Жанр: Электронное издание
tungus
...ский уже лежал в пыли на дороге, а я стал изо всех сил вопить и махать
руками.
96
Мне было нужно, чтобы вертолет сел. И это удалось. Для этого пришлось
объясняться по-английски - больше я не хочу таких импровизаций. До сих пор
мне и другим приходится расхлебывать последствия. Дело в том, что русских,
видимо, не зря называют медведями, или ему придала силы безнадежность
положения. И самое главное, они сделали ошибку: вдвоем вышли из вертолета,
чтобы тащить русского. Я уже и не говорю, что их было только двое. Вообще,
во всем этом путешествии была какая-то скользкая, мутная смесь
гарантированной неудачи и непонятного везения. Я чувствовал себя скверно:
неизвестно было, кого мы покалечили и насколько. Утешало то, что у
приличных людей не должно было быть таких драных вертолетов. Он весь
шатался и скрипел, как этажерка, и все-таки долетел, дотянул до большой
речной долины, в которой виднелся аэродром, белые здания, огороженные
бетонным забором, и самолет с надписью: "US air forces".
Это были действительно US air forces, иначе нам пришлось бы плохо.
Было гораздо лучше сидеть целый месяц в подвале и дожидаться окончания
проверок и каких-то других мероприятий. Подвал был мерзким, ночью ледяным,
а днем жарким, но более надежного помещения здесь не нашлось. Не знаю,
почему они сразу не отправили нас отсюда - может быть, в виде мести за
посадку вертолета, может быть, боялись, что мы захватим и самолет тоже.
Кстати, могли отправить еще дальше. Но вероятнее всего, с такой скоростью
работала бюрократическая машина, и уж кто-кто, а русский должен был это
понимать и не верещать, что у нас мало времени. Кроме того, я начал
подозревать, что времени у нас сколько угодно, что события сами подождут
этого русского. И мы сидели в этом подвале, до одурения играя в карты и
изучая русско-английский язык. Мне приходилось видеть в зоопарке гризли, и
русский больше всего походил на медведя, когда начинал угрожающим
неразборчивым голосом говорить по-русски с персоналом. Потом они сказали,
что им тоже пришло в голову сравнение с гризли: когда мы по очереди
выходили по наклонной лестнице подвала под дулами автоматов. В этом
подвале у меня сформировался прочный языковый стереотип: когда мне
приходится (очень редко) иметь дело с русскими, я приобретаю озабоченный
мрачный вид и начинаю гнусавым голосом произносить русские слова.
Насколько я могу заметить, меня сразу принимают за своего, но другие
говорят, что мой язык неадекватен.
Потом выяснилось, что мы остались живы только благодаря тем парням и
их подвалу. Они наотрез отказались отдавать нас кому бы то ни было, кроме
каких-то своих бывших начальников. Конечно, они понесли наказание, в том
числе двое вертолетчиков. По крайней мере, народу они собрали много, и для
нашей отправки понадобился целый транспортный самолет - тот самый, что
стоял тогда на аэродроме. Среди сопровождающих был и мой бывший начальник.
Всю дорогу он уговаривал меня бросить философию и вернуться на флот, а
русский сидел в другом конце самолета и беседовал по-русски с человеком в
штатском. Я смотрел через иллюминатор вниз, на последние уплывающие назад
вершины, и думал о том, что большой разницы нет. С другой стороны,
возвращаться мне почему-то казалось опасным, а защита индийских и даже
тибетских богов - ненадежной. Было ли это тоже частью игры в бисер, или
это только майя, иллюзия? Или, может, ну его на ...? Я чувствовал, что
больше никогда не смогу заниматься старинными книгами так, как раньше и
как другие до меня, просто превращая их в другие книги, с глянцевыми
обложками, в шлягеры и манеры сопляков. Теперь я задавал себе не
индийские, а русские вопросы, какими бы они ни казались бессмысленными. Я
участвовал в этой истории до конца, но так и не понял, чем она
закончилась.
