Жанр: Электронное издание
trankvil
... поглощать стены.
- Уходим, - повторил Вильямс.
Здесь распоряжались всем какие-то одинаково огромные женщины в сером.
Светлану раздели и вытолкали в слишком светлую голую комнату без окон. У
одной стены находилась деревянная скамья, вдоль другой шла труба с
кранами, и под кранами на железных стойках стояли мрачные тазы. Мойся,
равнодушно сказала одна из серых великанш и кивнула на сверток:
истонченное, но еще целое полотенце, прядь мочала и комок черного мыла.
Голову мой как следует, завшивела, небось, в лагере... а то острижем по
ошибке, у нас это быстро...
Вода была почти нестерпимо горячая, и Светлана мылась с великой
радостью, с неожиданной для себя радостью - она была уверена, что уже
никогда не испытает в неволе этого чувства. А мыло восхитительно пахло
табаком и дегтем - как в детстве, как в лагерях - но не тех, для
интернированных, а военных, солдатских, честных. Летние маневры...
поорудийно!.. и - вскачь по дикой траве, по ковылям, что коню по брюхо...
и боцман Завитулько со своими историями о том, чего просто не могло быть
на этом свете... Наконец, понукаемая, она растерлась полотенцем, надела
колючую, будто из мешковины, рубаху, войлочные боты и белую косынку -
просто сложенный по диагонали кусок редкой белой ткани, не подрубленный по
краям.
В смежной комнате ей дали длинный стеганый халат, серое одеяло, серые
простыни, плоскую комковатую подушку и тощий, в разводах матрац.
- Клеенку надо?
- Зачем?
- Может, ты ссышься ночью, почем я знаю?
- Н-нет...
- Тогда ступай.
Великанша, которая ее вела, ворчала полуразборчиво: в одиночку, всё в
одиночку посылают, ага - напасешься на всех одиночек, как же... вот,
заходи.
Камера была в самом начале бесконечно длинного коридора, ярко
освещенного и пустого. Видна лишь череда дверных ниш да несколько скамеек
у стены.
- Ну, чего ждешь?
Светлана вошла. Воздух в камере был спертый. Свет, похоже, проникать
мог только через зарешеченное окошечко над дверью. И стены, и потолок были
глухими. Напротив двери стоял стол, рядом - табурет. Койка была длинная и
узкая, как доска. Под койкой белело ведро.
- Как же можно - без окон?..
- Что есть. Будешь хорошо сидеть - переведем в другую, освободится
какая-нибудь. Значит, слушай меня, повторять не буду: подъем в пять
тридцать, завтрак в семь, второй завтрак в двенадцать, обед в семь, отбой
в девять. Днем спать запрещено, на койке можно только сидеть. Посуду
получишь завтра. Ясно все?
- Да, спасибо...
- Если желаешь, можешь купить свечи. У меня, например.
- Спасибо, конечно... но я из лагеря, и все осталось там...
- Ты, вижу, из благородных. Могу и в долг поверить. Берешь? По
шиллингу свечка и спички три шиллинга.
- Я... боюсь, меня могут и не найти...
- Ай, не свисти. Таких всегда находят. На нас, простых, могут
насрать, а вас нахо-одят... Вот тебе спички, свечи потом принесу. На
первое время - к столешнице снизу огарочек прилеплен. Так что живи и в ус
не дуй.
Великанша вышла, стало темно, заскрежетал засов. Светлана осталась
одна. Слышно было только, как шумит, прокачиваясь, кровь в ушах.
Непонятно, подумала она. Положено, наверное, что-то чувствовать...
Расстилая при свете огарочка постель, ложась на эти ужасные ломкие,
пахнущие какой-то обеззараживающей дрянью простыни, заворачиваясь,
укрываясь от всего на свете колючим тонким одеялом, погружаясь в логово
снов, она так и не испытала ничего, кроме странного, как бы чужого,
облегчения...
