Жанр: Электронное издание
trankvil
...п и никому, в сущности, не нужен. Но - состоялся. Война
тоже нелепа и никому, казалось бы, не нужна. У нас нет спорных земель,
напротив - огромные незаселенные территории. Но как-то так получается, что
все настоящие изменения в мире происходят посредством войны - а наш мир,
похоже, твердо вознамерился измениться. Не думаю, что кто-то конкретно
решит начать войну... Извини, я зарассуждался. Весь день только об этом и
говорили... Так вот: я тебя очень прошу помочь мне уговорить отца остаться
здесь, с нами. Или... пусть заберет тебя с собой. Да, это было бы лучше
всего.
- Сайрус, что ты такое говоришь?!
- Видишь ли... Если начнется эта война - то тут же начнется и другая
война, внутренняя. И наш бедный остров окажется в самом центре бури.
- Сайрус, я понимаю тебя. Молчи: может быть, я понимаю тебя лучше,
чем кто-либо на этом свете. Я знаю, как чувствует себя женщина, которая
собирается родить, какие опасности ей мнятся... Должно быть, у мужчин
бывает что-то подобное. Не возражай! Я не уеду от тебя. Я не отойду от
тебя ни на один шаг, иначе... после того, что сделал ты, от чего отказался
ты... ради меня... я буду... буду... - она всхлипнула и замолчала. - Сай,
я не знаю ничего, я не знаю даже, любишь ли ты меня, и я сделаю все, что
ты мне скажешь, все, понимаешь, все... но если я не буду тебя видеть, я
умру.
Вильямс обвел взглядом лица сидящих за столом - до отвращения
самоуверенные лица людей, почему-то уверенных в том, что все в мире
происходит по их воле и плану. Они приятно заблуждались, и никакими
усилиями их не выбить было за границы этого заблуждения.
- Переворот следовало совершать летом, - терпеливо сказал он. - Когда
эти ублюдки шумели и стреляли. Сейчас любое резкое движение с нашей
стороны вызовет обвал внизу. По нашим данным, бредуны и их подручные имеют
на руках несколько миллиардов фунтов ассигнациями, большое количество
золота в монетах и слитках, которое, будучи выброшено на рынок
одномоментно, полностью разрушит нашу кредитно-финансовую систему... Я не
уверен, что они добиваются именно этого, но прошу иметь в виду: они
способны это сделать. Кроме того, они имеют арсенал из нескольких тысяч
винтовок армейского образца, а также некоторое количество оружия из
Старого мира, которое по боевой эффективности превосходит наше в десятки
раз. Ими руководят профессиональные бунтовщики, прошедшие подготовку в
специальных лагерях где-то на островах Тринити, а некоторые - даже в
Старом мире. Впрочем, все это вы знаете. Я с полной ответственностью
утверждаю, что у правительства не хватит наличных сил и средств, чтобы
удержать эту кашу в горшочке. Равно как и не допустить к власти Макнеда и
тех, кто стоит за ним, легальным путем... Впрочем, это мы уже обсудили. Я
даже не слишком надеюсь на нашу армию и флот: среди офицеров немало тех,
кому риторика Макнеда по нутру. Итак, еще раз: выборы мы проиграем с
вероятностью двадцать к одному. Весь год идет четко организованная и
отлично проплаченная газетная кампания против правительства. А вы, господа
министры, просто соревнуетесь между собой в даче поводов для травли. Мы
все знаем, чем вызвана инфляция. Но народ нашим разъяснениям не верит, а
вранью Макнеда верит безоговорочно. И переубедить народ мы уже не
успеем... - Вильямс помолчал, собираясь с мыслями. - Предлагаемый вами
переворот, так сказать, в кругу семьи, еще более безнадежен, чем выборы...
Лично я вижу единственный выход из положения: сделать так, чтобы выборы не
состоялись. Поводов по закону два: карантин и война. Карантин объявлять,
слава Богу, не с чего...
