Жанр: Электронное издание
ULDEMIR
...е сказали бы - в этом городе, но города давно слились, вобрав в себя
многоэтажные пищевые централи, где урожай зрел при искусственном освещении
и орошении или же куда солнечный свет передавался извне при помощи мощных
световодов; таких, впрочем, было меньшинство: внешний свет зависит от
погоды, регулирование погоды требует громадных затрат энергии, так что
выгоднее было расходовать лишь часть ее на искусственное освещение,
которое можно было строго дозировать и точно им управлять. Да и не было
больше возможности отводить на прокормление такие колоссальные площади,
как когда-то. Известно, что для того, чтобы жить охотой, человеку нужна
территория во много раз большая, чем требуется ему же, когда он переходит
к скотоводству и землепашеству; но еще намного меньше угодий нужно для
прокорма одной единицы, когда производство еды переходит на рельсы в
полном смысле слова промышленные, и пищевые централи обликом перестали
отличаться от металлургического или любого иного крупного производства;
тогда и произошла последняя вспышка роста городов, завершившаяся полным их
слиянием. Но осталась традиция; и участки застроенной земной поверхности,
отличавшиеся друг от друга разве что нумерацией линий сообщения и цветом
транспортных кабин, а также коммуникационными шифрами, сохраняли уже
официально не существовавшие названия былых населенных пунктов, имели
своих патриотов и своих хулителей, своих героев и своих собственных
подонков, свой фольклор и даже свой если не диалект, то жаргон. И жители
такого участка территории неохотно пересекали его нигде не обозначенные,
но всем точно известные границы, а перебравшись через них, чувствовали
себя зябко и неуютно.
Но Фораме, к счастью, не нужно было выбираться за пределы тех десяти
тысяч квадратных километров, на которых располагался этот город в
последние годы - уже очень давние - перед полным слиянием его с соседними.
На этих десяти тысячах квадратных километров находились, как уже сказано,
три или четыре таких места; но зато это уж были всем местам места -
противоположный полюс библиотек, галерей, театров и лабораторий - а
средний уровень культуры как раз и является результирующей этих двух
крайностей. То из этих мест, которое рекомендовал Фораме Маффула, было
названо чисто условно; оно было не самым центральным и обширным, но и не
самым маленьким или отдаленным, и именно поэтому вполне подходило Фораме.
Проехав в общественной кабинке в нужном направлении, выйдя и поднявшись
на поверхность, Форама, впрочем, зашагал не туда, куда нужно было, а в
обратном направлении, и сделал немалый крюк, чтобы подойти совсем с другой
стороны. Завсегдатаи таких мест, как правило, не подъезжают в кабинах; те,
у кого есть деньги на кабину, сюда еще не заглядывают, тут - последняя
ступень, низший ярус, подонки общества - не все, разумеется, но все прочие
стараются - из вежливости, может быть, ибо свое представление о приличиях
существует в любой ячейке общества - не нарушать общепринятого порядка.
Шагая к цели по кривой, Форама попытался увидеть себя со стороны,
насколько это было в его силах, и поверил, что вид его не мог вызвать у
постоянной клиентуры этих мест никаких подозрений. Кроме грязного и
местами порванного костюма, что уже само по себе было хорошо, на скуле его
зрел дурного вида синяк, честно заработанный, когда он проползал под
перекрытием; не забыл Форама, разумеется, и сорвать с воротника латунные
совы - сначала сунул было их в карман, потом передумал и выкинул в первый
попавшийся мусоросборник: они-то в любом случае ему больше не понадобятся.
Грязные, всклокоченные волосы и красные от недосыпа глаза дополняли его
облик и делали его, как Форама вскоре с облегчением убедился, неотличимым
или почти неотличимым от нескольких тысяч (а может быть, десятков тысяч)
тех, кто уже находился здесь, производя на стороннего наблюдателя
впечатление единого и компактного тела с четко определенными контурами.