"Разбор полетов" - именно такое выражение использовал Ю-Вэ вместо
расхожих "совещаний" или "ковра" - хотя летать не любил и по возможности
пользовался колесным транспортом, - проходил на конспиративной даче, куда
сам Ю-Вэ приехал в гриме и темных очках на "двадцать первой" с оленем на
капоте - но Чемдалов превзошел шефа: пешком притопал из леса с корзиной
грибов. Конспиратор, брезгливо бросил Ю-Вэ, перебирая плотные боровички,
это же с Брянщины привезли, здесь не растут... Чемдалов не спорил.
Единственный из всей придворной сволочи, к которой он себя честно относил,
Чемдалов предпочитал тихую неспешную бескровную охоту и понимал в ней
толк. Потом, когда "разбор полетов" завершился, когда Чемдалов получил
все, на что рассчитывал, а Вась-Вась - только по яйцам, Ю-Вэ кивнул на
грибочки и предложил, сглотнув: может, мы их того? Под водочку? И здесь
Чемдалов спорить не стал, а, как самый молодой, пошинковал грибочки и с
луком поджарил, и получилось славно. Потом, когда вытряхивали из бутылки
последние капли "Смирновской" и корочками зачищали сковородку и Ю-Вэ
загадочно улыбался, в своем прямоволосом пегом парике похожий на пожилую
очкастую Джоконду, Вась-Вась спросил неожиданно: трудно тебе, Юра? И Ю-Вэ,
застыв лицом, сделал какой-то неуловимый жест, и стало ясно: не просто
трудно, а обломно трудно... Васька, старина, ты же все понимаешь...
прорвемся... За разговором нечувствительно превзошли бутылочку
"Гленливета", выставленную Ю-Вэ, и поговорили о разности вкусов славян и
англосаксов в свете сравнительного словообразования. Перед уходом Ю-Вэ
потрепал их по спинам и сказал: мужики, а ведь зависит-то теперь все
только от вас... Когда ехали обратно на васьвасевском газике - Чемдалов за
рулем, Вась-Вась рядом, то сначала долго, до самого Внукова, молчали, а
потом Вась-Вась хмыкнул: что ж, Саня, молодец, разложил, как в мясном
ряду... хвалю. Что сказать: сдаю тебе державу не в полном порядке... да ты
и сам все знаешь. (Чемдалов кивнул.) Расслабились за последние годы,
рассупонились - вот и получаем раз за раз по чавке. Стыдно, брат.
(Чемдалов сидел прямо и смотрел строго перед собой.) Не поверишь, но я
искренне хочу, чтобы у тебя получилось. Может, устроишь так, чтобы
пенсионеров Отдела туда отправляли, да еще и именьицем наделяли... душ
сорок, больше не требуется... - он мелко посмеялся. А если всерьез, - и
голос Вась-Вася стал железным, - нужно вести дело к войне. Единственно,
чем их там можно пронять - это настоящей войной. Без этого у нас не
получится ни хрена. Надо вести дело на войну, на поражение и на
вооруженное восстание - по Ленину. Все, к черту эту возню с выборами, ни
хрена бы не получилось с Карриганом, даже если бы и не пришили его, потому
что Карриган мудак-идеалист. Когда бы дошло до решительных мер, он тут же
врубил бы полный назад. (А кто его так долго пестовал? - подумал
Чемдалов.) Теперь я, как вольный человек, могу давать советы... хочешь
совет? (Чемдалов кивнул.) Единственный, кого стоит выдвигать - это
Доггерти. У него хватит пороху на все. (Доггерти был бы хорош лет десять
назад, подумал Чемдалов, - умный, верткий и абсолютно беспринципный мастер
интриги. Поздно, время ушло. Нынче нам нужен будет маленький и очень
быстрый шикльгрубер по имени Олистер Макнед...) Армия пойдет за ним, это
ясно, и повод для войны почти созрел, теперь бы только рассчитать все как
надо, и - чтобы духу хватило. Хватит духу, Саня? (Чемдалов кивнул.)
Протопопов сейчас газетную кампанию готовит - ведь по делу об убийствах
Фостера и Карригана арестована парочка палладийцев. Он тебя в курс дела
введет... И - эх, как же с марийским сыночком-то опарафинились! Вот кто
пригодился бы больше всех... На след не напали? - спросил Чемдалов. Куда
там, махнул рукой Вась-Вась, Америка большая, да и не наша почему-то...
