Жанр: Электронное издание
vedma1-3
...а,
создав для них мост, по которому они и переправились.
Все стало смазанным и почему-то довольно забавным. Меня положили
лицом вниз поперек лохматого бурого коня, которому такое положение дел
понравилось ничуть не больше, чем мне, и он с досадой дергался, так что
мой нос в бесовском ритме тыкался в грубый чепрак у него на спине. Когда я
лежала так вот, их провидица, опрокинутая в столь чудовищной позе, дикари
собрались вместе и, надо полагать, обсуждали дела. После некоторого
периода неудобств и неловкости, отупляющей жары и тыкания носом о чепрак,
мой паладин наконец уселся позади меня, и мы тронулись в путь. Мой мозг
закрылся, не воспринимая ничего, кроме юмора, не слишком подобающего для
богини положения, и я засмеялась.
Вот так я и покинула Башню-Эшкорек, головой вниз, поперек коня,
смеясь.
Я мало что помню из этого путешествия, лишь изредка увиденный мельком
и уголком глаза кругляш голубоватой луны. Похоже, они не сделали привала с
наступлением ночи, свой путь с гор они знали отлично. Время от времени
звучали сквозь дрему короткие обрывки разговоров, но я, похоже, опять не
могла их понять. В то время это меня не особенно встревожило. Были также и
сны о прошлом, хотя прошло несколько дней, прежде чем я вспомнила, как
башня рухнула в тесную люльку у нас над головами; ловушка, но такая,
которая не дала остальным камням свалиться на нас. В этом месте
отсутствовал всякий воздух, и постепенно вползла сумрачная усыпляющая
смерть. Асрен не боялся, и это меня очень радовало. Он тихо лежал в моих
объятиях, и еще долго после его смерти я держала его. Я не надеялась, что
кто-нибудь когда-нибудь явится и принесет мне свежий воздух, чтобы я снова
могла дышать, но меня это мало волновало. Однако эти воины, посланные
своим провидцем, открыли дорогу.
А путь им пришлось проделать немалый. Позже я подсчитала, что на
возвращение у них ушло три дня.
Раз-другой устраивали привал. Один раз мне предложили еду, но я не
хотела ее, да и в любом случае не смогла бы ее есть, не поднимая маски
рыси.
Сколько я пролежала под башней? Эти воины прибыли не сразу - не
раньше, чем убрались солдаты. Разок я подумала о ребенке, гадая, не умер
ли он в утробе, а если нет, то как ему понравилась моя поза на лошади.
Воины не проявляли особого уважения к выпирающей беременности. Но раньше я
об этом не думала.
Четвертый день. Утро изменило небо, когда я растянула шейную мышцу,
пытаясь увидеть его. Множество подбрасываний, и я сообразила, что мы
спускаемся с горных склонов; позади меня как раз мелькнули окрашенные
солнцем террасы. Я теперь окончательно очнулась, чтобы терпеть дальше свою
неудобную позу.
- Дайте мне сесть, - крикнула я, и воин, чей конь меня вез, крякнул.
Мне пришло в голову, что я говорю на городской речи. Я неуклюже
поправилась, с трудом подыскивая новые слова. - Дай мне переместиться -
дай мне ехать верхом вместе с тобой.
Воин нехорошо рассмеялся. Я осознала, что никакой женщине не позволят
сидеть на лошади, не говоря уж о лошади, на которой уже ехал воин.
- Тогда дай мне слезть, - попросила я. - Пойду пешком.
Он посовещался с соседями, молчаливый диалог. Миг спустя мы
остановились, и меня стащили с коня. Один из них обвязал меня веревкой за
талию и прикрепил ее к луке седла "моего" воина.
- В этом нет надобности, - указала я. - Я не убегу. Я по своей воле
иду к вашему племени быть провидицей и целительницей.