Контуры эти являлись границами обширного пустыря, одной стороной
примыкавшего, вернее - постепенно переходившего в окультуренный чахлый
парк для народных гуляний, уже знакомый нам; из-за такого соседства мирные
жители ходили в парк неохотно и лишь убедившись в наличии усиленных
нарядов пеших и крылатых Стражей Тишины. Когда-то на месте пустыря стояли
старые одно- и двухэтажные дома, зеленели садики, на огородах росли
морковь и салат. Потом домики вместе с грядками срезали под корень, а на
расчищенном месте хотели возвести многотысячный зал для выступлений то ли
спортсменов, то ли Гласных. Деньги, однако, понадобились на что-то другое,
и было решено за счет пустыря расширить парк. Однако и на это средства
никак не отыскивались, а местный, специально введенный налог нашел
какое-то иное употребление, так как именно в то время праздновалось
тысячелетие чего-то, - никто уже не помнил, чего именно, да и трудно
запомнить события такой давности. Так или иначе, деньги ушли, а пустырь
так и остался пустырем, где горные хребты невывезенного строительного
мусора заросли плевелами, регулярно получавшими свою порцию органических
удобрений и оттого росшими кустисто и бурно, достигая неимоверных
размеров. Это и послужило одной из причин неожиданного возрождения
заброшенной территории: на траве под сочными кустами хорошо спалось.
Природа, как известно, не терпит пустоты; и как-то так случилось, что
вскоре все хоть сколько-нибудь ровные места оказались застроенными
хлипкими, но вечными будками, киосками, навесами и прилавками - фанерными,
жестяными, пластмассовыми, из прессованного картона, а то и просто клочок
земли огораживался брезентовыми полотнищами на легких рамах. Все эти
форпосты коммерческой инициативы торговали, в общем, одним и тем же; как
ни странно, официально признанные напитки находились здесь в подавленном
меньшинстве (кроме, пожалуй, пива, этой двуликой субстанции, играющей роль
сперва провокатора, а потом - врачевателя), а преобладали товары совсем
иного ассортимента: дешевая косметика, одеколоны и лосьоны с резким
химическим запахом цветов и овощей; порой же попадался и продукт
кустарного производства, смертельно-лилового цвета, в архаичных трифлягах
мутного стекла; и наконец, как бы для утехи ремесленников, много торговали
различными химикатами для обработки дерева - морения и полировки, - а
также консервами попроще и пирожками с начинкой неизвестной природы. Все
это стоило гроши - лиловая несколько дороже, но она была для аристократов
здешнего мирка, для гурманов. Место это, никакого официального
неименования так и не получившее, клиентура окрестила "Шанельным рынком".
Клиентура тут была тоже определенная: в большинстве - бывшие чиновники,
мелкие коммерсанты, коммерсуны, как их тут звали деклассанты; сошедшие с
круга проститутки; отставные воины самых низких рангов; неудачливые
виршеплеты и лицедеи. Иными словами, в подавляющем большинстве своем люди,
выброшенные центробежной силой из безостановочной центрифуги жизни, не
выдержавшие ее ускорений и перегрузок и нашедшие убежище и отдых в полном
отрицании целей и идеалов, в бездумном растительном существовании,
сузившие свой круг интересов и забот до ежедневной необходимости разжиться
жалкой мелочью, которой хватило бы на очередной взнос жаждущему организму.
Людей, занятых на производстве, было здесь значительно меньше - не потому,
однако, что их вообще было меньше среди предававшихся пороку, просто - это
были не их угодья, они собирались в другом месте, продолжавшем считаться
окраиной, хотя, как уже сказано, окраин давно не существовало, но были,
как и во всякой обширной и неоднородной среде, места большей и меньшей
плотности обитания. Однако этим клиентура не исчерпывалась: как уже
намекалось, здесь бывали не одни только отбросы общества. Порой в репейных
дебрях Шанельного рынка можно было встретить и людей известных, даже очень
известных, преимущественно из мира искусств, но попадались и чиновники;
они, соответственно нарядившись, приходили сюда, чтобы на какой-то, пусть
очень небольшой, срок выключиться из выматывавшего марафона жизни, - а
выматывала она всех, хотя и по-разному, - отрешиться от проблем, урвать
свой кусочек растительного счастья, но вовсе не для того, чтобы
понаблюдать за отверженными, как они считали, недостаточно
приспособленными к жизни неудачниками. Эти случайные посетители не
понимали еще, что не в силе и приспособленности людей было дело, но в
самой цивилизации, оттеснившей человека куда-то на задворки бытия и не
оставившей в повседневной, всеми молчаливо принятой за единственно