За этот месяц они нашли следы возвращения. Конечно, главную роль
сыграли радары флота. Воздух хранит много тайн, и большинство из них имеет
отношение к математике, а не к реальным предметам. Я вспоминаю нашего
корабельного локаторщика, его железную будку и экраны, как будто налитые
дрожащей светящейся водой. Он показывал мне НЛО - неопознанные летающие
объекты, которые локатор видит в гораздо большем количестве, чем человек
глазами. Потом он, смеясь, объяснял мне, как сигнал искажается
неоднородностями в атмосфере и неисправностями аппаратуры. Он говорил, что
так ни разу и не видел настоящего НЛО, ни сам, ни с помощью радаров -
такого, которого он бы не мог опознать. И однажды никто из этих людей не
смог опознать сигнал. С палубы были подняты самолеты - хорошо вооруженные
самолеты с угловатыми короткими крыльями, с антеннами, с приборами
инфракрасного видения. Они сбрасывались катапультой и уносились над морем
к горизонту, а потом возвращались по одному, и пилоты рассказывали
странные вещи: светящиеся шары уходили под воду, а радары не показывали
ничего, и системы вооружения не срабатывали. Потом туда были отправлены
корабли и большие самолеты, и несколько дней локаторщики сходили с ума,
потому что чудеса не прекращались, даже несмотря на надводную, подводную и
воздушную толкотню. Для нас выделили легкий катер - спецы, с которыми
общался русский, сказали, что большее не имеет смысла. Они просили
обеспечить только радиосвязь с авианосцем, на котором мы прибыли в
подозрительный район.
Катер с шумом упал на воду, и мы с русским первыми спустились в него.
Матрос наверху стоял в ожидании, а потом потребовал отдать концы.
Остальные стояли у борта. "Только мы?" - спросил я. Ответа не последовало.
Я и сам понимал, что техника сделает все, что она может - авианосец видел
чуть ли не каждую рыбку в радиусе десятков километров, его оружие с
гарантией уничтожало любую цель. И люди могли сделать только то, что они
могли - непонятно, что. Начиналось волнение, в воздух летели брызги, и к
тому же море затягивал редкий для этих мест туман. В тумане звук мотора
казался совсем глухим, и скоро от авианосца осталась только огромная
неясная тень, которая маячила сквозь туман еще долго - таким большим был
корабль. Когда авианосец совсем скрылся, я опробовал радиосвязь. Несмотря
на туман, она была отличной. Мы шли в точку, где радары заметили первую
неопознанную цель. Радары и сейчас работали, заполняя туманное
пространство невидимыми волнами, и ничего, кроме отметки на экранах от
нашего катера, они не показывали. Мотор тихо ворчал, а мы сначала
всматривались в туман, потом прекратили и уселись на мокрые сиденья.
Становилось похоже, что мы пройдем насквозь этот туман, потом поездим тут
еще в разных направлениях, а потом вернемся на борт, хорошо прогулявшись.
Русский предложил снизить скорость. Я снизил ее до предела, с трудом
удерживая катер, чтобы он не стал бортом к волне. "Помалу вперед", -
попросил русский. Ничего по-прежнему не было видно. Потом в тумане
появилась длинная тень, лежащая поперек нашего курса, как будто черная
кромка берега. Мы продолжали двигаться вперед, и вот перед нами очутилась
старая, ржавая посудина - какая-то баржа со срезанными или развалившимися
надстройками, корпус которой едва торчал над водой. Тумана вокруг стало
меньше, и старое судно стало лучше видно. Я запросил авианосец. "Пусто", -
ответили мне. "А нас видите?" - "Вас видим". "Тут полно железа", -
возразил я, и там началась ругань. "Это и есть ваша галлюцинация?" -
спросил я русского, с отвращением глядя на склизкий ржавый корпус. "Вряд
ли", - ответил тот. Мы приблизились к судну, и тут я заметил, что ошибся в
оценке расстояния. Судно было очень большим, и теперь было видно, что это
старинный военный корабль, правда, без орудий и только с остатками носовой
надстройки. Труб тоже не было. "Что, и теперь не видите?" - спросил я. В
ответ шли одни издевательства. Может быть, их локаторы не работали в таком
густом тумане. Над нами возвышался изъеденный ржавчиной борт, весь в
заклепках, и кое-где попадались черные разбитые иллюминаторы. "Ну что,
посмотрим?" - спросил я русского. Тот молчал. Наконец попался какой-то
свисающий сверху канат, больше похожий на мочалку, и я остановил катер под
ней, а русский ухватился за конец руками и полез наверх.