Они тупо посмотрели на меня, и я оборвала фразу, осознав, что снова
впадаю в городскую речь и размахиваю руками в бессмысленной жестикуляции,
как при мне делали люди, когда не могли толком выразить свою мысль на
чужом языке. Внезапно я стала гадать, а так ли я хорошо овладела им, как
решила в башне; не вообразила ли я, что они меня понимают?
Дернув мою привязь, конь тронулся, и я по необходимости тронулась за
ним.
Сперва я думала, что выбрала место удачно, ибо мы продвигались по
последнему из этих склонов, и путь с каждой минутой становился все легче.
Меня радовала возможность пройтись пешком, даже так вот, на привязи, даже
хотя ноги у меня казались слабыми и иной раз неожиданно подгибались в
коленях и даже несмотря на то, что придворные сандалии создали не для
хождения по рваным рытвинам и валунам, и я тысячу раз расшибала пальцы
ног. Мы спускались в долину, усеянную рощами терновника, тонких сосен и
других темных стройных деревьев. Долину наводняли велюровые тени, но небо
над головой было золотисто-зеленым, все еще расчерченным красными
контурами облаков. Я была далеко не счастлива, глядя на него; как я могла
быть счастлива? Однако на меня, казалось, накатывало своеобразное
спокойствие, вдыхаемое из прохладного воздуха, словно снадобье забытья.
А затем, почувствовав у себя под ногами лучшую почву, мои
сопровождающие пришпорили своих коней и пустились галопом. Я попыталась
бежать вместе с ними, но это была безнадежная попытка. Лохмотья моего
платья спутали мне ноги, и миг спустя веревка туго натянулась и свалила
меня наземь. С пылью в глазах и в ноздрях, царапающуюся обо все каменные
выступы, разрываемую острыми камнями, меня беспомощно волокли вперед,
практически удушая веревкой на талии. Именно этого и боится колесничий,
если у него в душе есть место для страха - одна из тех смертей, которые
может предложить Сагари. С левой рукой на груди в инстинктивной защите я
попыталась освободиться другой от веревки. Бесполезно. Я крикнула, чтобы
они остановились. Бесполезно.
Внезапно путь сделался более гладким. Еще больше пыли. Как это ни
нелепо, я извернулась, избегая кучи козьего навоза, и меня поволокло
вместо этого через сломанный куст. Мое путешествие подошло к концу.
С миг я лежала там ничком, а затем с трудом поднялась па колени.
Вокруг самодельного проселка были раскиданы среди высоких сосен синие
палатки. Впереди палатка побольше с желтым рисунком на синем фоне, а перед
ней большая костровая яма, откуда валил дым, и где только-только разожгли
костер четыре женщины в шайринах и черных одеждах баз рукавов. Они
прекратили работу и уставились на меня. Один из воинов наорал на них, и
они разбежались, как перепуганные курицы, в заросли, с глаз долой.
Мы подъехали к этому месту, обогнув скальный выступ, который хорошо
скрывал его от неровностей склонов. Никакого иного тыла у них не имелось,
и все же это был крарл, хотя и небольшой - в целом около двадцати палаток.
Пыль еще не успела улечься, воины скакали кругами, наши лошади все
еще фыркали и волновались после галопа, когда из разрисованной палатки
вышли один за другим двое человек. Первым вышел очень рослый мужчина, хотя
и недостаточно высокий для его шири, весьма мускулистый и с намеком на
жир, появившийся от многих кувшинов пива. Его большие голубые глаза с
тяжелыми мешками под ними были глупыми, но при том и хитрыми; вдобавок к
заплетенным в рыжие косички волосам он носил пышную бороду, хорошо
смазанную жиром и тоже заплетенную в косички. Должно быть, укладка этой
бороды его здорово утомляла и, судя по ее виду, выполнялась, вероятно, не
чаще трех раз в году, а последняя операция прошла давным-давно. Он,
несомненно, являлся вождем и расхаживал с таким видом, будто весь мир
принадлежал ему, очень уверенный в своей незыблемости. Одетый, как и его
воины, в кожаную куртку, рейтузы и сапоги, он носил поверх татуировок
множество ожерелий и всяких побрякушек, браслеты из начищенной до блеска
меди, а на поясе у него болтались кисточки. Другой, вышедший следом за
ним, был субъектом совсем иного сорта. Высокий, худой, прикрытый длинным
коричневым балахоном, схваченным на талии кожаным ремнем, с незаплетенными
огненными волосами с проседью, с лицом выбритым, как и лица воинов, но
покрытым черной краской, так что казалось, будто он тоже ходил в маске.
