Жанр: Электронное издание
vedma1-3
...удет также
запрограммирована никогда не убивать их? Будь ты дикаркой или варваркой -
это имело бы смысл, но ведь ты же способна мыслить и рассуждать, - он
встал. - Весь мой корабль пострадал бы, если б я не заблокировал тебя
своим приказом. Анестезия в тот же миг, как ты вызвала у компьютера
эмоциональные затруднения, - он нагнулся ко мне, взял меня за плечи и с
силой встряхнул меня. - Неужели ты не можешь довериться мне?
- Дарак, - прошептала я.
- Нет, я не Дарак Златолов, горный разбойник-колесничий. И я также не
Вазкор-убийца, первый успешный шаг к смерти и тьме, который пока успела
сделать твоя планета. Я - Рарм Завид, дурак. Подымайся, - он помог мне
встать и удерживал на ногах. - Выпей еще немного вот этого. А теперь
пошли.
Мы пошли... Я начала вспоминать, где нахожусь, и все, что произошло.
Я очень упорно старалась не вспомнить, но он мне не позволил. Наконец, он
отпустил меня, и я в первый раз ясно увидела его лицо. Оно было
напряженным, сосредоточенным в выражении, скорее, тревоги и сожаления, чем
гнева. Я вспомнила, что он и Сьерден жили в моем разуме в Ступице. И
возненавидела их.
- Много ли радости доставила тебе моя жизнь, Рарм? - сбросила я его
злобно-сладко в своем стыде.
- Столько же, сколько и тебе, богиня.
- Никогда не называй меня так.
- Как же тогда мне тебя называть? Ты говоришь, что у тебя нет имени.
Нет, - сказал он вдруг. - Мне не следует сердиться на тебя.
- Ты не имеешь никакого права сердиться. У тебя не было никакого
права на мои воспоминания.
Он посмотрел на меня, и на лице его снова занялся беспомощный гнев, а
потом растаял.
- Послушай, - сказал он. - Я узнал одно: пламя-создание, увиденное
тобой в каменной чаше, которое ты называешь Карраказом, сказало тебе, что
ты освободишься и вновь обретешь свою красоту и свои силы, когда и если ты
найдешь сородича своей души, Нефрит. Если бы я заверил тебя, что компьютер
знает решение этой задачи, ты бы согласилась сделать то, что я тебе
говорил?
Мое сердце глухо застучало. Я уставилась на него.
- Откуда он может знать?
- Потому, что знаешь _т_ы_. Ответ находится в твоем же мозгу. Но он
происходит из времени до того, как ты проснулась под вулканом. То время -
то короткое время - вот все, что тебе надо пережить вновь, чтобы
освободиться навек.
- Не могу тебе поверить, - прошептала я.
- Ты готова пойти на такой риск, чтобы найти Нефрит?
Я повернулась к нему. Во мне вскипела ненависть. Я схватила его за
руку.
- Скажи мне сам! Ты знаешь!
- Я не могу тебе сказать. Во всяком случае, сейчас ты не поймешь. Ты
должна пойти к компьютеру.
Я повернулась к дверям, почти готовая идти с ним. Но тут поднялся
нерассуждающий страх и поглотил меня.
- К компьютеру, - повторила я. Сделала один негнущийся шаг вперед, и
колени у меня подкосились. Я упала и обнаружила, что не могу подняться. Я
не могла пошевелить ни ногами, ни ступнями, ни руками, ни кистями.
Парализованная, омертвелая, я в отчаянии закричала, глаза мои почти
ослепли; я едва могла говорить:
- Карраказ, - придушенно прохрипела я, зная теперь, что до Нефрита
мне рукой подать, и что, видя это, демон моей расы поднялся лишить меня
его. - Карраказ уничтожит меня.