Зашевелились. Кто-то, глядя на президента, поднял руку. Хоук жестом
осадил его, кивнул Вильямсу: продолжайте.
- Благодарю, ваше превосходительство. Итак, нам нужна небольшая, но
формально объявленная война - которая позволит не допустить войны большой,
всеобщей, настоящей. Что мы получаем? Во-первых, вносим раскол в ряды
потенциальных повстанцев: их воинственная риторика сработает на нас. Нужно
ли менять власть, чтобы начать справедливую войну - если власть эту войну
уже ведет? Мы перехватим этот флажок. Далее - мобилизация. Мощнейшее
средство для того, чтобы направить энергию разрушения в иное русло. В
у_к_р_е_п_л_е_н_н_о_е_ русло. Введение военного положения позволит
провести необходимые аресты и интернировать всех подозреваемых, а не
только тех, чья вина доказана хотя бы следствием. Более того: население
мгновенно займет сторону правительства, бредуны окажутся в изоляции - хотя
бы на время, но это время мы используем... Наконец, главное: в условиях
войны мое подразделение сможет наконец покончить с проникновением в наш
мир подрывных элементов, оружия и денег извне. Позвольте мне не оглашать
механизм этого, но... я обещаю. Итак, я предлагаю немедленно направить Ее
Величеству конфиденциальную просьбу инсценировать вторжение на один из
пограничных островов: Фьюнерел, Эстер, Левиатон. Я могу выступить в
качестве посланника, поскольку меня хорошо знают палладийские форбидеры.
Спасибо.
Вильямс поклонился и сел.
Несколько человек подняли руки, но Хоук на них не смотрел. Он смотрел
только на Вильямса.
- Подобное - подобным, да?.. - он забарабанил пальцами по столу. - Я
позволял себе думать об этом, но лишь в сослагательном наклонении: ах, как
кстати была бы маленькая периферийная война... Спасибо за четкость,
полковник. Правда, вы заинтриговали меня относительно действий вашего
подразделения... Не намекнете?
- Нет, - на улыбку президента Вильямс не ответил.
- Ну что ж... Прений не будет, господа. Перерыв до четырех часов.
Остаются: военный министр и министр финансов. И вы, полковник, тоже...
- Вы великолепно владеете русским, госпожа Черри, - доцент Роман
Бенедиктович Якоби благосклонно улыбнулся. - Даже трудно поверить, что вы
впервые в Палладии.
- В Эннансиэйшн огромная русская община, и я два года играла в их
театре. Мне специально ставили произношение. Да, это были прекрасные
времена...
Они сидели на скамье в Якорном парке и смотрели на корабли, ровными
шпалерами протянувшиеся вдоль бонов. Их были многие десятки.
- Старый парусный флот... - вздохнул Роман Бенедиктович. - Как жаль
будет лишиться его навсегда...
- Не думаю, чтобы нам это грозило, - сказала Олив. - Насколько я
знаю, у нас просто не хватит угля, чтобы перейти на чисто паровое
плавание.
- Увы, это не так, - Якоби покачал головой. - Запасы угля огромны -
просто их запрещено разрабатывать... Расскажите мне о самом ярком
впечатлении детства, пожалуйста.
Олив не удивилась. Это была нормальная манера Якоби вести разговор.
Они познакомились на пакетботе и продолжили знакомство на берегу.
Знакомство быстро перешло в платонический роман, и Олив чувствовала, что
все идет к углублению отношений. Жена доцента, женщина тихая и очень
болезненная (если не сказать: постоянно больная), не возражала против этой
дружбы. Олив считала, что на ее месте тоже не стала бы возражать.
Впрочем, к последней стадии ухаживаний доцент еще не перешел, а
однажды Олив поймала на себе его странный взгляд.