Это точно, вздохнул Чемдалов, не понимают они своего счастья...
Погода начала хмуриться с вечера, и теперь вот пошел дождь. По
брезенту капли стучали как-то особо. Под трюханье "дворников", вглядываясь
сквозь переливы фонарного света и света встречных фар в мокрую улицу, в
габаритные огни и стоп-сигналы, ставшие вдруг размытыми блуждающими
планетами, Чемдалов вел жесткий, нервный, вздрагивающий, временами
хрипящий газик в потоке "волг", "москвичей" - и отставал, постоянно от
всех отставал. Вот и поворот... Он подвез Вась-Вася к самому дому. Я в
контору, сказал Чемдалов раздумчиво, и Вась-Вась пожал плечами: какие
могут быть вопросы?.. Чемдалов смотрел, как Вась-Вась идет к подъезду: еще
утром: начальник Тринадцатого, ультрасекретного, как бы и не существующего
в природе отдела КГБ, нынешнему Председателю не подчиненный и
отчитывающийся лично перед Ю-Вэ. А теперь - всего лишь военный пенсионер,
на полставки консультант какой-нибудь заготконторы... А директор этой
заготконторы вот уже три часа как он, Чемдалов Александр Порфирьевич,
сорок шесть лет, русский, беспартийный, отчитывающийся во всех своих
действиях только и исключительно перед Ю-Вэ, лучшим другом умненькой
девочки Саманты Смит...
Возвращаться на проспект не хотелось, Чемдалов включил фары, повел
газик напрямик через новую застройку, потом свернул на аллею пустого
ночного парка, пересек парк и вскоре подъехал к отдельно стоящему
двухэтажному домику без каких-либо заборов и охраны, пропустил грохочущий
и звенящий грузовой трамвай и въехал в навсегда распахнутые ворота. Он
знал, что его ждут, хотя окна, конечно, не светились.
Первая информация, полученная им в новой должности, была такая: база
в Эркейде разгромлена, персонал пропал без вести, скорее всего погиб.
Нападавшие применили Белый Огонь, поэтому теневое здание отеля "Рэндал"
уничтожено до фундамента. Запасы сгорели. Проход закрыт.
С-суки, подумал Чемдалов, складывая бланк донесения пополам, потом
еще пополам, потом еще... Никольский, сегодняшний дежурный по связи,
изучал ногти. Величко, значит, в Америку дернул? - с яростью подумал
Чемдалов. В Америку, да? Вот вам Америка!..
- Денис, распорядись: самолет на утро и весь штат по форме К.
- Понял, Александр Порфирьевич. Клюква завтра в госпиталь ложится,
ему как быть?
- Да на хрен нам больной...
- А куда летим?
Чемдалов помедлил секунду.
- В Магадан.
- В Порт-Элизабет, значит. Люблю! - вкусно причмокнул Денис.
Может, тороплюсь? - спросил себя Чемдалов. Прислушался. Нет, все
нормально. Действовать надо решительно...
Какие, интересно, еще пакости, кроме Белого Огня и сынка-пенетратора,
оставил нам генерал Марин? А ведь оставил, оставил...
Он почесал лоб и подмигнул невидимому противнику.
15
Первоначальный шок, вызванный вокзалом (поезд отправился на два часа
позже, чем ему положено было по расписанию, и это само по себе могло
произвести впечатление на неподготовленного человека, но Глеб был готов ко
всему - так ему казалось... только казалось, потому что тела на полу, на
узлах и чемоданах, орущие дети, вонь, а главное - равнодушная покорность,
более всего цепляющая, - вызвали в памяти мощное брожение, однако
вспомнилось лишь прочитанное: война, разруха, беженцы...) - этот шок
довольно быстро прошел, когда они заняли относительно чистое купе со
столиком и двумя койками на рундуках - Алик назвал их полками, и это было
смешно - и рухнули в сон. Глеб давно не спал так беспокойно и так крепко
одновременно, пять ночей слились в одну, и снилось ему все время одно: как
они перешли из Хабаровска в Кассивелаун и внесли все деньги Глеба в
тамошнее отделение Палладийского Горнопромышленного банка, оформив перевод
в Новый Петербург; доллары Алика там же упаковали "золотым грузом" с
пересылкой туда же, и обошлось это удовольствие в восемьдесят соверенов...