- Нет, - заверил он, хотя голос его казался отдаленным и почти
бессмысленным. Он поднял меня на руки, но, оцепеневшая, оглохшая,
ослепшая, в пароксизме страха я не могла уразуметь ни того, что со мной
происходит, ни куда он меня понес, и, наконец, ужасающая тьма накатила,
словно голодное море, и затопила меня, и унесла меня в себя, и я сгинула.
4
Рождение - это боль. Все чувства печали, страха и страдания
начинаются в той борьбе и отторжении. После рождения мир выглядит
абстрактным, бессмысленным и все же странно упорядоченным. Нет ничего
логичного и, следовательно, нелогичность разумна и нормальна. Сосать,
спать. Молчание и звуки наполняют искаженную плоскость, где скользят по
глазам цвета, как в тумане. Никакого времени не существует, однако время
идет.
Из этой затуманенности выросли образы и приобрели значение. Белые
лебеди, движущиеся по блистающей воде, вытягивающие свои изогнутые шеи,
принимая еду. Женщина с длинными светлыми волосами, ведущая меня за руку
по изысканным садам, выходящим к морю, по полам невероятных комнат, где
сидят элегантные мужчины и женщины. Иногда и другие, крупные, неотесанные,
пялящиеся, грязные, с коричневыми и покрытыми шрамами телами. Они внушают
мне страх, ибо они не похожи на нас. Подобно диким, безобразным животным,
они появляются, как призраки в галереях, их фигуры горбатятся, вскапывая
цветочные клумбы. Наши рабы.
Я не должна была общаться с ними, но я раз заговорила с одним рабом,
рубившим стройное дерево. Я спросила его, зачем он это делает.
- Это дерево больное, принцесса, - ответил он неуклюжим ворчанием,
которым они, запинаясь, говорили на нашей речи. А затем уставился на меня
с высоты своего большого роста. Его страшное лицо исказилось от боли,
которой я не поняла, ибо он улыбался. - Все заболевшие, - сказал он, -
должны быть срублены. И сожжены.
Его глаза прогрызали себе дорогу в мои. Испугавшись, я попятилась от
него, и в этот миг появился принц, который был моим отцом. Лицо раба
изменилось, приняв выражение идиотского страха. Принц поднял меня одной
рукой. Другой он жестом подозвал шедших за ним четырех стражников. Двое
схватили раба и повалили его лицом вниз. Еще один содрал с него рубашку.
Четвертый стоял наготове с окованным металлом бичом в руках.
- А теперь убейте его, - распорядился отец, поглаживая меня по
волосам. - Но медленно. Моя царственная дочь должна видеть, что случится с
каждым, кто посмеет оскорбить нас.
Бич монотонно подымался и падал. Раб пронзительно кричал и бился, и
струи крови извивались в траве, словно змеи. Сперва я радовалась, но
вскоре заскучала. Я смотрела на солдат отца. Они тоже были рабами, и хотя
они лучше жили и лучше одевались, они выглядели совсем иными. Для них,
казалось, не имело значения, что они запарывали одного из своих сородичей.
Вскоре раб умер, и отец увел меня.
Много дней, заполненных озерами с лилиями, комнатами с мраморными
колоннами, развлечениями в виде смерти и красоты. А затем пришел страх.
Сперва страх был лишь прозрачной тенью, отброшенной далью, шепотком,
чем-то, скрытым за слоями мысли и действия. Затем страх стал глубже и
ближе, он вертелся на языке, готовый быть выданным намеком и наполовину
высказанным.
Сначала я не знала этого страха, только чувствовала его. Я услышала
слово "мор", и оно ничего для меня не значило. Я услышала о смерти, но и
это я начисто отвергла. Мы будем жить почти вечно. Нам ничто не могло
повредить. Мы же не рабы, чтобы умирать от болезней или ран.