Дикие светлые глаза вращались на этом черном лице, которое, несмотря на
седые волосы, выглядело физиономией неопределенного возраста, и он сжимал
обеими руками висевшую у него на груди деревянную фигуру. Их провидец?
Руки поднялись, отдавая честь. Изукрашенный вождь кивнул и посмотрел
на меня.
- Что это? - расслышала я его слова сквозь пульсацию у меня в крови.
- Эшкирка из башни, Эттук, - доложил один из них, а затем рассмеялся.
- Провидица, как она сказала. Та драгоценность, которую нас послал найти
Сил.
Священнослужитель Сил подошел ко мне. Я хотела подняться и
встретиться с ним лицом к лицу, но не смогла, и, стоя на коленях,
старалась вместо этого подыскать слова.
- Я - магиня, - заявила я, но употребила городскую речь.
Сил подошел очень близко, и я почувствовала вонь от его тела, запашок
кожи, вечно завернутой в покров и никогда не знавшей ни солнца, ни
воздуха, ни воды. Он казался рассерженным, его сухие руки сплетались и
расплетались, а острые желтоватые клыки оскалились в улыбке ненависти ко
мне. Глаза его сверкали и метали молнии. Внезапно он плюнул мне в закрытое
маской лицо. И провизжал несколько слов, которые я не поняла, и запрыгал в
диком танце. Он отскочил от меня и, все еще визжа, подбежал поочередно к
каждому воину, тыкая в них костлявыми пальцами. Воины, казалось, оробели и
попятились. Я не могла толком разобрать, в чем дело, но, похоже, я была
отнюдь не тем, что он хотел увидеть привезенным; там была какая-то другая
вещь - и они упустили ее.
Я снова почувствовала, что могу рассмеяться, несмотря на мучившие
меня боли. И все же я должна разобраться с ними сейчас, с этими племенными
дикарями, или же я пропала. Я заставила себя думать о том, как они волокли
меня те последние ярды по неровной земле, о том, как провидец плюнул мне в
лицо. Гнев, жаркий и яркий, переполнил меня, как кувшин. Я поднялась на
ноги.
- Старик, - окликнула я Сила преднамеренно невежливо и употребила
теперь правильные слова, ибо он стремительно повернулся и прожег меня
взглядом, словно грязный старый пес, который еще способен укусить. - Я
сказала тебе, - повторила я. - Я - магиня.
Я посмотрела на него, и гнев захлестнул мне глаза огромным
пульсирующим потоком. Но не появилось никакого света, никакой боли -
только боль от огромной мощи, которая не могла найти выхода. Стоя там, я
боролась с собой, стараясь выпустить эту мощь на Сила, убить его и
проявить себя перед новыми опасными мучителями. Но я больше не могла ни
контролировать, ни применять свою Силу. Мой гнев спал и застыл. Я
вспомнила, как выжгла из мозга Вазкора гнездо способностей, как навеки
замуровала ходы его мозга. Сделав это, я, казалось, опустошила себя и
уничтожила. О, мне следовало бы раньше догадаться об этом; ведь я же
оказалась неспособна понять их речь, когда мы ехали, и до сих пор не могла
полностью овладеть ею, а таким даром я обладала всегда, с момента
пробуждения под Горой.