- Самое яркое... - она задумалась. - Два года - мне тогда было
восемь, потом девять - я жила у тетушек в Изольде. Изольда - очень милый
город, похожий на увеличенный до нормальных размеров кукольный. Дни с
апреля по ноябрь я проводила на пляже - можно сказать, все дети там просто
жили. Такой город детей: песчаные замки, пещеры, бассейны... И был
настоящий заколдованный замок: две отвесные скалы, соединенные перемычкой,
этаким мостиком - на большой высоте. Высокая и узкая буква Н. По одной
палочке этой буквы можно было подняться к мостику, а с другой - спрыгнуть
в море, там был такой выступ футах в сорока над водой. Но чтобы попасть на
этот выступ, следовало пройти по мостику. Он был достаточно широкий, вот
такой, - Олив показала руками. - Но в средней его части было место шириной
в ладонь и длиной шага четыре. На высоте примерно ста футов. И вот мы
проходили по этому мостику, чтобы спрыгнуть ласточкой на глазах у сотен
восхищенных. Я не помню, от чего больше замирало сердце. Может, от того,
что я была единственная девочка среди мальчишек - причем все они были
старше меня. Вот. А потом один мальчик упал с этого моста, и солдаты его
взорвали... в смысле - взорвали мост. Но это было уже после меня, когда
меня забрали другие тетушки...
- Сколько же у вас было тетушек?
- Почему было? Они все в добром здравии. Одиннадцать. Родные и
двоюродные сестры отца. Он был единственным мальчиком среди такого
вертограда...
- А у меня самое яркое из детства - другое. Отец мой служил в
управлении железных дорог, и ему следовало посетить несколько лагерей
строителей: тянули дорогу от Новограда до Корабельного. У меня были
каникулы - и я упросил его взять меня с собой. Мы ехали в военном фургоне,
старом, деревянном, скрипящем, - и все везли с собой, даже овес и сено для
лошадей, потому что была зима, трава посохла, легла, а одним чертополохом
даже степные лошадки не наедаются вволю. В фургоне была печка, ее топили
сухим навозом - его было вдоволь по дороге - и хворостом, ракитой да
черемухой, только черемуха там и росла, вдоль лощин и просто так, над
подземными ручьями и речками. Длинные-длинные ленты черного кружева... И
однажды утром мы проснулись и увидели, что вокруг лежит снег. Он выпал
ночью, тихо, и покрыл все на свете, и казалось, что Бог сотворил мир
минуту назад. Солнце просвечивало сквозь легкие облака - и было
поразительно тихо. Звуков Бог еще не создал. Что уж говорить обо мне,
когда отец, человек технический, жесткий, практичный, и его спутники:
геодезист, ворчливый, старухообразный, вечно всем недовольный брюзга, и
возница, старый казак, повидавший столько, что нам и не приснится, - даже
они были поражены зрелищем... Да, мы стояли как бы у начала времен,
посреди чистого листа, и только нам суждено было написать на нем первые
строки. У меня больше никогда не было таких важных моментов в жизни.
- Это я могу представить, - тихо сказала Олив.
- А ведь что интересно: палладийцы в массе своей народ островной,
морской, на материке нас живет мало, едва ли пятая часть; но русские, наши
предки, - нация континентальная, степная, лесная. И мое самое сильное
впечатление связано со степью, со снегом. А меррилендцы - жители
континента, и даже Новая Ирландия ваша - тоже континент: две с лишком
тысячи верст, разные зоны климата, свои высокие горы, свои внутренние
моря; но англосаксы - народ островной, морской - и вам помнится море. Это
заставляет задуматься, правда?
- Хм... - Олив потрогала подбородок. - Все же и мы не вполне
континентальные жители: селимся по побережью. Какие наши города не на
море? Меркьюри, Эффульгент... все, кажется. Нет, море у нас - не только в
памяти предков. Но в чем-то вы правы. Вывод этот ваш не на беседе со мной
одной построен?