Когда Сальвадор вскарабкался на борт старого корабля, туман почти
рассеялся, и стала видна огромная пустая палуба. Она была неровной - то
тут, то там торчали остатки оторванных или отрезанных чьей-то хозяйской
рукой конструкций. Туман исчезал как-то странно, кусками. Над палубой его
уже не было, а в стороне над водой он, наоборот, сгустился и стоял стеной.
Сальвадор подошел к борту в том месте, где свисал конец, и катера внизу не
увидел. Наверное, помощник отвел его подальше, чтобы не ударило волной.
Сальвадор двинулся к носовой надстройке. Посудина походила на баржу,
потому что посреди корпуса в палубе был большой проем, уходивший до самого
дна, и внизу валялись обломки переборок и стальных швеллеров. Туман возле
надстройки на глазах рассеивался. Он был здесь плотным и молочно-белым, и
один его кусок улизнул из-под ног Сальвадора, изогнувшись и завернув за
угол. Сальвадор проводил его взглядом и стал подниматься по мокрой
лестнице, прижатой к стене надстройки. Наверху было что-то вроде мостика с
уходящими вправо и влево балконами, в конце которых виднелись
изуродованные пулеметные турели. Посреди стоял большой штурвал вроде тех,
что рисуют в детских книжках, а рядом с ним две толстые вентиляционные
(или переговорные?) трубы.
- На мостике, - утверждающим тоном послышалось из трубы.
- Капитан, - ответил Сальвадор.
Больше никто не вступал в переговоры. Сальвадор повернулся к палубе.
Вниз вела широкая железная лестница, доходившая до самого дна огромной
дырки в корпусе. Судно казалось выпотрошенным, от него осталась только
скорлупа внешней обшивки. Сальвадор стал спускаться по лестнице, и увидел,
что переговорные трубы срезаны прямо под железными листами мостика. Какая
гадость. И где-то здесь бомба. Туман рассеялся, но воздух все равно был
влажным, и откуда-то летели брызги. Сальвадор спустился вниз, на дно
выпотрошенного корпуса, где среди луж валялись остатки железных
конструкций. По бокам в стенах тянулись ряды выпуклых заслонок с
поперечными закрутками, наподобие крышек сварочного газогенератора, -
кажется, они назывались "кингстоны". Сальвадор стал отворачивать винт
ближайшей заслонки, потом она со звоном упала, но против ожидания оттуда
не хлынул поток воды - в круглом отверстии болталась зеленоватая муть.
Сальвадор методично отвернул все заслонки и стал снова подниматься по
лестнице. На середине пути он оглянулся: дно посудины уже скрывалось в
тумане, который вытекал из отверстий так же, как вытекает из трубы
сжиженный газ. Сальвадор поднялся на мостик: что-то еще здесь надо было
сделать. Он подошел к отполированному медному штурвалу и с облегчением
увидел, что вместо румбов на него нанесены даты: 1897, 1905... Он поставил
колесо против числа "1908" и пошел по балкону или пандусу в сторону
ближайшей пулеметной турели. Балкон выступал за пределы корпуса, внизу
плескалась уже приблизившаяся вода. Сальвадор залез на остатки турели и
прыгнул в воду.
Холода воды он не боялся, и не только потому, что с детства любил
реки, снег и леса. Вода была вещественной, мокрой, и могла разве что
утопить. В ней по крайней мере не было лжи. Как они все достали со своей
брехней, творчеством и свободой! Сальвадор, не оглядываясь, плыл к стене
тумана, который вдруг размягчился и стал ближе, стал обыкновенным туманом.
Вода не была чистой, на поверхности попадались щепки, огрызки и всякая
дрянь. Сальвадор с отвращением смотрел на мусор и думал, что корабль на
самом деле тоже мог быть куском яичной скорлупы. Но это не ложь, а только
иллюзия. И Сальвадор решил досмотреть до конца. Он оглянулся назад. Сквозь
туман еще был виден тонущий корабль, там шла последняя сцена спектакля.
Посудина тонула, погрузившись в воду носом и задрав корму, развернувшись к
Сальвадору боком. Где-то он уже видел эту жидкую носовую надстройку, эту
огромную задницу. И вдруг он вспомнил: да это же крейсер "Аврора".