В шоке и страхе я столкнулась с Силом, пребывая в полной
растерянности. Эттук и его воины рассмеялись. Однако Сил совсем не
смеялся. Он подошел ко мне и нанес несколько звонких ударов по голове;
звуки их стали тревожными гонгами Белханнора, гремящими оттого, что у
ворот стояли Анаш и Эптор.
2
В палатке, куда меня положили, было очень темно; и пахло женщинами и
женскими вещами, но никого кроме меня там, казалось, не было. На полу
валялись козьи шкуры и одеяла, и я лежала на них, окостеневшая, мучаясь
болью и тошнотой. Я начала осторожно изучать свое тело, ибо меня теперь
охватил холодный страх, как бы не исчезла наряду со всем прочим и моя
способность к самоисцелению. Этого, к счастью, не случилось, так как
порезы и раны у меня на теле затягивались, а кровоподтеки рассасывались.
Внезапно я увидела перед собой женскую фигуру. Вплоть до этого
момента она стояла совершенно неподвижно, а теперь зашевелилась и пошла
вперед. На нее упал слабый свет, просочившийся сквозь стену палатки, и
осветил закрытое лицо; лишь большие темные глаза холодно смотрели на меня.
Ей было около тридцати, что в племенах дикарей равнялось сорока годам
жителей Анкурума; тем не менее она была прекрасна: это я разглядела, даже
не видя ее лица. Под черными одеждами у нее также скрывалось прекрасное
тело, или, во всяком случае, ранее прекрасное, так как теперь его разнесло
от далеко зашедшей беременности, а большие твердые груди обвисли, отяжелев
от молока. Одевалась она в основном так же, как и обыкновенные женщины
этого крарла - те, которые убежали от воинов, - в черное платье без
рукавов и черный шайрин. Однако ее голые руки от запястий до плеч
окольцовывали браслеты из серебра, меди и раскрашенной эмали, а на шее у
нее висело ожерелье из золота с тускло-голубыми самоцветами. В ушах
звенели серьги с теми же камнями. Волосы закрывали шею и ниспадали на
спину, словно занавес. Она явно была родом не из этого крарла и не из
темнокожих; ее белая кожа была кремовой от легкого загара.
- Я - Тафра, - уведомила она меня, - жена Эттука. Единственная жена
Эттука, - добавила она, предъявляя права на мое уважение и страх.
Я ничего не ответила. Помолчав, она сказала с упреком:
- Ты поступила глупо. Незачем гневить Сила. Я уговорила Эттука
сохранить тебе жизнь. Он прислушался.
- Почему? - поинтересовалась я.
- Ты в тягости, - ответила она без всякого выражения на лице. -
Городским отродьем, но его можно воспитать так, что оно усвоит наши обычаи
- еще одно копье для мощи Эттука. Или же еще одна - рожать ему сыновей. Ты
понимаешь меня?
- Да, - ответила я. - А что уготовано мне?
Она говорила медленно, так чтобы я не потеряла нить рассуждений:
- Ты будешь при мне, - сказала она.
- Твоей рабыней.
- Моей рабыней. Женщина из Городов должна знать много разных
хитростей, способов, с помощью которых жена доставляет удовольствие мужу.
Не уловила ли я проблеск беспокойства в ее словах? Не сомневалась ли
она в верности своего мужа?
- Завтра на заре, - сказала она мне, - ты тогда сможешь прийти ко
мне. Сегодня ты полежишь здесь, в палатке Котты, куда приходят женщины,
когда они больны.
Она повернула свое великолепное обремененное тело и вышла. Все
определилось. Мне придется в конце концов быть высокородной рабыней,
которой я страшилась стать, когда лежала в башне. Однако это было самым
лучшим из всего, на что я могла надеяться. Я больше не обладала ни
властью, ни статусом. Кто я такая, чтобы спорить с судьбой? По крайней
мере, меня избавили от пыток Сила. Теперь я буду выполнять черную работу и
стоять на коленях перед воинами, и убегать от них, если они накричат на
меня. Я буду женщиной, такой, какой считали тут женщин, - безмозглым
животным, имеющим лишь пол души, созданным рожать детей и доставлять
удовольствие мужчинам: запоздалой мыслью бога.