- Разумеется, нет. Я уже много лет опрашиваю людей - и примерно с
таким же результатом. Если не вспоминают какие-либо катастрофы и первую
любовь - то потомки англосаксов говорят о море, а потомки русских - о
степях, лесах, реках...
- Возможно, в том, о чем вы говорите, и кроется большая схожесть
палладийцев и меррилендцев, чем русских и англичан. Я читала их книги...
- В этом рассуждении есть резон. Особенно если учесть, как
формировались первоначально иммиграционные потоки: у вас через всю
Америку, иногда путь занимал не одно поколение; а у нас через Сибирь, и
это тоже требовало определенных черт характера... Разумеется,
осуществлялся своеобразный отбор: больше шансов прийти сюда было у людей
легких, беспокойных - или гонимых... Поэтому и обычаи родины сюда
попадали... как бы сказать... в походном облегченном варианте.
- Мы пытались ставить Шекспира, "Зимнюю сказку", - задумчиво сказала
Олив, - и у нас самым скандальным образом ничего не получилось. И наш
постановщик, его звали Самсон, Леонид Самсон, представляете? - он говорил,
что его имя символизирует его смертельную борьбу с самим собой, - он был
очень умным человеком, и он собрал наконец нас, актеров, и сказал: у нас
никогда и ничего не получится, потому что мы живем на плоской земле, а
Шекспир писал для тех, кто живет на круглой. И мне кажется, что я иногда
понимаю, что он хотел сказать. Мы и вправду как-то странно неглубоки. На
Хармони я разговаривала с бывшим художником. Он попал сюда, где ему
предоставлялась полная свобода для творчества - и принялся разводить овец.
Пьесы наших драматургов просты и понятны и даже милы иногда, но Бога в них
нет. Я ведь почему бросила театр?..
Олив замолчала, а Роман Бенедиктович не сказал ничего в ответ; и
возможно, повисшее их молчание затронуло что-то в природе, потому что
листья на дорожках вдруг проснулись и неуверенно, на ощупь побрели
куда-то, спотыкаясь - возможно, в поисках последнего пристанища. Им вослед
зашептались висящие пока на ветвях. Темные быстрые стрелы вдруг исчертили
зеркало гавани...
- Пойдемте скорее, - сказал Роман Бенедиктович. - Это к шквалу.
Продолжим беседу под крышей моего дома?
- Продолжим, - согласилась Олив.
С Аликом они расстались на какой-то чудовищной, черной, грязной,
вонючей окраине: за спиной были пустые огороды, полосы серо-желтой жухлой
травы и облетевший кустарник, - а впереди громоздились голые многоэтажные
домищи с разом засветившимися окнами. Здесь же, справа и слева, за
неровными черными заборчиками по пояс, по плечо - стояли неряшливые
закопченные дома под дощатыми крышами, и из небеленых кирпичных труб валил
угольный чад. Посыпанная гравием дорога была узка и неимоверно грязна.
Черные покосившиеся столбы с проволокой наверху стояли вдоль нее. По обе
стороны дороги прорыты были канавы, поросшие живой еще крапивой и полынью,
частично скрывающей горы мусора и хлама. Глеб на все это взирал уже без
прежней дрожи - да и не уборная это на вокзале в Хабаровске, - но
недоумение оставалось: почему они живут в такой грязи? Почему не уберут?
Ведь сделать это ничего не стоит...
Даже зная ответ, он не переставал удивляться.
- Вот мы и одни, - сказал Алик серьезно. - Держи вот это. Спрячь и
никому не показывай. - Он протянул Глебу сложенный вчетверо листок бумаги.
- Прочтешь только, когда будешь в Абакане. И делай все строго так, как там
написано. Девочка тебе поможет. По-моему, она вполне с головой. А?
- Вполне. И вообще - приятная особа.
- Если вернемся, я за ней приударю. Не возражаешь?
- Нет, конечно.
- Тогда я пошел. Не смотри мне в спину, хорошо?
- Дурная примета?
- Да.