и этот сон повторялся, и повторялся, и повторялся, будто кто-то пытался
вытеснить им действительность - зачем? в действительности было все то же
самое... - и от бесконечных повторений смысл действий медленно стерся, и
из-под него стало проступать что-то глубинное...
Но что - Глеб понять не сумел.
Он встретил утро трижды: сначала бледные сумерки, отсекаемые бегущими
силуэтами деревьев, затем - те же деревья, объятые золотым пламенем.
Потом, проснувшись окончательно, Глеб вспомнил все и приник к окну...
Там было чудесно! Там плыли темные лесистые холмы, и клинья
возделанных полей разделяли их. Там пухлые облака висели в невесомом небе.
И почему-то не оторвать было глаз от всего этого - простого и
возвышенного...
Дверь отъехала в сторону, и вошел Алик - веселый, пахнущий мылом и
мятой, с полотенцем через плечо.
- С пробуждением! - подмигнул он. - Иди умывайся, а то позавтракать
не успеем...
Глеб оделся: натянул носки, трикотажную рубашку с короткими рукавами
и без застежек (на груди зачем-то были оттиснуты яркие буквы "BONEY-M" и
красовался радужный круг) и синие штаны из плотного хлопка, Алик называл
их "джинсы", какое-то странное двойное множественное число, но здесь так
принято; сунул ноги в свои потерявшие лоск, но все еще целые и удобные
туфли. То, как здесь одевались, Глебу не нравилось, хотя - было удобно.
Еще на улицах Хабаровска он уловил некую кастовость, подчеркиваемую
одеждой, но при этом - не открыто, не откровенно, а исподволь, будто бы
невзначай. Впрочем, сформулировать принципы разделения он не сумел, да и
не пытался.
В отличие от вокзального, вагонный туалет был чист, и Глеб испытал
сильнейшее облегчение, потому что втайне боялся, что опять не выдержит -
ведь там, выбравшись из смрада и почти ничего не соображая от
брезгливости, он впервые едва не потерял контроль над собой, и Алик
по-настоящему перепугался, увидев его таким... и Глеб, встретив и поняв
его испуг, не то чтобы успокоился, а как бы заледенел и даже сумел сказать
неожиданно для себя: "Вот теперь я тебя понимаю..." Н-да, этого сложно
было испугаться, подумал он, разглядывая себя в зеркале.
Худая и будто опаленная морда, очень неприятный взгляд глубоко
провалившихся глаз. Загар из бронзового стал коричневым. Обозначились
желваки, глубже залегли носогубные складки. Олив в свое время выделяла их
гримом, прибавляя Глебу лет десять. Теперь сойдет и так.
Олив. Светлана... Как далеко и давно... и - какой позор!.. бежал,
оставил... Он знал, что это неправда, что своим бегством отводит от них
удар, но - грызло душу, грызло... В конце концов, он не только источник
опасности, он и мужчина, защитник... Черт знает, что теперь делается в
Мерриленде, вряд ли там тихо...
Но - далеко и давно, и чем дальше, тем дольше...
Хотелось разбить зеркало, но вместо этого Глеб умылся с мылом, а
потом побрился и протер кожу лосьоном.
(На двенадцатый день после развертывания войск одним лишь моральным
давлением, почти без выстрелов, волнения были подавлены. Через лагеря
интернирования и полевые следственные комиссии прошло почти шестьдесят
тысяч человек. На первом этапе просто отсеивались задержанные случайно или
те, чья вина была минимальной. Их распускали по домам, а бездомных и
безработных отправляли на государственные стройки. Тех, на ком оставалось
подозрение в активных преступных действиях, заключали в лагеря строгого
содержания. Таких было шесть. В ночь на двадцать второе июля в одном из
этих лагерей, на небольшом островке в устье Эсвеллоу, вспыхнул дикий,
невиданно кровавый бунт. Погибла вся охрана, бараки и палатки сгорели, три
сотни трупов нашли на пепелище и потом еще долго находили ниже по течению
утопленников в клетчатом. Около сотни сбежавших были выловлены по лесам
или сдались сами. Все они рассказывали жуткие в своей несообразности
истории, из которых следователи сделали вывод о возможном массовом
наркотическом отравлении, что и привело к вспышке неуправляемого насилия.