Но затем - алая заря, и сестра моей матери все кричала и кричала,
бегая нагой по галереям дворца, с пламенеющими за плечами бледными
волосами - безумство белизны на фоне кроваво-красного неба. Ее
возлюбленный умер от Мора, скончался, лежа на ней. Она проснулась,
обнаружив его разлагающееся тело рядом с собой. Я не знала, что тогда
сделали, но по прошествии ряда дней узнала, ибо умерли и другие. За озером
сложили погребальный костер, и здесь сжигали то, что оставалось от них и
от их одежды. Если труп обнаруживали достаточно быстро, то могли послать
рабов сделать слепок с тела, и его разрисовывали, украшали самоцветами и
хоронили в гробнице владельца вместо его плоти. Но часто бывало слишком
поздно это делать; тело оказывалось уже сгнившим. И именно потому-то Мор и
был таким губительным для нас, так как не оставалось ничего, способного
самоисцелиться: ни плоти, ни жил, ни любых органов, ни мозга, ни даже
костей. Пришло истинное уничтожение.
Не существовало никаких симптомов Мора у его жертв до того момента,
как они впадали в кому, и, следовательно, никакого предупреждения. И
инфекция распространялась, словно гниль.
Умерла моя мать. Я не могла понять, с чего бы она покинула меня. Я
ужаснулась и плакала от ужаса, а не от печали, когда шла за ее украшенными
самоцветами погребальными носилками - пустыми, ибо она скончалась слишком
быстро. Я вглядывалась в картины, нарисованные на стенах ее гробницы
глубоко в подземелье дворца. Спящая фигура - женщина под Горой с ее
небесной тучей, символ рождения и поддерживавшей его планеты; женщина с ее
стражей и жезлами должности, символами ее светской власти; женщина,
держащая направленный на себя нож, символ ее окончательного принятия
смерти. Я ненавидела эти ужасные картины - те же самые в каждой гробнице,
за исключением того, что в мужском склепе нарисованную на них женщину
заменял мужчина. Я ненавидела традиционный нефрит, наложенный на лицо, как
будто смерть сделала мою мать безликой.
Отец пришел ко мне в сумерках. Свет низких светильников выхватывал
маленький светящийся зеленый треугольник у него над переносицей, когда он
нагнулся к моей постели.
- Завтра ты должна будешь встать рано, - сказал он. - Мы отправляемся
в путешествие.
- Куда?
- В одно место, место под землей, храм. Там мы будем в безопасности.
Лето тоже умерло, и, когда мы ехали от северного побережья по стране,
лили дожди и дули ветры. На реках и озерах загнивали наносы из бронзовых
листьев.
С нами ехали члены других великих домов. Рабы правили нашими
фургонами, разбивали на ночь палатки и заботились о наших надобностях во
многом так же, как делали это у нас но дворцах. Никто из них не подхватил
Мор, и они, кажется, не страшились его. Сбежать попытался только один.
Из-под откинутого полога моего фургона я смотрела, как он спотыкается на
журавлиных ногах по убранным полям какой-то деревни. Один из принцев
повернулся и пристально посмотрел на бегущего человека. Человек тут же
упал и не поднялся. Сила убивать еще не пришла ко мне, равно как и
отрывать свое тело от земли. Рабы в ужасе смотрели на любого из нас, когда
мы делали это. На своем отвратительном языке они называли нас Крылатыми,
воображая, что у нас, должно быть, есть невидимые крылья и что мы летаем.
Одна принцесса умерла на пятый день пути. И в маленьком глинобитном
городишке под названием Сирайнис почти целое тело моего отца сожгли на
ветках лесных деревьев.
Сестра моей матери, все еще остававшаяся в живых, стала моей
официальной опекуншей, хотя на нее косились из-за того, что она взяла себе
в любовники одного из стражников. Мне он казался таким же отвратительным и
безобразным, как и все остальные, хотя ее он ублажал достаточно хорошо.
