви"?-- лениво полюбопытствовал я, как будто со скуки.
Улыбка старлея спряталась в рот.
— Больно вы скептические стали, Глеб Анатольевич, сразу
видно что в ученые подались... Ладно, пойду-ка рожу сполосну.
— Если хорошо помыть и потереть, Сережа, то даже рожа
приобретет интеллигентное выражение лица.
Старший лейтенант, казалось, с трудом смирил свои
голосовые связки, собравшиеся произвести какие-то нехорошие
слова, и громко полез наружу.
Я оглянулся. В кабине из наших остались только Дробилин,
что мучительно спал после очередной порции анальгина с
реланиумом, и Маков — тот через раскуроченное днище пытался
добраться до коленчатого вала. А еще присутствовал Хасан,
который, прикрыв глаза, напевал что-то свое, родное и
заунывное.
Я аккуратно отлепил бумажку от подметки и зажал между
пальцев руки — так, чтобы сбоку ничего не было заметно. На ней
нашел чиркнутые по-арабски слова.
"Начальство на родине приговорило тебя. Человек с усами и
кепкой получил приказ не упустить тебя и доставить на север для
расправы."
Ногти моментально искрошили бумажку, а мысли вихрем
закружились по голове.
Кто сделал писульку? Арабским, кроме меня, владеют тут еще
двое. Остапенко и Хасан. Но Илья Петрович, судя по имеющимся у
него усам и кепке, и есть тот, кто получил приказ. Значит, Хася
тоже вышел на сцену. Ясно, что он не такой уж чайник и
внимательно приглядывает за нами. Может, не совсем понимает,
как работает наша аппаратура, но зато догадался о том, что мы
пытаемся надрать американцам хвост. И еще вот — он мог
ненароком услышать то, чему я не был свидетелем. Например,
когда вылезал полюбоваться обстановкой, а по возвращении
заметил потревоженную коробку для шифрограмм и взъерошенные
взгляды Колесникова с Остапенко...
Ага, что-то проклевывется, какая-то шифрограмма могла
поступить непосредственно перед аварией на дамбе. Причем из
багдадской резидентуры. А Серега потом пустил "дымовую завесу"
— дескать, сообщение не пробилось из-за помех.
Что-то случилось в Москве. Наверное... наверное,
как-нибудь вскрылось, что я действительно отмазал Лизу
Розенштейн от статьи и помог ей оказаться за бугром. И пошла
накрутка. Мол, Рейфман с Розенштейн — цэрэушники, а Фролов с
ними активно сотрудничал, получая взамен золото в слитках и
червонцах, а также драгоценные камушки россыпью. Должно быть,
какой-нибудь хреноплет пришпилил мне и организацию
Затуллинского перелома шеи. В Комитете, допустим, прознали, что
я накануне названивал Киянову. Могли даже поднять Никиту и,
выпотрошив его, составить полный протокол моего наезда на
Андрея Эдуардовича. А Сайко, наверное, побоялся прикрыть меня,
против всех правил Комитета не попрешь. В общем, все
единогласно — при одном воздержавшемся — постановили, что я
самый виноватый, и мое отсутствие на кворум не повлияло.
Теперь остается представить, что меня ожидает в Москве.
Полный букет обвинений: "измена родине", "подлог", "соучастие в
убийстве". И родина, сурово глянув в мою сторону трехголовым
змеем трибунала, одним дуновением отправит меня в одиночную
камеру, где останется лишь ждать пропуска на тот свет. По
крайней мере, предложенный ассортимент услуг окажется скудным:
расстрел в упор, чтоб другим неповадно было, пожизненный дурдом
с опытами на мозге (в частности, с пересадкой лобных долей от
свиньи), пятнадцать лет строгого режима на урановых рудниках. И
это все — несмотря на мою верную службу, на приверженность
большому коммунистическому делу, несмотря на то, что совершил я
лишь должностной проступок и мелкую шалость.