Было очень жарко. Я разомлела и задремала. Позже пришла женщина,
крупная, как мужчина, с мускулистыми руками и волосами, завязанными синей
косынкой. Звякая серьгами, она ощупала мое тело, хмыкая про себя.
- Здорова, - уведомила она меня, - несмотря на грубое обращение
воинов. А этот, - она слегка ткнула меня в живот, - не родится еще много
дней; сто - сто двадцать.
- Нет, - возразила я, - меньше.
Она рассмеялась.
- Э, нет, ты неправильно истолковала признаки, девушка. Котта знает
толк в этих делах, а ты слишком маленькая, - она налила мне молока, и я
медленно выпила его.
- Сейчас... - я пошарила в поисках слов, - сейчас еще лето?
- Да, лето уже много дней и ночей. Мы скоро снова двинемся на восток.
- Башня - когда пала башня?
- Дело мужское, - отвечала Котта, - мне неведомо, да и все равно.
Она отошла от меня и занялась возней с какими-то сундуками, которые я
едва видела во мраке.
Значит, настало лето. Сколько же я пролежала под башней? Похоже,
много дней, много-премного дней. Легкая боль от молока засверлила у меня в
желудке.
Котта вернулась с тазом воды и принесла мне черную одежду. Она
положила ее около меня и несколькими умелыми движениями содрала с моего
тела обрывки бархата. Смыв губкой грязь, она наложила на мои порезы
немного мази, но они быстро заживали, хотя, как мне показалось, не так
быстро, как раньше. А затем она надела мне через голову и руки одежду из
черной ткани и завязала шнуровку на шее. Ее руки направились к маске рыси,
и я инстинктивно отпрянула.
До тех пор я не замечала ее глаз, но теперь уловила их отблеск,
ярко-голубой, неподвижный, устремленный мне в лицо.
- Маска принадлежит Эттуку, - сказала Котта. - Эго его право. Позже,
когда ты родишь ребенка, у него будет право и на твое тело.
- Я не должна показывать своего лица, - прошептала я.
Ее смех напоминал лисий лай.
- О, значит, ты быстро усвоила обычаи племени. Это хорошо. Не бойся,
что Котта увидит твое лицо. Котта слепая.
Она говорила о себе в третьем лице, словно речь шла о ком-то ином. И
не особенно расстраивалась по поводу своего недуга: для слепой она
выглядела очень умелой.
Я медленно сняла с лица серебряную маску, глядя ей в глаза. Они
совершенно не моргнули, ни одной реснички не дрогнуло. Я вложила маску в
ее большие сильные руки и натянула уже знакомый шайрин.
Наступил рассвет, и я отправилась в раскрашенную палатку Эттука. Я
шла крадучись, пригнув голову и сгорбив плечи, как делали, по моим
наблюдениям, другие женщины, не занимающие высокого положения в крарле.
Тафра не стала бы красться, но, впрочем, она же была женой Эттука и,
подобно его коню, приобрела авторитет благодаря благосклонности вождя.
Я думала, что, несмотря на ранний час, я не застану там Эттука, ибо
мне представлялось, что она желала заполучить меня лично для себя и
научиться тем городским штучкам, которые, как она надеялась, я знала. Но
он все еще лежал там голый на одеялах и храпел. И храпел он не ритмично,
как другие мужчины, а приступами, рывками, с нерегулярными промежутками
издавал громкие рычащие, фырчащие звуки, похожие на вой кабанов.