Два дня спустя мы добрались до горы, под которой располагался храм. Я
не вполне уразумела идею богов, но для меня всегда было смутно-очевидным,
что мой народ иногда поклонялся им. Большие жертвенные чаши дворца, где
всегда поддерживалось негасимое пламя, были символом непроизнесенных
молитв. Как и на росписях в гробнице, гора являлась знаком земли, которая
породила наше могущество. Им казалось вполне подобающим выдалбливать свои
храмы под горами или, скорее, посылать выдалбливать их рабов.
Это была хмурая черная высота, казалось, не предлагаемая никакого
утешения. За массивными дверями - тускло освещенные коридоры и лестницы,
высеченные из темной скалы. Люди в белых мантиях и золотых масках пели
песнопения в пещере вокруг огромной грубо вытесанной каменной чаши, где
фонтанировало пламя. Мрачное, холодное, отвратительное место. Я плакала,
пока не заснула в своей маленькой скальной келье, как буду плакать,
засыпая, полгода.
В первые месяцы от Мора умерли немногие. Тех немногих предали
огнедышащему кратеру повыше в горе, куда добирались по узкой лестнице над
пещерой. Этот кратер, сообщили нам люди в белых одеждах, все, что осталось
от вулкана, каким он некогда был. Люди эти были жрецами, хотя, наверное,
пребывали в этом звании недолго. Они производили впечатление непостоянных
и иногда запинались в своих песнопениях. Они принадлежали к нашей расе и
ходили, как принцы.
Поскольку наши потери уменьшились, возник своеобразный оптимизм.
Казалось, что святость храма и в самом деле предоставила нам убежище.
Каждый день мы ходили на молитвы туманным богам, которых я не могла
постигнуть. И взрослые, и дети, мы все одинаково стояли на коленях в
ледяной пещере вокруг чаши с пламенем, моля о прощении за гордыню, которая
разгневала Их. Это тоже казалось мне бессмысленным. Кто мы такие, чтобы
молить и выть, стоя на коленях, мы, которые были хозяевами всех людей?
Помимо молитв мне было почти нечем заполнить свое время. Никаких
развлечений не дозволялось. Мне давали читать книги, но они мне давались
туго, так как опять же говорили о наших богах. А некоторые сочинения
принцев и принцесс рассказывали только о наших преступлениях и насланном
на нас наказании. Однако те, кто признавал свою вину, могли спастись,
могли уберечься даже после того, как ими овладеет кома смерти, они уснут,
но не умрут и пробудятся целыми и невредимыми через какой-то
неопределенный период времени, чтобы вновь обрести свои силы.
Большую часть дня я бродила по недрам горы, заходя в запретные
помещения, где висели мантии жрецов, поднимаясь по длиннейшим лестничным
маршам в темные места, которые пугали меня.
Главным среди жрецов был принц по имени Секиш. Я страшилась и
ненавидела его. Он носил алую мантию, и, в то время как многие из нашего
народа отличались очень светлой кожей и волосами, Секиш был темнокожим и
черноволосым. Высокий и сухопарый; его черная тень упала на меня, когда он
стоял перед сестрой моей матери и бранил ее за то, что она завела
любовника-человека.
- Ты выбрала стоящего ниже тебя, - рычал он. - Ты навлекла гнев
Могущественных на нас всех.
- Может, мне следовало выбрать тебя, Секиш? - дерзко отпарировала
она, и я съежилась вместо нее. Но он выпрямился, и зеленый треугольник у
него над переносицей засверкал, словно третий глаз его презрения. Он
повернулся и покинул ее, а три дня спустя он объявил запрет на рабов. Они
либо покинут гору, либо будут убиты. Те с радостью ушли, в том числе и ее
любовник. Он был, как мне казалось, ее талисманом против смерти, и после
четырех месяцев надежды она стала первой новой жертвой Мага.
За семь дней умерло еще десять человек. В горе разразилась истерия, и
Секиш, Темный, ходил среди нас, буравя нас своими проникающими к нам в
душу узкими черными глазами, внушая нам, что мы должны молиться, каяться,
признать свою порочность и зло, которое мы создали и которое вернулось,
чтобы уничтожить нас.