Но счет не сходился: накануне бунта в лагере было пятьсот девяносто семь
заключенных... А главное - ни у одного из погибших охранников не осталось
оружия...)
Будил их колокол, и по колоколу следовало встать, заправить постель и
умыться. Потом отпирали дверь, и следовало выставить в коридор ночное
ведро. Почему-то именно этот час: от умывания до завтрака - был для
Светланы самым тяжелым. Организм куда-то рвался... Но патом раздавали
завтрак: овсянку, лепешки с патокой, кофе - тоже с патокой. У патоки был
медный привкус. Потом можно было затеплить свечку и часами сидеть, глядя в
огонек. Откуда-то приходили слова, она прислушивалась к ним и иногда
запоминала. Я - теплое лицо и темные глаза, и губы теплые, что пили
сладкий яд. Я никогда не лгу. Молчи, не возражай. На солнечном лугу
осталась наша тень. Пусть канет день, и солнца ложь, и луг - лишь урожай
планет и звезд, и всяческих светил - светил бы нам, и яд, яд капал б с
губ...
Но у патоки был медный вкус, а котлы на кухне, наверное, не мыли
никогда, потому что вся пища вдруг стала жирной, сальной, и жир был
мерзкий, то ли куриный, то ли рыбий. Нет - чаячий. Там, на шхуне, они
ловили и ели чаек. Она с огромным трудом впихивала в себя еду, но утром
четвертого дня не сумела сдержаться и извергла съеденное. И потом, даже
вымыв и проветрив, с позволения незлой надзирательницы Сэйры, камеру - так
больше и не смогла проглотить ничего.
- Ты, может, беременная? - вечером спросила Сэйра, заглянув к ней
сразу после того, как подавальщики забрали нетронутый обед: тушеную
капусту с подливкой и бледный чай.
- Может, - равнодушно сказала Светлана. - Меня, правда, бездетной
считали.
- Так ты замужем?
- Третий год.
- И ни разу?
- Ни разу.
- Ну, бывает, и через десять лет... А ты не рада, что ли?
- Я не знаю, - сказала Светлана. Сэйра ушла и через полчаса
вернулась: принесла две огромных чисто вымытых моркови и сморщенный
маринованный огурчик. Светлана с опаской откусила кусочек моркови -
желудок опасливо сжался - и вдруг жадно схрумкала все. Огурчик был острый,
кислый, божественно вкусный. Болезненно вкусный. Хотелось рвать его зубами
и мучить, высасывая холодный сок.
- Сырым тебя надо кормить, - сказала Сэйра. - Я всегда, как залетала,
только сырое и могла есть. Да кислое молоко...
Она ушла, а Светлана, вдруг опьяневшая, упала на койку. Все плыло
кругом, даже и невидимое для глаз. Потом это, невидимое, стало узкой
тенистой улицей, которой она бежала, не касаясь земли. Она знала, кто ждет
ее там, впереди, она наперечет знала все свои сны и потому закусила край
подушки, чтобы не зарыдать в голос и не испортить все...
Она будто бы проспала несколько дней - так было тихо. И однажды ночью
голоса, звучащие за дверью, непонятный шум и лязг - показались ей
принадлежащими снам. И лишь когда заскрипел засов ее собственной камеры,
она поняла, что давным-давно не спит, а в оцепенении лежит и смотрит на
квадрат света напротив двери и на промельк смутных теней по квадрату...
Дверь приоткрылась, кто-то нервно крикнул: "Выходи, сестра! Ты
свободна!" - и затопали тяжелые башмаки. И еще что-то бухало и волочилось
по коридору, и тонкий, прерывающийся, поросячий визг отлетал от стен...
Пошатываясь и жмурясь от чересчур яркого света, Светлана вышла в
коридор. Двери камер стояли распахнутые, из некоторых высовывались головы.