Или все-таки некоторые эпизоды моей биографии — нечто
большее, чем проступок и шалость? Ведь я немного подзабыл о
высоком деле из-за Лизы. Причем та "морковка", что зажата между
ног, сыграла свою отрицательную роль — а это всегда являлось
грехом. Значит, все-таки изменил я незримому хозяину по имени
"коммунизм — наше будущее". Значит, надо прибыть в Москву и с
аппетитом съесть свою пулю. А что мне еще остается? Попробовать
смыться, как-нибудь улепетнуть к американцам? Даже если
пофартит, то чего будут стоить все эти годы, потраченные на
"контору", мои майорские лычки? Кроме того, жить под крылышком
ЦРУ я смогу лишь в том случае, если буду поштучно сдавать
своих. А если интеллигентно откажусь и скажу "фи", то штатники,
конечно же, предоставят мне политическое убежище,-- демократия
будет соблюдена,-- но оставят без прикрытия. И за несколько
месяцев люди из Управления "С" доберутся до меня и приведут
приговор в исполнение, даже если я буду мылить яйца быкам на
какой-нибудь аризонской ферме.
Появился Остапенко, он прихватил свою механическую бритву
и опять полез наружу. Там, на солнышке, он сейчас обсудит с
Серегой, как половчее сторожить меня. Если уж основная задача
экспедиции не удалась, то неплохо бы с блеском проявить себя в
другой, куда более понятной роли.
Наверное, у них все получится, туповато-хитрожопый
подполковник пробьется в полковники, а угодник-жлоб Серега в
капитаны. Такие, как они, не засунут греховный "болт" агентке
ЦРУ, не обломаются на ерунде, они всегда будут аккуратными и
внимательными и никогда не сойдут с резьбы. Даже за тот визит к
веселой вдове в селении Эль-Джазаир Серега отделается выговором
без занесения. Такие, как Остапенко и Колесников, будут
любимчиками естественного отбора и размножатся по всей Земле,
затянув ее серой хмарью.
А что если?.. Нехорошая мысль пролезла с черного хода и
закрепилась. Я всегда боролся за наше общее, почему бы не
повоевать за свое отдельное? Меня натаскали, чтобы я терзал и
дурил врагов нашей страны, так почему бы мне не покусать и не
пообманывать своих собственных неприятелей? Раз стая
приготовилась закусить мной, то я обойдусь без стаи. Если даже
советская моя мораль съежится, а коммунистический дух во мне
исхудает.
Впрочем, надо раскусить еще один месопотамский орех. Какую
партию ведет товарищ-господин Абдалла Хасан? Его предупреждение
явно не липа, на это указывают многие приказы и действия
Остапенки. Но тогда — что требуется посланцу иракской
госбезопасности, который даже представления не имеет, виновен
ли я в черном злодействе или ни в чем не повинен? Чтобы мы тут
все передрались и перекусались? Чтобы я начал деятельно
готовиться к побегу, а он мог меня торжественно заложить в знак
нерушимости советско-иракской дружбы? Или он не только
сотрудник иракских органов, но, вдобавок, еще и агент ЦРУ --
такое ведь тоже бывает? Или причина его союзничества связана с
детско-юношеским мандейством и какими-то мистическими
заморочками в ушибленной голове? Это, конечно, самое
сомнительное.
Я глянул на соседнего гражданина южной наружности — тут
таких курчавых, как он, пруд пруди, и каждую секунду сотни
тысяч таких, как он, зачинаются трудолюбивыми (в кровати)
арабскими мужиками и выпрыгивают из плодовитых арабских
дамочек. В этот момент Хася, не прекращая выводить тошнотворную
мелодию, приоткрыл один свой черносливный глаз и подмигнул мне.
Как раз в кабине появились Остапенко и Колесников, свежие,
работоспособные и побритые. Серега будто и не провел всю ночь
на боевом посту. В общем, с виду — образцовые офицеры-чекисты.