Теперь с утра до ночи - песнопения, самоуничижения перед каменной
чашей. Прекрасная одежда, драгоценности были оставлены. Мужчины и женщины
ходили с распущенными волосами, в простых рубашках и туниках, хлеща себя
розгами до крови, и хлеща вновь, как только затягивались быстро
исцеляющиеся раны. Повсюду звуки ужаса, неистового и искреннего раскаяния,
отчаяния, когда повелители людей пресмыкались на коленях.
- Карраказ, - шептала я перед пламенем в чаше, испытывая
одеревенелость и боль во всем теле, - я зло на лице земли, я зараза,
больная тварь, грязная, проклятая.
Вокруг меня другие шептали так же, как и я. Тучи шепота поднимались,
словно пар. Я думала о статуе отца в зале его дворца, о блестящем
материале, из которого ее сделали, о том, как я засмеялась, увидев ее и
его, стоящих бок о бок, двоих одинаковых мужчин с короткой бородой и
длинными волосами. Теперь от него только эта статуя и останется. Я
заплакала. Уткнувшись лицом в ладони, забыв про песнопения о собственной
греховности, пока на меня не легла, как влага, черная тень Секиша.
- Да, дитя, плачь, - вскричал он своим ужасающим голосом. - Плачь по
своему низменному рождению и скверне, которая в тебе, скверна, которой
твои мать и отец позволили вырасти из их похоти, - он нагнулся ближе и
схватил меня за руку. Песнопение вокруг нас прервалось. - Но, я вижу, ты
плачешь не из-за этого. Это мятежное дитя, дерзающее мечтать о своем
проклятом прошлом. Это дитя может навлечь на нас Их гнев.
Глаза уставились на меня. Он подтащил меня ближе к огромной каменной
чаше, и пламя секло светом его лицо. Он держал меня лицом к этому огню и,
нагнувшись ближе, прошипел мне в ухо:
- Ты грязь и зло, порождение зла, утробы зла. Сила в тебе - нечистая,
ужасная. Полная Сила - молись, молись никогда не обрести ее! Гордыня,
порочность, уродство, зло! Ты грязь темных мест, навоз чудовищ в ямине
похоти. Говори это. _Г_о_в_о_р_и _э_т_о_.
В ужасе я последовала, запинаясь, за ним.
- Я грязь... зло... Сила нечистая, ужасная... Я буду молиться никогда
не обрести ее!
Эти отвратительные слова изрыгались вновь и вновь, когда он держал
меня железными руками перед пламенем. Я раскаялась, что подумала об отце.
Я не поняла, но усвоила. Я стала низкой, грязной. Я сморщилась, сжалась и
была проклятой.
Когда он отпустил меня, я убежала в свою келью и свернулась в клубок,
спрятав лицо и сжав тело от любого взгляда. Я чувствовала на себе следящие
глаза богов, судящие и приговаривающие. Могла ли я усомниться, что я
теперь тоже умру, и мое мясо будет падать с костей в темноте?
Однако с новым днем я проснулась, к своему горю. Секиш лежал перед
каменной чашей, - вернее, то, что от него осталось.
После Секиша другого лидера не появилось. Однако мы и не нуждались в
нем, наши собственные вина и страх служили суровым лидером.
В тот последний месяц смерть повыкосила нас, пока не осталась только
кучка, восемь-десять принцев и принцесс из великих домов севера, да
горстка жрецов. Если кто и оставался в живых за пределами нашего убежища,
то мы не имели никаких известий, равно как и никакой надежды на это. Земля
отняла у нас свои дары, отдавшись опять человеческим дикарям, которые
некогда владели ею.
А потом раздался гром, поставивший последнюю печать на нашей тьме.