- Не буду. Там новый план, да? - Глеб похлопал себя по карману, в
который сунул записку.
- Много будешь знать - на пенсию не выйдешь. Такая вот поговорка у
майора была.
- Ладно, не буду - ни смотреть, ни спрашивать.
- Только не обижайся.
- Вот еще...
Он вернулся, а через восемнадцать часов плавания - мощное, бурное
попутное течение и порывистый встречный ветер в проливе Шершова сильно
потрепал корвет, от натуги вырвало клапанную головку на одном из
цилиндров; подводящий паропровод заглушили, но обороты упали, упала
скорость, да и курс стало держать трудновато, - вместе с Варварой ушел в
пыльный мир. Корабль был пуст и неподвижен, обрывки парусов обвисли на
реях, море жирно лоснилось; проход в Старый мир обнаружился быстро - через
трюмный люк. Глеб спустился: оказалось, что он спускается с чердака в
какую-то крошечную комнатку с одним оконцем и узкой, как у шкафа, дверью;
Варвара упала ему на руки и вдруг замерла.
- Ты чего? - шепотом спросил Глеб.
- Так... - она освободилась, встряхнулась. - И вот здесь мы одни?
Совсем одни?
- Одни.
- Не верю... - Она закрыла глаза. - Слушай, давай посидим. Ты не
поверишь, я так устала от людей...
И она села на пол, спиной к стене.
- Час - ничего не решит, правда?.. Садись тоже...
- Я посмотрю, где мы, - Глеб вышел на порог.
Она устала, с нахлынувшим внезапно раздражением подумал Глеб. А я?
Господи, как я-то устал...
Это, видимо, и называлось здесь дачами; летние маленькие домики за
городом. Они стояли неровными рядами, неказистые, но более аккуратные, чем
те, в пригороде. Тонкие обугленные стволики плодовых деревьев торчали в
беспорядке. Слева, за разбитой дорогой с глубокими колеями, начинался
черный кружевной лес.
Глубокой грустью веяло от всего этого.
Глеб постоял еще немного и вернулся в дом.
Варвара лежала на боку, вытянувшись вдоль стены и подложив обе ладони
под щеку. Глаза ее были закрыты, волосы разметались по пыльному полу.
- Что с тобой? - Глеб присел на корточки.
- Не знаю... - прошептала она и качнула головой, не открывая глаз. -
Глеб, дорогой, я... боюсь. Я страшно боюсь, давай не пойдем туда, а? Давай
вернемся... Ты ведь тоже не хочешь идти, я же чувствую, это все твой Алик
тебя тащит. Вернемся, скажем: не могли пройти, не нашли дороги... так ведь
бывает, правда? Я боюсь, я не хочу, я вовсе не думала, что так будет, но я
не хочу обратно в Союз... уж лучше в тюрьму...
- Лучше, - согласился Глеб и погладил ее по голове: легонько,
кончиками пальцев, и Варвара тут же накрыла его ладонь своей и с
неожиданной силой прижала. - Только мы все равно сначала сделаем то, ради
чего идем, а потом уж все равно: в тюрьму, на волю...
- Я не думала, что так будет, - повторила она. Голос ее звучал глухо.
- Давай пока побудем здесь. Хотя бы до завтра. Мне надо решиться...
Глеб молча высвободил руку, подошел к окну и достал письмо Алика.
"Глеб! Делаешь так: забываешь все предыдущие инструкции. На попутных
машинах вы добираетесь до Ачинска. Встречаемся шестнадцатого октября в два
часа дня на вокзале у пригородных касс. Оденьтесь потеплее и запаситесь
едой и питьем на четыре дня".
- Ладно, - сказал Глеб. - Переночуем здесь. Только удобнее, наверное,
будет... Подожди, я посмотрю...