Тафра сидела рядом с ним, но когда вошла я, она оттолкнула в сторону
одеяла и встала. На ней не было ни одежды, ни маски; очевидно, поскольку я
была рабыней, мой взгляд на ее лицо явно не шел в счет. Несмотря на свою
беременность, она была, как я уже заметила, невероятно красива. Пышность и
зрелость ее форм не вызывали ощущения излишества, как это часто
свойственно женщинам, наделенным красотой подобного рода. К тому же она не
лишена была изящества: узкие кисти и ступни, кошачий подбородок, рот,
совершенный настолько, что казался нарисованным, и расцвеченный, как
бледно-красный цветок.
Она кивнула на Эттука и приложила два пальца к губам, предупреждая,
что я должна молчать. Знаками она показала на духи и другую косметику в
резном сундучке. Я молча вымыла ее, надушила и расчесала ей волосы перед
зеркалом из полированной бронзы. Я не чувствовала себя униженной этим. Она
была слишком прекрасна. Я стала сознавать в себе нечто, благоговеющее
перед красотой - той особой красотой, которую я увидела в Асрене, в
дворцовой девушке, которую он любил, и столь неожиданно обнаруженной
теперь среди палаток варваров. Ведь я, в конце концов, носила проклятие
уродства; даже мое тело, которое Дарак находил красивым, было теперь
обезображено.
Я заплела ей пряди волос и прицепила к их концам серебряные
колокольчики. Достав из кувшинчика синий крем, она нанесла его себе на
веки, а красным кремом из другого кувшинчика натерла себе губы. Эти ее
действия раздражали меня, поскольку были излишними и не добавляли красоты.
Затем она вернулась к нему на одеяла, и горечь обиды пронзила меня -
не за себя, а за нее, женщину столь отменной внешности, добивающуюся
милости у отвратительного храпящего создания, разлегшегося рядом с ней.
Жестами она отправила меня за едой, и я, обходя пасущихся коз,
пробралась к утреннему костру. Никаких мужчин мне на глаза не попалось, а
женщины у костровой ямы визгливо закричали при моем появлении. Когда я
подошла ближе, одна из них подняла кусок дерева и бросила в меня. Тот
отскочил от моей кожи, и они резко, хрипло рассмеялись.
Я с трудом подыскала слова.
- Тафра, - сказала я. - Меня посылай жена Эттука - за едой для вождя.
Они забормотали и сбились теснее, и вскоре одна из них, довольно
высокая и полногрудая, с яркой рыжевато-белокурой копной волос подошла ко
мне и отвесила мне оплеуху. Снова раздался смех.
- Ты хочешь еда, - передразнила она меня. - Ты спрашивай меня.
- Тогда я спрашиваю тебя.
- Я спрашиваю - я _с_п_р_а_ш_и_в_а_ю_ - послушай эту городскую
эшкирку, - снова передразнила она и сорвала аплодисменты. - Я дочь Сила, -
сказала она. - Ты разгневала Сила. Тех, кто гневает провидца, не кормят
среди палаток.
- Не для меня - а для вождя, Эттука.
Она снова небрежно ударила меня, и прежде чем я успела сообразить,
что делаю, я ответила ей ударом на удар, и она оказалась лежащей на спине
среди груды древесного угля для костра.
Женщины завопили и завизжали, а дочь Сила медленно поднялась и
бросилась бы на меня, но гомон прервал еще один голос, и они застыли.
Котта стояла у входа в свою палатку, и ее слепые глаза, которые, казалось,
видали, безошибочно остановились по очереди на каждой из нас.
- Что за беду ты вызвала, дочь провидца? Она хочет лишь послужить
вождю. Она теперь принадлежит Тафре, так что тебе следует держаться с ней
повежливей.
Дочь Сила чуть приподняла вуаль шайрина и сплюнула на землю, а затем,
явно символизируя что-то, растоптала слюну.
- Тафра, - отрезала она, - иноплеменная шлюха, - она отошла от костра
и показала на ряд стоявших на огне котелков. - Бери, беловолосая.
Я прошла мимо нее, и она прошипела:
- Ты еще вспомнишь, кого ты ударила.