Спящая гора заворочалась и задрожала глубоко в своих недрах. Верхние
галереи храма обрушились, оставив после себя лестницы, которые вели теперь
в никуда, платформы их были отсечены, а помещения завалены рухнувшими
камнями. Когда обвал, наконец, стих, обломки завалили высеченные в горе
большие воздушные воронки. Теперь воздух, означавший для нас жизнь и пищу,
не мог больше поступать, а оставшийся воздух стал затхлым и ядовитым.
Один за другим они впадали в сон удушья, и к одному за другим,
лежавшим в своих комнатах, словно бедные забальзамированные куклы с
заводными сердцами, являлся Мор и расплавлял их как воск.
Я медленно бродила по безмолвному храму, задыхаясь и рыдая, когда у
меня хватало на это дыхания. Я наблюдала, как они умирают. Не найти слов
для описания моих чувств, когда я задержалась, ожидая, что последую за
ними к их отвратительному концу.
Среди них была одна принцесса, и она оставалась целой дольше, чем
другие. Она лежала в трансе с рассыпавшимися белыми волосами, с ярко
видимыми под тонкой одеждой прямыми белыми ногами и руками. На груди у нее
сверкала капля алмаза - подарок какого-то давно умершего возлюбленного -
который она не сняла даже в муках раскаяния. Каждый день я тащилась к ней
в келью и сидела на полу около нее, держа ее обмякшую руку так, словно это
служило защитой и утешением.
Однажды я пришла, а белый светильник ее кожи угас в вонючем пятне на
ложе.
Я ушла обратно в свою маленькую келью. Свернулась в клубок. И в
последний раз расплакалась, пока не заснула.
Проснуться и не знать - где ты, кто ты, что ты - то ли существо с
ногами и руками, зверь, или хребет в теле огромной рыбы - согласитесь, это
странное пробуждение.
Но через некоторое время возникла новая темнота, полная световых
узоров. Я боялась. И боролась, пытаясь освободиться от лент, которые,
казалось, держали меня, попробовала закричать, и даже мои тело и голос
были теперь для меня новыми.
А затем возник обвал цвета, звука, движения, пронесшийся через мой
мозг, омывая его и оставляя его избитым. Остальная моя жизнь прошла
быстро, словарю кто-то перелистывал страницы огромной книги слишком
стремительно. Однако теперь я смогла вспомнить, что это не то первое
пробуждение под Горой, то первое пробуждение в качестве женщины, которая
заснула четырехлетней девочкой.
Вокруг меня биение скрытых двигателей в серебряном звездолете.
Руки сняли металлический обруч с моей головы и металлические браслеты
с моих запястий. Я поднялась с металлического кресла и была свободна.
Я посмотрела на Сьердена, туда, где он по-прежнему сидел, медленно
отодвигая от себя металлические ленты. Лицо у него выглядело сжавшимся и
бледным. Он взглянул на меня и чуть улыбнулся.
- Утомительное путешествие, - сказал он, - для нас обоих.
Я кивнула. Мною овладели покой и пустота. Чувствуя ростки понимания,
я, казалось, не нуждалась в достижении его. Оно придет.
Дверь в противоположной стене ушла в сторону; за ней находилась
небольшая тускло освещенная комната. Свет загородила высокая фигура Рарма.
Он жестом подозвал меня, и я без трепета вошла в ту комнату. Он последовал
за мной, и двери мягко закрылись.
Между нами повисло молчание. Наконец я проговорила:
- Странно вспомнить пережитое при рождении. Первая борьба, которую мы
все забываем.
- Твое рождение, - отвечал он, - не важно. Ты раскопала собственную
тайну?
- Да, по-моему, раскопала.
- Тогда скажи мне, - попросил он.
- Это кажется смехотворным, - сказала я, все еще не желая говорить об
этом вслух.
- Потребность открыть ее для тебя так же важна, как и отыскать ее, -
указал мне он. - А теперь скажи мне, - так, как ты это видишь, что с тобой
произошло.