Он переместился из пыльного мира в реальный. В помещении было
полутемно: окно закрывал щелястый ставень. Тонкие пластины голубоватого
света проходили сквозь него... Глеб тронул дверь: заперта. Глаза привыкли
к полутьме. В углу стоял маленький столик, почти тумбочка - живо
вспомнились школьные спальни - два стула, под окном кровать, застеленная
темным покрывалом. Справа от двери была круглая чугунная печка, а рядом в
ящике лежали короткие поленья и чурочки. Глеб улыбнулся и скользнул в
пыльный мир. И тут на него налетела Варвара.
Она схватила его за отвороты куртки и встряхнула раз и еще раз,
больно ударив затылком о стену.
- Никогда, слышишь! Никогда больше не оставляй меня одну! Никогда не
оставляй!.. - Крик вдруг перешел в рыдание, и она слабо ударила его
кулачком и плечо, а потом замерла, прижалась, и Глеб обнял ее, чтобы
поддержать, и обнимать ее было упоительно. Он не заметил сам, как они
покинули пыльный мир, и лишь почувствовал соль на губах, когда поцеловал
Варвару в глаза, а потом - встретил ее горячие губы. Никогда бы не смог
остановиться...
- Да, Юрий Владимирович, - сказал Туров. - Да, понял. Вылечу, как
только рассеется туман. Отсюда, из Хабаровска, из Комсомольска - где дадут
погоду. Военные тоже не летают. Как сметана, в двадцати шагах... Буду
ждать. Да, вы же знаете, Белый Огонь - это начисто... нет. Ну, есть
неплохой проход в Корсакове, его можно расширить, но выходит он вдали от
населенных мест... Впрочем, сейчас это, может быть, и к лучшему. Ну и
Магадан, конечно. Всего около двух десятков, разной пропускной способности
- но все пешие. Да. Хорошо. Ситуация развивается по плану и даже по
графику, что редкость. Кажется, уже пора думать о формировании второго
эшелона... Понял. Разумеется, это чисто ваша компетенция. Василий
Васильевич? Не знаю. Думаю, нет. Почему? Гибкость утратил. Причем уже
давно. Чемдалов за три с небольшим месяца сделал больше, чем он за... Да.
Я просто высказал свое мнение. Хорошо. Спасибо, как всегда. Всё как
всегда. До свидания.
Туров дождался сигнала отбоя и тогда положил трубку. Телефон внешне
не напоминал вертушку - обычный рижский аппарат старого образца. И
квартира была просто квартирой: двухкомнатная сталинка с высокими
потолками и огромными коридорами, достаточно запущенная, но вроде как
жилая. Нравы и обычаи Тринадцатого доводили Турова до умоисступления.
Что ж, вполне может оказаться и так, что именно ему, Турову,
предстоит эти обычаи перелопатить...
Что там говорил Чемдалов про охрану? Да, надо бы сделать, но чем,
какими силами? В Москве остались шесть человек и больной Клюква. А санкцию
Ю-Вэ на допуск профессиональных охранников получить будет трудно... хотя
через месяц-два круг посвященных придется расширять беспредельно...
Придется ребятам совместить приятное с еще более приятным. За счет
сна выкроить по четыре часа и еще по четыре - за счет работы. Охранять
Ю-Вэ в промежуточной зоне. Ладно, это дня два-три, пока не рассеется туман
- потом переброшу в Москву кокаинщиков...
Он снял трубку и набрал 13 - дежурного по Отделу.
23
Они встретились на странно чистеньком Ачинском вокзале в два часа с
минутами шестнадцатого октября, старательно друг друга не узнали и
расположились в зале ожидания, полном едва на две трети, так, чтобы видеть
друг друга. Здесь было много помятых людей привычно усталого вида, будто
бы делающих очередную пересадку на путях своего бесконечного путешествия.