— Сережа, ты себе случаем не смылил какой-нибудь жизненно
важный орган, а то больно долго умывался?-- поинтересовался я,
а Хасан молвил, глядя на парочку чекистов.-- Гильгамеш и
Энкиду.
— Чего-чего?-- встрепенулся Серега.-- Мы с товарищем
подполковником никакие тебе не Пилькомеш с Эндиду.
— Да я не про вас. Понятно, да?-- объяснился Хася.
— Гильгамеш и Энкиду — герои шумеро-вавилонского
мифологического эпоса,-- добавил я.-- Первый из них правил
городом Урук, который когда-то располагался в этих краях. Этот
товарищ — что-то вроде Иван-царевича. А Энкиду — лопоухий
дикарь, которого боги наскоро сделали и придали в помощь
первому герою, когда тот собрался в поход, чтобы прикончить
монстра по имени Хумбабу.
— И стало быть прикончил эту самую чертову бабу. А потом
что?-- поинтересовался со скуки Серега.
— Потом к нему пристала со своей любовью Иштар, это --
вавилонская Венера. Или, по-нашему, баба-яга.
— Ну и, должно быть, Иван-царевич ее послал подальше,
потому что ничего венерического подцепить не желал, а надежных
гондонов тогда в продаже не было.
— Сережа, ты на удивление прозорлив. Он действительно
богиню послал, но из-за этого помер его дружок Энкиду.
— Он-то за что?
— За то. Ему пора было сыграть главную роль.
Расстроившись из-за смерти приятеля, Гильгамеш побрел хрен
знает куда. Если точнее, к одному гражданину, который пережил
потоп, и являлся таким образом пра-пра-прадедушкой всех
живущих, а кроме того был весь из себя ядреный, потому что
регулярно жевал растение, дающее бессмертие. Или, может, не
жевал, а выжимал из него антинекротический сок.
— И ваш Иван-царевич, конечно же, нажрался этого растения
до полного усеру, обессмертился, и живет где-нибудь до сих пор,
например, в Швейцарии?
— Нет, он решил отнести его людям.
— Да, я посмотрю, он — коммунист настоящий.
— Он был царь, Сережа, и заботился лишь об увеличении
количества налогоплатильщиков. Скорее можно Хумбабу назвать
коммунистом — в общем-то простое чудовище, не занимающееся
частным предпринимательством.
— Эй, не шутите там с такими вещами как маленькие,--
прикрикнул недовольный Остапенко,-- не то три шкуры спущу.
— Есть не шутить, товарищ подполковник. Так вот, пока
Гильгамеш добирался до людей, то однажды прикорнул под
кустиком, а какая-то жадная змея подползла и быстренько слопала
это самое растение.
— Так погодите, Иван-царевич же не кому-то в отдельности
тащил один стебелек. Сами сказали, что он хотел осчастливить
весь народ,-- возмутился Серега, почуявший недостоверность.
— Правильно, товарищ старший лейтенант. Из вашего
справедливого замечания можно сделать два вывода. Первый, что
растений таких имелось целое поле, и Гильгамеш построил дорогу
с мостами, чтобы перевозить урожай бессмертия жителям Урука.
Кстати, транспортная магистраль потребовала хороших
капиталовложений, поэтому наш герой выпустил акции, да и
антинекротический сок продавал за приличные деньги. А какие-то
гады-террористы, нанятые владельцами похоронных бюро, совершили
диверсию, например, на главном мосту. И второй вывод — все это
иносказание. Растение бессмертия — что-то вроде древа жизни из
Библии, которое на самом деле произрастает только в мире
духовном...
— А ворюга-змея, значит, родственница того самого змея,
который объегорил Адама и Еву? Все, расчухал.
— Колесников, да тебе пора заняться сравнительным
анализом древнесемитских сказаний. Тебе учиться этому не надо,
и так все знаешь. Глядишь, и диссертацию бы накатал одной левой
ногой.