возможную, жизни почти никаких возможностей для простого человеческого
существования с ощущением единства со всей Вселенной, своей духовности,
чего-то, что и делало их людьми; не понимая, эти люди из благополучных
воспринимали первое свое, а потом и второе и третье посещение Шанельки,
как свою причуду, случайность, мелкий эпизод, некоторым образом даже
экзотический, эпизод из числа тех, какие можно в любой момент прервать и о
них забыть - и не предполагали они еще, что на самом деле это был первый
шаг к тому, чтобы в конце концов сделаться постоянными обитателями
репейного пустыря - и не потому, что стало меньше сил или способностей, но
потому, что в царившей здесь хмельной анархии было именно что-то
человеческое, не регламентированное, не подгоняемое секундной стрелкой, не
втиснутое в рамки повседневных дел и отсчетов; было что-то такое... Внешне
такие посетители в своих первоначальных сошествиях в ад не отличались от
прочих, - даже те, для кого фрак или визитка были профессиональной
одеждой, их не надевали, а облачались в более приспособленный к случаю
наряд. Тем не менее туземцы узнавали их с первого взгляда, но не гнали и
не обходились неуважительно, хотя честолюбие и корпоративность в каких-то
формах свойственны людям и на этом уровне бытия, - они даже по-своему
любили пришлых, как любят дурачков, которым можно бесконечно врать - и те
будут верить и у которых, пусть и глубоко припрятанные, всегда есть с
собой пусть небольшие, но деньги, и деньги эти можно выманить, выпросить
или просто украсть. Пришлые с их деньгами были одним из источников
существования местного населения - так вполне можно назвать постоянную
клиентуру рынка, которая часто неделями не отлучалась отсюда, под кустами
ночуя, оправляясь и совокупляясь, порой даже разводя на крохотных грядках
лук или редис, чтобы не так зависеть от стоившей денег закуски; зато они,
явившись сюда без всякой помпы, отбывали порой гораздо более торжественно:
на машине "скорой помощи" или прямо похоронной; к чести их надо сказать,
что почти никогда эти люди не увозились в лодках Службы Тишины: если не
говорить о мелких кражах (пятерки или десятки) у пришлых, закон здесь не
нарушался, уголовники если и были, то не промышляли, не случалось ни
насилий, ни убийств, львы и агнцы напивались и опохмелялись купно, а
бурные эмоции, приводящие к аффекту, были растеряны еще по пути сюда.
Правда, здесь всегда можно было купить что-то с рук, иногда очень
интересные вещицы за бесценок; не исключено, что были среди них и
краденые. Это, кстати, было одной из причин, привлекавших сюда
интеллектуалов, среди которых всегда было немало коллекционеров; начав
посещать Рынок в поисках дешевых раритетов, они позже возвращались сюда по
той причине, о которой уже сказано: здесь на них никто не давил и ничто не
давило, дух равенства царил тут, и как ни странно, среди, казалось бы,
далеко отброшенных от жизни людей всегда можно бью услышать все новости
самого разнообразного характера, уровень информированности был прямо-таки
потрясающим, многие вещи доходили сюда раньше даже, чем до кругов, которым
они предназначались. Надо полагать, вражеская разведка пользовалась этим в
своих интересах. Новости здесь обсуждались и оценивались на травке, в
перерыве между порциями пойла; местными пророками и мудрецами делались
выводы и выносились суждения; то был своего рода парламент или, скорее,
антипарламент, никому своих мнений не навязывавший, но не склонный
удивляться, когда в итоге получалось именно так, как они судили, - может
быть, потому, что жизнь они знали с черного хода, с изнанки, а по черному
ходу не только выносят мусор, но и приносят продукты, им пользуется
прислуга, а она - носитель и коллектор информации; все это заставляет
сделать вывод, - если только кто-то об этом хоть немного задумывался, -
что орден братьев во спирту был куда многочисленнее и разветвленнее, чем с
первого взгляда могло представиться здесь, где был лишь один из нервных
узлов этой сети. Так или иначе, сведения о суждениях Шанельного рынка
регулярно фигурировали в информационных сводках, предназначенных тем, кому
ведать надлежало. Но именно потому, вероятно, что здесь все было
нараспашку и ничто не таилось, вещие сюда практически не Заглядывали,
предпочитая нейтрализовать вражеских агентов вне пределов Рынка. Так что
лучшего места Форама при всем желании не мог бы найти - и для того, чтобы
исчезнуть, оставаясь у всех на виду, и чтобы сказать нужные слова так,
чтобы они в минимальный срок были услышаны максимумом людей, еще способных
что-то слышать и понимать.