Сальвадор проснулся в своей комнате, на блестящей железной кровати в
гостинице института Механизации. Начинался белый зимний день. Со двора уже
доносились звон посуды и веселый запах мочи. Сальвадор взглянул на стол:
никакого журнала там не было. И, пытаясь удержать обрывки стремительно
исчезающего воспоминания, он так и не мог понять, происходило ли все на
самом деле, или это только сон, вызванный наворотами вчерашней машинной
игры.
КОММЕНТАРИИ
Автор этой книги впервые выступает на поприще литературы - и тяжелым
шагом! Наум Сладкий больше известен как художник красками. Однако после
этого он был вынужден покинуть Москву. Все равно, книжка написана в
истинно далианском духе. Меня огорчает лишь то, что не все мои юные друзья
живут в Москве, и поэтому не могут в должной мере насладиться московской
спецификой. Наум Сладкий предоставил мне все права на распространение,
комментирование и редактирование своей книги в землях к востоку от Польши,
и я воспользовался этим правом. Предлагаемый комментарий будет
способствовать возрастанию как наслаждения публики, так и раскупаемости
тиража.
Казанский вокзал построен в 1913 году по проекту известного
архитектора А.В.Щусева (1873-1949). Вокзал подвергался перестройкам и
переделкам, современный вид он приобрел к 1949 году. Стиль Щусева - это,
так сказать, романтическая стилизация русского узорочья XVII века, или,
вернее, переходная стадия между XVII веком и Шпеером. Среди других
известных произведений Щусева такие: храм-памятник на Куликовом поле
(1913), церковь в Марфо-Мариинской обители на Б.Ордынке в Москве
(1908-1912), Мавзолей Ленина, Москворецкий мост (1937), Институт истории
партии при ЦК КП Грузии (1938), Ташкентский театр оперы и балета
им.Алишера Навои (1940-1947). Вместе со Щусевым в Марфо-Мариинской обители
работал М.В.Нестеров, а Казанский вокзал украшен внутри мозаиками
знаменитого художника П.Д.Корина (1892-1967). Этот художник тоже всю жизнь
разрабатывал темы старины и православия, и тоже романтизируя их обеих (или
обоих - тьфу, нечисть!). Имя Корина для московской публики застойных
времен стоит в одном ряду с именами Платонова, Олеши, Зощенко и других
творцов, "сохранивших внутреннюю свободу, но чей голос умолк". Корин так и
не смог начать какое-то свое главное в жизни полотно под названием "Русь
уходящая". Полотно и сейчас можно видеть в доме-музее Корина: оно туго
натянуто, но совершенно пустое. Залы вокзала очень высоки, вестибюль, где
сохранились мозаики, застеклен, и оттуда видна площадь. В подземельях
вокзала расположена станция метро "Комсомольская-кольцевая", тоже
оформленная мозаиками Корина на темы героических эпизодов русской истории
(цикл "Александр Невский", 1951-1952 г.)
Zeiss, по-видимому, отсылает читателя к великолепному вступлению к
фильму "Горец". В фильме рассказывается про вождя повстанцев, сосланного
на Землю с другой планеты (planet Zeiss).
Цейссовский бинокль есть (или был - тьфу, нечисть!) у Мандельштама:
....................................
Он глядит в бинокль прекрасный Цейса -
Дорогой подарок Царь-Давида, -
Замечает все морщинки гнейса,
Где сосна иль деревушка - гнида.
....................................
Я люблю военные бинокли
С ростовщическою силой зренья.
Две лишь в мире краски не поблекли:
В желтой - зависть, в красной - нетерпенье.
Чувствуется влияние В.Войновича ("Москва-2048"). Автор делает это
специально, но остального - это что-то нового, и я теряюсь.
Не упустите случай! Перед вами точное, хотя и немного скупое,
описание ПЕРВОЙ в мире игры типа "Quest" - классической игры "Adventure".
Наум Сладкий - это такой монстр, что он в нее играл, но допустил из-за
старческого маразма оплошность: "Adventure" шла под CMS в VM/370 (или,
если кому это более понятно, в ПДО СВМ ЕС ЭВМ), и никак не могла работать
на ЕС-1033. Кроме того, здесь видны разрушительные устремления автора, в
частности, тайная мечта любого программиста о разрушении пакета дисков на
полном ходу (думаю, даже персоналочного HDD, хотя понту там меньше).
Финские прямоугольные пакеты для молока циркулировали по Москве в
80-е годы. Наверное, в молоко добавляли консервант, так как оно долго не
кисло.