Я уселась на ложе, которое явилось ко мне из стены. И посмотрела на
собственные руки, спокойные, белые, слегка раскрытые у меня на коленях.
- Дарак, Вазкор и ты, Рарм Завид, уж это-то я ясно вижу, - тихо
произнесла я. - Вы обладаете лишь поверхностным сходством друг с другом;
нет того абсолютного подобия, которое, как я воображала, связывало каждого
из вас с последним. Я также вижу, сходство с кем послужило началом моей
одержимости - высоким темным узкоглазым мужчиной - Секишем, лицо которого
появилось в моих первых снах после того, как я покинула Гору. Секишем,
который напугал и унизил меня, который заставил меня осознать мое зло и
недостойность жить. Я также понимаю, почему я заблокировала свои мысли
четырех лет своего прошлого и особенно последнего полугода смерти и горя.
За исключением того, что я помнила, Рарм, и даже слишком хорошо - не
вспоминая.
- Ты была сильной, - сказал он. - Каким-то чудом ты спаслась от Мора
и выросла в женщину, пролежав шестнадцать лет в безвоздушной келье.
Б_е_з_в_о_з_д_у_ш_н_о_й_ келье. Не дыша, ты могла лежать только в коме. Ты
знаешь теперь, что тебя разбудило?
- По-моему, да, - не уверена.
- В последние дни Мора, - разъяснил он, - вулкан проснулся; скала
обрушилась и перекрыла воздушные воронки. Шестнадцать лет твоей комы
вулкан глухо ворчал и дрожал, готовясь к извержению. В последний день
стены горы потрескались под давлением накопившихся внутри газов. Сквозь
эти трещины к тебе просочился свежий воздух. Ты начала дышать. Через
некоторое время в последние часы перед извержением ты очнулась.
- Значит, - заключила я, - не мое пробуждение вызвало извержение -
эту часть проклятья и наказания, которое я должна понести за выход из
горы. Именно извержение-то и пробудило меня.
- Твое проклятие и наказание, - повторил он. - Однако ты ведь теперь
понимаешь, не так ли, кто тебя проклял и кто тебя наказал? Ты понимаешь,
наконец, природу Карраказа?
- Карраказ был моим изобретением. Я наделила жертвенные чаши
Сгинувших силой своего страха перед собой. Никогда не существовало
никакого Злого, Бездушного, созданного из пороков моего народа и
вернувшегося, чтобы уничтожить его. Я страшилась своей Силы, потому что
Секиш заставил меня страшиться ее, и я старалась всем существом своим не
дать себе обрести ее.
- И это, - сказал он, - по нелепой иронии, стояло за всем, что с
тобой случилось. Потому что ты проснулась, обладая Силой, своей
п_о_л_н_о_й_ Силой. Голос, который, как ты воображала, говорил с тобой из
жертвенной чаши, сказал тебе, что ты никогда не сможешь вновь обрести
прежнее величие, пока не найдешь сородича своей души в виде зеленого
Нефрита - поиск, безнадежный поиск. Если б ты продолжала верить в это и
следовать этой инструкции, тебе никогда не понадобилось бы раскрывать
собственную Силу: требования Секиша были бы выполнены. Несмотря на твои
очевидные дары - способность понимать любую речь посредством разновидности
телепатии, способность исцелять самые смертельные заболевания - ты
придумывала оправдания своим достижениям - толпа сама себя исцелила - и
мечтала о Нефрите, которого никогда не смогла бы найти. Явился Дарак, и ты
заживо похоронила себя в его образе жизни, сожалея о своем пропащем
поиске, но не в состоянии вырваться на волю. В стане в ущелье ты
поднималась к прислоненным камням, потому что чувствовала их ауру,
ощущение зла, исходившее от них из-за суеверий разбойников. Оно идеально
соответствовало тому представлению, какое ты создала о самой себе. На
Южной дороге проявилась эмпатия, еще одна часть твоей Силы. Ты виде
...Поділитися у соцмережах