Уже приближаясь к Рынку, по мере того как отступали в стороны здания и
все больше людей, небольшими группками, попадалось на пути, Форама
вернулся мыслями к Мин Алике. "Вернулся", впрочем, не то слово. Он и не
отлучался от нее мыслями, все, что он думал и делал с момента, когда
расстались, совершалось в ее присутствии, у нее на глазах и лишь после
безмолвного с нею обсуждения; и даже капитану Ульдемиру было невдомек, что
это была вовсе не только лишь метафора. Все знают, что при таких
безмолвно-заочных обсуждениях собеседники, даже самые упрямые, как
правило, быстро соглашаются с нашей неотразимой аргументацией, и Фораму
должно было бы удивить, что на сей раз это получалось далеко не всегда; но
так или иначе, он был с Мин Аликой, а она - с ним. Правда, обычно рядом
находился и некто третий: то дело, о котором, собственно, и шла в тот миг
речь. А сейчас на краткие мгновения он и она остались вдвоем, и можно
стало поговорить о главном.
"Мика, - сказал Форама, обращаясь к ней. - Только не прими за упрек,
наоборот, я тебе бесконечно благодарен за то, что (я уверен, это именно
так) без тебя, не узнай я тебя той ночью по-настоящему, а через тебя -
жизнь с новой стороны, я и не предпринял бы ничего столь сумасшедшего и
прекрасного, а предоставил бы событиям идти своим чередом, потому что, как
ты, может быть, уже успела заметить, я всю жизнь терпеть не мог
вмешиваться в чужие дела. Кажется, я говорил тебе об этом ночью, когда у
меня возникла вдруг неожиданная и неодолимая потребность рассказать все о
себе - мы о многом успели поговорить ночью, но всего я не помню... Я не
стал бы вмешиваться, если бы не ты; но раз уж взялся за дело, придется
продолжать. Я говорю это к тому, что то, что мне придется делать, с
первого взгляда может тебе и не понравиться. Тебе, наверняка, хотелось бы,
чтобы мы сейчас были вдвоем в твоем или моем жилье, спокойные и
безмятежные, и в голове у нас и в сердце не было ничего, кроме нас самих,
кроме любви; но вместо этого мне придется пить здесь всякую дрянь, не
исключено, что я и напьюсь, - не до потери сознания, конечно: здесь нельзя
будет, пожалуй, валять дурака и проносить мимо рта, если я хочу, чтобы мне
верили. Я сейчас выгляжу оборванцем, ты могла бы и не узнать меня,
столкнись мы лицом к лицу, и буду выглядеть еще хуже; ты, чистая и
хрупкая, ужаснулась бы, увидев. Но другого пути, если он и есть, я не
вижу; да и времени нет искать его. Пойми, я не оправдываюсь и не пытаюсь
переложить ответственность за мое решение на тебя, хочу просто, чтобы ты
не падала духом, чтобы знала: я с тобой и для тебя. Я сделаю все, что
можно и чего нельзя, потому что хочу, чтобы ты была и чтобы была
счастлива".
Эта безмолвная исповедь Форамы показывает, кроме всего прочего, что он,
как и большинство мужчин, ничего не понимал в женщине, которую любил и,
безусловно, считал ее во многих отношениях слабее себя. И в этом мысленном
разговоре он ожидал услышать в ответ примерно следующее:
"Я тебе верю, любимый, но очень боюсь за тебя. Ты вышел против всех, а
цель твоя пока никому не ясна. Я боюсь, что с тобой случится что-то
плохое. А тогда я просто не смогу жить. Я буду лишь при-том условии, что
будешь и ты. Помни об этом, а советовать тебе, что и как - не мое дело; я
тебе верю, мой Форама, пробудивший меня, подаривший мне жизнь и сознание
того, что я - женщина. Я буду ждать тебя, знай это; ты прав, я хрупка и
слаба, но любовью и ожиданием я крепка. Иди. Только не забывай время от
времени говорить со мною, хотя бы так, а при случае и подать какую-то
весточку поконкретнее, чтобы мне быть спокойной..."