— Ну уж, диссертацию,-- Серега даже зарумянился
немного.-- Ну их, семитов этих, в задницу и передницу, одна
морока с ними.
Этой ночью дежурил Маков, и именно тогда я решил
прорываться. Завтра уже могла прилететь вертушка. А сегодня
днем, под бдительными очами Колесникова и Остапенки, я вылезал
из стальной коробки вездехода — якобы умыться и погреть
организм, но на самом деле, чтобы провести рекогносцировку
местности, незаметно шныряя глазами.
Наш островок держался на месте прочно, а машина, которая
первоначально лежала почти на боку, сейчас имела крен всего
лишь градусов пятнадцать, однако корма из-за дифферента
по-прежнему мокла в воде. Мимо текла все та же мутная жижа,
только почти спокойная, судя по смирно проплывающим корягам,
пучкам каких-то растений и прочему мусору. Баранка уже
облазил-обнырял всю машину и пришел к верной мысли, что даже
тащить ее на буксире окажется мучительным делом. Оси мостов
были погнуты, а какая-то каменюка проломила переднюю решетку и
раздолбала винт водометного движителя.
Кроме того, мы с Дробилиным еще пару раз включали
бореевскую аппаратуру, вернее то, что от нее осталось.
Интересное пятно, что представляло наше некогда дружное
воинство, было практически разодрано точками-"бактериями",
которые победно раздулись, превратившись в кляксочки. Это
означало, что с большой вероятностью наши пути-дорожки
разбегутся, то есть, изменившиеся мотивы и стремления бывших
соратников будут настолько тверды и насыщены волей, что вызовут
расходящиеся потоки событий.
Вся эта кодла разжиревших точек не только разрывала нашу
команду, но и загоняла ее в объятия распахивающейся и
захлопывающейся бульбы плотоядного вида. Это предрекало и
какую-то общность судьбы. Выглядело все довольно зловеще.
Кем-то разыгрывалась хитрая матричная комбинация. Однако чтобы
разобраться с ней по-свойски, не хватало мощностей обработчика,
а может, и ума.
Меж тем к вечеру в моем внутреннем мире дозрел бедовый
план. И когда Маков принес снятый с примуса котелок с чаем, я
подобрался к сосуду, сжимая в кулаке горсть таблеток люминала.
Псевдоаспирин я вытащил из аптечки еще раньше, ссылаясь на
головную и горловую боли — никто из присутствующих не
заглядывал в мою медкарту, из которой стало бы известно, что со
школьных лет простуды огибали меня стороной.
В углу кабины раздалось какое-то шуршание.
— Не змея ли заползла?-- поинтересовался я.-- Такая
маленькая, метра на два, хочет зубчиком кого-нибудь пощекотать.
Воспользовавшись тем, что внимание всех отвлеклось на
действительную или мнимую змею, я щедрой рукой сыпанул таблетки
в котелок. Раздалось неожиданно ядовитое шипение, вызванное
процессом растворения в грязной воде, но все соседи по
вездеходу как раз были увлечены близким присутствием противной
рептилии. И действительно, через несколько секунд Серега с
помощью Колиной кепки выудил за хвост пресмыкающееся. Правда не
змею, а вполне безобидную ящерку. Тут юркой рептилии и
наказание. Раскрылся люк, старлей вылез наружу, и немного
погодя вернулся с довольной ухмылкой поперек лица.
— Я ее — как воблой об стол. Чтоб другим гадам неповадно
было.
Все с удовлетворением расселись хлебать чай, заедая его
печеньем и тушенкой из сухих пайков. Только Остапенко несколько
раз произнес:
— Ну что за дерьмовая вода,-- потом еще уточнил:-- Маков,
ты ее процеживал внимательным образом?