Запомните отсюда и навсегда: Наум Сладкий не придумал ни одного
интерьера и ни одного действующего лица. Как истинный сюрреалист, он
фотографически точен в деталях, пейзажах и в интерьерах (но, к сожалению,
не всегда в датах, он ведь художник красками). Где начинается НЕреальное -
понять трудно. Здесь, например, описан институт Механизации и Энерггггг
(кажется, изации) лесного хозяйства, и расположен он именно там, где он
расположен (тьфу, нечисть - в общем, Вы поняли). Мы с Наумом искренне
благодарим всех сотрудников вычислительного центра этого института за
помощь в нашей работе, особенно директора ВЦ Габриэля и известного
системщика Вострикова.
Мы не везде будем расшифровывать имена - если нет особого
комментария, описано то, что было, есть или будет на самом деле.
Сам читал эту заметку, и именно в "Технике-молодежи", но убей - не
помню, когда и в каком номере.
Троллейбус приехал сюда из стихов известного поэта застоя
Б.Ш.Окуджавы:
Последний троллейбус, мне дверь отвори,
Я знаю, как в темную полночь
Твои пассажиры, матросы твои
Приходят на помощь
.............................
Я с ними не раз уходил от беды,
Я к ним прикасался плечами.
Как много, представьте себе, доброты
В молчаньи, в молчаньи.
Английский буклет процессора Zilog-80 (Z80).
Храм в Быково (1782-1789) построен по проекту великого архитектора В.
И.Баженова (1737-1799). Для того, чтобы его (храм) осмотреть, нужно обойти
бетонную ограду аэропорта слева. Баженов - это, так сказать, Шпеер
утонченной мечты. Чтобы утонченная мечта не исчезла, утончившись совсем,
она должна иметь своего Шпеера.
В городе Жуковском находится ЦАГИ - колыбель советского самолетства.
10 - 11
Здесь демонстрируется одна из граней общественного сознания советских
фантастов. Сюжет отрывка типичен и может быть интересным для психиатров. В
одной книжке хмырь падал с самолета, но залетел в тучу, там его
перехватили пришельцы и велели с кем-то сражаться. На обложке этот хмырь
нарисован, как он летит, и с таким рельефным членом! В другой книжке
кто-то упал с самолета на провод высоковольтной линии (!) и долго шел по
нему, и все просил, чтобы его сняли, но никто не захотел. Чем кончилось -
не понял. Может, все проще: говорят, полеты снятся при сексуальной
озабоченности.
Один из первых полетов аэробуса "Ил-86".
Помню, как долго мучился автор над картиной любви. Сначала описание
занимало листов пятнадцать, но при бета-тестировании все стали в один
голос говорить: СОКРАТИТЬ и УСИЛИТЬ (как в анекдоте про Чапаева). Но он же
не Микеланджело! Пришлось только сократить.
Темный минерал с кристалликами - из романа И.Ефремова "Лезвие
бритвы". Роман этот - что-то вроде утопии, одно из первых мест в русской
литературе, где Индия описывается в виде блаженной страны мудрецов.
Ефремов - большой писатель и философ, умерший при загадочных
обстоятельствах. О нем ходит много легенд: например, что на самом деле он
был до революции англичанином, а после стал агентом английской разведки.
Известны его романы "Таис Афинская" и "Туманность Андромеды", а также
рассказы из жизни геологов и археологов.
Ленинский жест взят из воспоминаний М.Горького (Собрание сочинений,
ГИХЛ, 1963, т.18). Для Советского Союза нет ничего странного в том, что
представитель санэпидстанции лазит в отсутствие хозяев по их тумбочкам.
Второй разговор: видимо, Вера - это Вера Фигнер (1852-1942), активная
участница "Народной воли". Сальвадор мог читать ее мемуары. Одно из
популярных объяснений социализма содержит следующий тезис: в социализме
реализуется присущее как отдельному человеку, так и человечеству в целом
стремление к самоуничтожению (В.Шафаревич, "Социализм как явление мировой
истории").
Н.Г.Чернышевский, "Что делать?" - сны Веры Павловны.