Такой ожидавшийся Форамой ответ свидетельствует прежде всего о том, что
комплексом неполноценности он не страдал, а также - что он действительно
не знал Мин Алики. Впрочем, есть ли в том его вина? Минувшей ночью она
тоже рассказывала о себе, и рассказывала немало. Но если мужчина, говоря о
себе, излагает события, то женщина чаще всего - эмоции, связанные с
событиями, и отдельные детали, показавшиеся ей наиболее яркими, сами же
события нередко так и остаются неназванными и, следовательно, неизвестными
собеседнику. Это вовсе не значит, что женщина не откровенна: она
рассказывает то, что ей действительно кажется самым важным, а если и
скрывает что-то, то не столько по злому умыслу, сколько интуитивно. Все
это, к сожалению, понятно не каждому представителю логичного пола.
Однако ожидания ожиданиями, но на самом деле, едва Форама успел
закончить свой монолог, как в голове его стали вдруг возникать мысли,
которые он по инерции продолжал считать своими, но которые на самом деле
вряд ли ему принадлежали. Так, ему почудилось, что Мин Алика отвечает:
"Милый, ты поступаешь правильно, не теряй только контроля над собой и
говори лишь самое нужное: остальное пусть договорят за тебя те, с кем ты
будешь там общаться. Пусть они перевирают и преувеличивают - не страшно.
Место ты выбрал неплохое, хотя долго ты там оставаться и не сможешь: едва
информация начнет просачиваться в город, как сразу поймут, что она может
исходить только от тебя, и начнут поиски. Однако я уже нашла более
надежное убежище и думаю, что успею показать тебе его, чтобы ты им
воспользовался. Ничего не бойся, слышишь? Ничего не бойся. Все будет
хорошо. Я вскоре отлучусь, но думаю, что ненадолго, а ты не ищи меня: я
сама найду тебя, как только возникнет серьезная надобность. И пусть тебя
ведет моя любовь и еще мысль о том, что дело твое настолько велико и
благородно, - а у тебя пока нет полного представления о том, насколько оно
велико и благородно, - что ради него стоит пережить и неудобства, и
неприятности, и вообще все на свете. Помни это, и помни, что я люблю тебя
и что мы заодно".
Действительно, несколько неожиданным для Форамы это оказалось, но
отвечать тут было уже нечего, да и времени больше не осталось. Так
завершился их немой разговор. Но Фораме стало легче оттого, что Мин Алика,
вопреки его недавней уверенности, вовсе не показалась ему сейчас
потрясенной и безутешной - если, конечно, можно было верить этому
неизвестно откуда взявшемуся впечатлению... Чуть-чуть обидно было,
конечно, зато возникло совсем другое настроение. Но тут Форама вступил уже
в пределы зеленых угодий братьев во спирту, в пределы, за которыми каждому
должно оставлять если и не надежды, то уж во всяком случае заботы обо
всем, что не течет и не имеет достаточной крепости; в угодья вечного
праздника вступил он, имя коему - безумие и бездумье.
Странный свет, серовато-голубой, неяркий, был разлит вокруг; Фермер
любил такой свет, он не мешал смотреть, и размышлять при нем было хорошо.
Мастер только что возник с вечной своей чуть ироничной улыбкой на резких
губах, спокойный в движениях, неторопливый в словах. Они побыли молча,
настраиваясь друг на друга; не всегда это удавалось сразу, все же разной
природы были они. Потом Фермер проговорил, размышляя:
- Что заставляет нас пользоваться услугами людей несовершенных, людей,
даже не способных представить себе то, ради чего они идут на опасность и
стеснения? Почему, Мастер, ты не берешь людей Тепла, тех, кто знает, для
чего существует человечество? Только ли потому, что тебе их жаль?
- В этом меня никто еще не упрекал, - ответил Мастер, и не понять было
- серьезно ли он сказал, или то была шутка, уклонение от сути разговора.
- И все же? Вот ты послал человека с этой Земли. Заблудившаяся,
достойная сожаления цивилизация. При посеве им было дано не меньше, чем
всем иным: уравновешенный мир, в котором требовалась лишь
наблюдательность, пытливость и естественный образ мышления, чтобы понять и
найти, что в мире есть все, потребное, чтобы жить и порождать Тепло, много
Тепла, - а что еще нужно Вселенной от человека? Но что сделали они?