— Как вы и приказали, товарищ подполковник, через три
слоя марли. Ну, какая тут может быть вода, конечно, дерьмовая,
с яйцами-глистами. В нее все звери, птицы и люди обкакались со
страха, едва рухнула дамба.
— Полезное — всегда невкусно,-- справедливо напомнил
Серега.
Ничего, соколики все выхлебали до последней сопли, включая
мои фенобарбиталы. Коля даже добавки попросил. Только я свой
чай, в основном, аккуратно сливал по ноге в ботинок. Было
неприятно, но терпимо, немного напоминало тот эпизод, когда я
последний раз описался в детском саду на утреннике в честь
седьмого ноября.
Остаток в своей кружке я даже не стал сливать, а отставил
в сторону, согласившись с мнением подполковника, что вода
дерьмовая. Вскоре настал черед Баранке заступать на ночное
дежурство. Петрович, зевая, достал из оружейного ящика "ПМ",
вставил магазин в рукоятку, лязгнул затвором и протянул оружие
Макову.
— Смотри, чтобы никакая гада в машину не залезла... и
никто из нее не вылез.
Наверное, уже объяснил подполковник прапорщику, что
следует ждать фокусов именно от майора Фролова, однако Коля все
равно возмутился:
— Как же я с этой пукалкой обороняться стану, если враги
попрут, ну, если с той стороны? Да я "макаровым" даже толково
пользоваться не умею, дайте мне автомат, я к автомату привычен.
Не мог Остапенко снова объяснять, что для обороны от
майора Фролова пистолет более надежное оружие, а может
прикинул, что могут, и в самом деле, "с той стороны" враги
навалиться.
Со вздохом-зевком сожаления Петрович выудил "АК-74" и
рожок к нему, да еще Маков напомнил про штык-нож.
— Только приклад, товарищ прапорщик, не выдвигай, ни к
чему это.
Зевающий Коля ухватил привычное оружие.
— И чтоб глаза в руки взял и уши на макушке. Понял,
Маков?
— Понял, товарищ подполковник. У меня и фамилия от слова
"макушка" происходит.
Через полчаса все раззевались до невозможности; через
сорок минут мучительные движения ртами прекратились, и все
захрапели на разные немелодичные лады. Через час я встал, вынул
из-под головы вещмешок, в который уже засунул плитку шоколада,
пару консервов, открывашку — чтобы не повторить несчастной
судьбы героев Джерома и Ликока — и двинулся к люку, по дороге
подхватывая гаечный ключ и какие-то тряпки. Я знал, что
произойдет, если кто-то проснется — взрывная реакция с моей
стороны, а затем автоматное очередь прямо в мое брюхо. Как
говорится, съем последний обед.
Чтобы открыть бортовой люк, надо было повернуть две ручки.
Одна из них страшно заскрипела, и в ответ товарищ подполковник
жалобно застонал и внушительно бзднул из-за избытка отравляющих
веществ внутри себя. Я на минуту замер, слушая стуки своего
сердца; да, пожалуй, надо было глотнуть немного люминального
чайку — для успокоения. Наконец, люк поддался, и я высунул
голову.
Коля Маков сидел на краешке машины и клевал носом. Я
аккуратно подложил тряпку, когда выпроставшись наружу, закрывал
люк. Ну, сработает у Баранки спинное чутье или нет? Нужно
успеть врезать пока не сработало. Я снова понял, что убивать
умею только с пылу, с жару. Хоть была дорога каждая секунда,
стал заматывать гаечный ключ второй заначенной тряпкой. По
счастью, крепко сморило нашего Николая.
Вот коротким резким движением я прикладываю гаечный ключ к
правой половине его затылка. Угощайся, дорогой.
Прапорщик беззвучно валится с машины физиономией вниз.
Целует островную грязь взасос. Я подбираю автомат, выпавший из
размякших рук детины, отцепляю от его ремня штык-нож. Можно
двигаться дальше. Теперь уж Колино дело, как достать свою
голову из дерьма.