Здесь начинаются совершенно точные описания Кировограда (бывший
Елисаветград, родина Тарковских, описанная Тарковским-старшим в серии
рассказов) и его окрестностей. С этими описаниями связан один из наиболее
скандальных эпизодов в жизни Наума Сладкого. По поручению Союза Художников
Н.Сладкий приехал в Кировоград, чтобы написать серию картин "На родине
Тарковских". Это было как раз тогда, когда уезжать, наоборот, стало
похвально-завидно. Сначала Н.Сладкий тихо ходил себе, как порядочный
художник, правда, появившись один раз вместе с какими-то милиционерами и с
шахтерским фонарем на плече. Потом ему понравился Кировоградский
кибернетико-технический колледж. Наум стал общаться со школьниками, и
через некоторое время всех их можно было видеть на площади Кирова, Наума в
длинном пальто и шляпе, и школьников, обступивших его со всех сторон и
слушающих что-то вроде проповеди на тему "Любите свечку - источник света".
Что он еще говорил, не знаю. Внешне Наум Сладкий напоминает аптекаря из
Фигераса, не ищущего абсолютно ничего. Но это не помешало ему вконец
обнаглеть и предпринять ряд поездок на велосипедах по окрестностям города,
причем при участии не только девочек, но и мальчиков тоже. Сознаюсь, что
все это происходило при моем явном попустительстве, я был тогда деканом
факультета в этом колледже. В отчете Министерства Просвещения Украины было
сказано, что "дикие, разнузданные оргии парализовали на месяц учебный
процесс". Колледж пришлось закрыть.
Из поздней поэзии Бунина: B шмели, и цветы, и трава, и колосья, И
лазурь, и полуденный зной. Час настанет - Господь сына блудного спросит:
"Был ли счастлив ты в жизни земной?" И забуду я все - вспомню только вот
эти Полевые пути меж колосьев и трав, И от сладостных слез не сумею
ответить, К милосердным коленам припав.
В стихах Тарковского река Сугоклея уходит в камыш, а здесь она из
него вытекает. Можно вспомнить
"...дерево на берегу Ингула,
И там впервые я увидел крону -
Зеленый слепок грозового гула".
Балашовский мост - тот самый, под которым дезертир подарил патрончик
маленькому Тарковскому-старшему.
Завод, сливающий электролит - ремонтный завод им. Таратуты. Автор без
малейшего стеснения берет откуда попало уже готовые фамилии.
Стихи В.Соловьева: Хоть мы навек незримыми цепями Прикованы к
нездешним берегам, Но и в цепях должны свершить мы сами Тот круг, что боги
очертили нам Все, что на волю высшую согласно, Своею волей чуждую творит,
И под личиной вещества бесстрастной Везде огонь божественный горит.
Помню, как Наум Сладкий в своем обычном ортодоксальном пальто водил
меня по этой помойке, ковыряя тростью отходы и c восторгом говоря о прозе
Стругацких. Из этих стихов взяты цепи, на которых висит мост через овраг,
а также вещество. Правда, там еще был и огонь, вернее, пробивающийся
из-под вещества удушливый дым, и мы оттуда ушли.
Кажется, ирония автора относится к современнику, вынужденному жить
лишь среди книг и помоек. С другой стороны, много ли вокруг нас мест, где
книги еще не пущены на растопку, а задворки безопасны для хождения?
Самое время объяснить, почему такое название у главного героя.
Николай Васильевич Клеточников - уникальное явление в истории русской
революции. Он был мелким чиновником в Крыму, а потом в одно прекрасное
время решил "переменить судьбу" (по выражению Ю.Трифонова в романе
"Нетерпение") - а на самом деле, кто его знает? - никто серьезно не изучал
- и заявился к революционерам в Петербург, революционерить. У него был
хороший почерк, хорошие канцелярские способности, и он стал агентом
революционеров в охранке. Был арестован незадолго до 1 марта 1881 года,
умер в Петропавловской крепости. Вообще, история русской революции
представляет собой невероятно увлекательную, почти фантастическую смесь
уголовщины, провокации, высоты, низости, осмысленного и бессмысленного
героизма. На мой взгляд, роман Трифонова - лучшее художественное
произведение на эту тему, причем максимально приближенное к документальным
источникам. Пришита ли эта тематика белыми нитками к Тунгусскому
метеориту? Мне кажется, что нет.
Сальвадор - по-испански "спаситель, избавитель". Наум Сладкий
говорил, что преклоняется перед гением Сальвадора Дали, и что именно этот
гений вдохновляет его на подвиги.
...Поділитися у соцмережах