Одна женщина неохотно наполнила мне одно блюдо какай-то жидкой кашей,
сильно отдающей козьим молоком, другое - зрелыми черно-красными ягодами, а
в третье положила темный ржаной хлеб. Она также достала кувшин пенистого
пива. Все это расставили на поднос из жесткой плетеной циновки и оставили
на земле, предоставив мне поднимать самой. Когда я нагнулась, чья-то нога
ударила меня в бок, и я упала.
Я не знала, которая из них это сделала, но Котта крикнула из своей
палатки:
- Чтоб больше такого не было. Она ждет ребенка. Эттук не поблагодарит
вас, если потеряет из-за вашей стервозности воина.
Я не знаю, как она поняла, что они сделали. Шума-то почти не было. Я
подняла поднос и поспешила убраться от них обратно к раскрашенной палатке.
Войдя, я обнаружила, что Эттук проснулся, сидит и злобно глядит на
меня.
- Где тебя носило, сучка? - зарычал он. - Тебе пришлось самой ходить
по ягоды и готовить, прежде чем ты смогла принести все это?
- Женщины, - заикнулась было я.
Он снова рявкнул, приказав молчать, и выхватил поднос, так что все
жидкости из сосудов расплескались. И принялся запихивать еду себе в рот, в
то время как Тафра наливала ему в окованную серебром чашу пиво. Внезапно
он схватил ее за грудь почти так же, как схватил поднос. И рассмеялся.
Тафра кивнула мне.
- Ступай теперь. Я прикажу привести тебя, когда ты мне понадобишься.
Я повернулась, вышла и стояла на резком свете солнца, превозмогая
отвращение.
Женщины все еще окружали костер, за исключением дочери Сила,
вероятно, отправившейся кормить отца. Котта тоже ушла в палатку.
Я прокралась по стану и нашла среди сосен узкий ручей, недалеко от
палаток. Я гадала, не следует ли мне отправиться вниз по течению этого
ручья, чтобы найти между склонами гор за деревьями русло реки, русло,
которое приведет меня не к Эшкореку, а в конечном итоге на юг, к
неизвестному морю. В конце концов, меня ведь ничто не удерживало здесь.
Я сделала полшага, и, казалось, путь мне преградила невидимая стена.
Уж не знаю, что это было - предвидение или всего лишь желание обрести
безопасность, какой бы сомнительной она ни была. Я покачала головой,
словно отказывая ручью и дороге, которую тот мог предложить, и снова
вернулась в крарл.
В чем заключались мои обязанности, я выяснила достаточно скоро.
Я сидела в пыли неподалеку от палатки Козлы, ломая голову по поводу
прегражденного пути у ручья, когда женщины позвали своих мужей и детей к
трапезе у костровой ямы. Завтрак в постели им не полагался; он был
привилегией Эттука и Сила, надо полагать, тоже. Один из воинов крарла
побудил меня к действию, рывком подняв на ноги и съездив по уху за
праздное сидение. Затем одна худощавая женщина, скорее обеспокоенная, чем
недружелюбная, обязала меня подавать еду вместе со всеми другими женщинами
мужчинам и мальчикам. В присутствии мужчин женщины стана могли есть,
сидеть или даже стоять не двигаясь. У них это было традицией, тем не
менее, они находились в большем рабстве, чем темнокожие. Даже я была
меньше рабыней, ибо все во мне бунтовало, и хотя и ничего не могла
поделать со своим жребием, я не принимала его с покорностью. А женщины
крарла, даже девочки, принимали целиком и ни секунды не сомневаясь; даже
дочь Сила, прислуживавшая вместе с остальными. Когда мужчины покончили с
едой, то поднялись на ноги, вытирая рты, не удостаивая взглядом своих
женщин, и пошли по своим мужским делам: готовиться к охоте (ибо эти дикари
ели мясо, когда им удавалось добыть его), точить ножи, чистить коней и
вообще вести важные разговоры и обсуждения, которые
...Поділитися у соцмережах