И все же не смог я так просто отчалить — вспомнил какие
гадости терпел бессловесный Баранка от ушлого Сереги, вынул
физиономию сибиряка из грязи и прислонил его спиной к колесу.
Теперь — спи-отдыхай. Все-таки мы почти земляки: Коля из
Тюменской области, а я родом из Свердловской.
Я подошел к срезу островка, за которым начиналась вода без
внятного конца и края. Пора из майора ГБ переоформляться в
кикимору болотную. Воздев повыше автомат и вещмешок, съехал на
заднице в мутную жижу. Да, оказалось поглубже, чем я ожидал.
Почти по грудь залило. Ну, не будем сразу дрейфить. Просто в
ямку попал. Может, подальше грунт выровняется. Я двинулся через
потоп в ту сторону, откуда сияла мне Полярная звезда. Как Ной,
но только без ковчега. Ага, пункт из Фиминой тетрадки. "Ной" --
одна из точек, образующих энергетический канал. Нет, я не
собираюсь этим пачкать себе мозги. Отвяжись, тетрадка.
7.
Я бы не возражал против содействия кляксы-рожи, но она
прочно затихарилась, видимо, не хотела тратить драгоценных
потусторонних сил на общение со мной. Однако интуиция работала.
Лишь этим объяснялось то, что я десять раз не утонул и не
захлебнулся по ходу своего водного туризма. Ведь ни звезд, ни
луны, сантиметрах в двадцати-тридцати ниже подбородка
начинается другая среда — густая и текущая. А под ногами,
которые ищут чего-то твердого и надежного — лишь грязь,
скользкая, тянущая и наводящая тоску. Еще время от времени
что-то утыкается тебе в спину или гладит бок, где все
болезненно стягивается и замирает, а подкорка услужливо
подсказывает: это кобра хочет пообщаться, а то, должно быть,
подплыл весело скалящийся трупак.
Пожалуй, даже не интуиция меня выручала, а способность
ощущать пульсирующую ауру. Она была особенно тревожной вокруг
опасных мест — пощипывала и покалывала, проникала сквозь
кожный покров, заставляя трепыхаться приемники-нервы. Может,
это действовали какие-то лихие электромагнитные волны,
способные влиять на диэлектрики. Может, я стал антенной для
самого Ф-поля. (Во всяком случае, спасибо за такие странности
адресовать надо Борееву, который растормошил мой организм
своими смелыми опытами.) Поскольку я не есмь точный
прибор-осцилограф, то ощущал одни пульсации как тяжелые и
редкие, другие — как быстрые и острые. Когда я двигался совсем
не туда, куда нужно, неприятное напряжение распространялось по
позвоночнику и даже кишкам. Словом, я научился довольно
прилично пеленговать опасности.
Однако, при всех достижениях, телесное мое естество
промокло и продрогло до самых ядер клеток, прямо до знаменитой
ДНК. Плюс тоскливой болью отзывались руки. Я пользовался то
левой, то правой, чтобы придерживать на плече автомат и
вещмешок, но от непрестанного статического напряжения
выдохлись, насытившись молочной кислотой, мышечные волокна.
Я знал, что ночь надо потратить с толком и отвалить как
можно дальше. Во мраке бывшие товарищи не пустятся за мной в
погоню, но вот утром надуют лодку, налядят двухтактный моторчик
и понесутся по расходящейся спирали.
Пару раз я отрубался и продолжал пересекать водные
просторы на автопилоте, то есть спал на ходу. При этом видел
под сомкнутыми веками фиолетовые и багровые сполохи, наблюдал
то ли лучи, то ли нити, голубоватые и зеленые, трепещущие,
дрожащие и даже жужжащие. Иногда они рассыпались ворохом искр,
а порой какие-то светлячки, слетевшись, образовывали новые
ниточки. Во сне я пытался двигаться вдоль канатика,
получившегося из на
...Поділитися у соцмережах