Были семьи с корзинами и чемоданами, были две компании ребят с рюкзаками и
гитарами - и не было ничего, кроме жестких скамей, разделенных
подлокотниками. Глеба поражало и даже пугало то, с какой легкостью и
простотой входил он в эту жизнь. Наверняка в ней были свои тонкости и
сложности, но пока что она казалась ему упрощенным, плоским вариантом
дорожного бытия Мерриленда. Все то же самое, только без: (следует длинное
перечисление). Скорее всего, он был неправ. В первом путешествии по
Старому миру его окружал кокон. Но и тогда он испытывал страшное
напряжение. Сейчас - напротив, расслабление до аморфности, и поэтому шипы
Старого мира не ранили: он обтекал их. Казалось, что он попал в
собственный сон. Все было легко и просто.
В три открылся газетный киоск, сразу же выстроилась маленькая
очередь. Глеб подошел, присмотрелся. Покупали в основном газеты, часто -
сразу все. Алик коснулся его плеча, сказал:
- Разрешите посмотреть?
- Пожалуйста, - отодвинулся Глеб.
Через секунду в его руке оказалась записка. Алик отошел и встал в
конец очереди.
- "Катера и яхты", пожалуйста, - подал Глеб пятерку. - И "Знание -
сила".
Взял журналы, мятую трешку и несколько монеток сдачи, вернулся, сел.
Варя, улыбаясь, смотрела на него.
- Порядок? - спросила она.
- Вполне.
- А для меня ничего не купил?
- Дамских изданий не было... - он виновато развел руками.
Чуть позже, листая журнал, он незаметно развернул записку. "Берите
два билета на пятьдесят пятый до Тюмени, лучше купе". Глеб знал, что
билеты начнут продавать за два часа до прибытия поезда. Времени было
много. Им овладело чувство пробуксовки, чувство безмерной длительности,
протяженности событий, бесконечного спектакля, первое действие которого
все давно забыли, актеры несут отсебятину, а до финала еще тянуть и
тянуть.
- Как смешно, - сказала Варя, - четыре года тут не была, а
ничегошеньки не изменилось...
В углу играли на гитаре и весело нестройно пели. А я ежиков люблю, я
от ежиков торчу, я от ежиков шизею, пусть они хоть три рубля! Глеб закрыл
глаза. Было тепло и чуть качало, как в лодке на тихой реке.
- А что случилось с твоей мамой, Глеб? - негромко спросила Варя. - Ты
никогда не говорил о ней.
- Я ее совсем не знаю, - сказал Глеб.
Можно было не смотреть на таблицы, Туров знал их наизусть: на
пятнадцатое октября инфляция в Мерриленде составила сто девяносто пять
процентов при прогнозе двести пятнадцать; неожиданно дрогнул и пошел вниз
- относительно палладийского рубля - курс золотого соверена, и это было
совершенно необъяснимо. Продажа зерна на биржах сократилась почти на треть
при цене, возросшей лишь за последний месяц на шестьдесят процентов.
Остановились сотни заводов и мануфактур: продукция не находила сбыта.
Впервые за последние двести лет с рынков Ньюхоупа исчезло мясо: йомены не
торопятся резать скот. В небольших городах и на Острове перебоев с
продовольствием пока нет, но - вот-вот начнутся. Зафиксирован устойчивый
рост экспорта продовольствия в Палладию; палладийский Кабинет намерен
принять протекционистские меры... И так далее. По оценкам аналитиков,
вероятность победы левого кандидата на выборах превышает восемьдесят
процентов. Тем более вот-вот начнется грандиознейший скандал по поводу
продаж за бесценок земельных участков в Аркадии, материал сделан
великолепно, газеты в стойке, кому надо - уплачено... А когда выяснится,
что все это высосано из пальца, поезд уйдет...
Но если все так хорошо, то почему так неспокойно?
Потому что Вильямс сделал подряд несколько очень сильных ходов? Что
говорит о том, что действует он не вслепую? Взял "языка"? Или Величко с
ним? Допустим...
Все равно: никто из аналитиков и резидентов, погибш
...Закладка в соц.сетях