Изуродовали свой мир, нарушили естественное равновесие, и чтобы
поддерживать его искусственно, им нужно все больше всего, все их усилия
уходят на поддержание того, что должно было существовать естественным
образом, и у них не остается больше сил на Тепло, на самих себя.
- Ты не вполне справедлив, Фермер. На той же Земле люди нынче любят
друг друга; научились в конце концов. А ведь не так уж давно казалось, что
они не доберутся до этого рубежа.
- О, эта их хилая любовь! Любовь старцев; не та, что посылает людей на
свершения, не любовь движения, но любовь неподвижности; что толку от
такого чувства, и какое мизерное Тепло возникает там вместо тех его волн,
что можно было бы ожидать? Мал урожай с поля, Мастер, и если бы они не
были так далеко на окраине, лучше было бы перепахать его и засеять заново;
ты же пытаешься, мне кажется, омолодить сорт.
- Именно, Фермер. У нас есть правило: не отказываться от сделанного,
любой ценой пытаться добиться блага, пытаться до самого конца. Ты думаешь,
что они вырождаются; а я попробую... Потому что каждый такой случай может
дать нам опыт, а опыт, возможно, понадобится кому-то из нас или таких, как
мы, в будущих временах, а ты сам знаешь, что впереди их - бесконечность.
- Но и печальный опыт остается опытом; и может быть, в следующий раз мы
будем знать, что перепахивать надо раньше, не стоит тратить времени на
выжидание. У нас времени много, да; но у них его мало, и тут мы ничем
помочь не можем.
- Но вот же человек с Земли, посланный мною, делает свое дело.
- Человек с Земли. С какой Земли? Человек из былого, когда у людей
хватало еще энергии на что-то, кроме купания в теплой водице, когда они
еще способны были прыгнуть очертя голову со скалы в холодные волны... Но
где та Земля? Осталась далеко. Время минуло. Их время, не наше. А мы не
владеем их временем, ни я, ни ты даже.
- Да. Но есть те, кто владеет.
- Есть. Но что ты решил? Ты хочешь?..
- Если будет причина.
- Просить об иссечении времени?
- Такие случаи были.
- Но не ради столь ничтожной цели. Речь шла о галактиках, не о
крохотной изолированной окраинной планете.
- Не только масштаб решает.
- Я был бы рад, конечно. Но у меня такой решимости нет.
- Ее достанет у меня. Но я хочу, чтобы ты обещал мне поддержку.
- Не могу ответить сразу.
- Сразу и не нужно. Лишь тогда - и если - когда он сделает свое дело.
- Тогда ты заговоришь об этом снова.
- Согласен.
- Ты внимательно следишь за ними. Мастер?
- Больше ничего я сейчас не могу.
- И ты не боишься?
- Я понял тебя. Но что делать, Фермер? Мы сильны и знаем много, очень
много. Но есть условия, в которых мы можем не больше, чем мальчишка с
дикой планеты, только начинающей зеленеть. Можем только верить и
надеяться, когда дело касается чувств. Да разве ты и сам...
- Не надо об этом, Мастер. Ты знаешь: поэтому я в глубине души
благодарен тебе за то, что ты возишься со всеми ними. Земля - не чужая мне
планета, может быть, оттого я пристрастен.
- Поэтому ты в нужный миг поддержишь меня.
- Ты был уверен в этом заранее... А в том, что он сумеет доказать, что
людей с Земли еще рано предавать забвению?..
Тут можно было выбирать, не следовало кидаться сломя голову к первой же
попавшейся на пути паре. Таких пар чем дальше, тем больше виднелось у
дороги; они стояли на обочине, выжидательно и призывно глядя на
приближавшихся одиночек, со значением пошевеливая тремя пальцами руки. С
необозримо давних времен сохранилась традиция объединяться для кайфа по
трое: в одиночку пить умел не всякий, двое - это чаще всего драка, всегда
нужен третий, судья и примиритель; четверых же слишком много на начальную
полуфлягу - для первого приема, для орошения пересохшей почвы. Так что
Форама, не откликаясь, миновал несколько пар, его не привлекавших. То были
люди неинтересные, припухлость морщинистых лиц показывала, что хмелели
они,
...Закладка в соц.сетях