При появлении ее - головы исчезли. Неимоверное количество мусора было
навалено в коридоре, из какой-то двери валил дым, воняло страшно. А в двух
шагах от нее лежало что-то чудовищное, и пришлось долго всматриваться,
чтобы понять, что это.
В луже крови, с ведром на голове, с руками, стянутыми за спиной и
привязанными к загнутой назад ноге, лежала толстая голая женщина. Между
ног ее был воткнут веник.
Светлана оказалась рядом с ней - и застыла, не зная, что делать.
Ведро сидело плотно, но со второй попытки она сумела сорвать его -
кажется, с кожей и волосами. Потом осторожно вытащила веник. Теперь надо
развязать... Она рывком повернула тяжелое тело с бока на живот - и
закричала сама. Правая ягодица толстухи была развалена почти пополам, и
огромный сгусток крови, стронутый с места, сырой печенкой шлепнулся на
пол. И через полсекунды волной хлынула яркая кровь.
Светлана не знала, кто двигал ее руками. Кто-то двигал. Потому что
она сразу же вцепилась пальцами в скользкое и жирное, обжигающе-горячее -
но смогла, сумела сжать, закрыть рану... почти смогла, почти закрыть...
Помогите же кто-нибудь!!! Но даже эха не было. Плоть выскальзывала из
пальцев - как медуза, как студень. И тогда она догадалась: навалилась
коленями на раненую и голенями сдавила разрез. Сбросила с себя стеганый
халат и - откуда силы взялись - одним рывком оторвала полу. Сложенный
вчетверо лоскут так и прижала - ногами. Женщина вдруг застонала и
заворочалась - некстати пришла на секунду в сознание. Потом замолчала
опять. Нужно было как-то развязать ее. Петля вокруг стопы была обычная,
скользящая, и ее Светлана растянула легко. Нога, распрямившись, упала с
костяным громким стуком. Тряпка пропиталась горячим. Руки развязать не
удавалось никак, даже зубами. Тогда Светлана дотянулась до ведра, вынула
дужку, пальцами отломила проушину и, орудуя неровным краем этого кусочка
жести, перетерла веревку. Руки женщины были как ватой набитые и будто бы
без суставов. Но потом левая рука ожила, подползла к лицу, обхватила
лицо...
- Ой, мамочка, больно-то как!... - изумленно прошептала женщина.
Это была Сэйра.
И - снова ушла в спасительное забытье.
Никто не пришел им на помощь, и лишь через полчаса, когда тюрьма
наполнилась солдатами, когда Светлану ударили по голове, а она так и не
отпустила раненую, когда, наконец, поняли, что к чему, когда прибежали с
носилками санитары и стали бинтовать и ворочать серую безжизненную Сэйру -
у Светланы вдруг потемнело в глазах, рот наполнился медно-соленым, в
голове ослепительно запульсировала боль, и она, так и не сумев
распрямиться и встать, подползла к стене и, вскрикивая, долго пыталась
выдавить из себя что-то, но почти ничего в желудке не было, даже воды. Это
было мучительно. Лезла липкая горечь, чистая желчь... Потом ее несли под
мышки куда-то по лестнице - вниз ли, вверх - она не понимала. Потом -
перестала и видеть. Тонкий звон, как туман, окутал ее...
Ехали быстро, но часто и подолгу стояли - один раз часов шесть. Леса
сменились степью, совсем такой же, как на восточном побережье Агатового
моря, в междуречье. Там Глеб был в позапрошлом году. Огромные решетчатые
мачты пересекали здешнюю степень ровными, в линейку, рядами, и несколько
раз Глеб видел летящие низко над землей воздушные корабли. Что-то
необыкновенно притягательное было в них... Что угнетало - так это деревни,
города, станции. Не понять было, почему эти люди живут именно так. И - как
они могут всю жизнь жить так... Алика спрашивать не стоило, Алик слишком
нервничал, отвечая на подобные вопросы. Хотя и старался не показать, что
нервничает.
В ресторане кормили не слишком вкусно, но сытно. Бутылочное пиво,
которое подавали, было не то чтобы отвратительным, но почти безвкусным.
Ладно, вот будем как-нибудь во Львове... - мечтательно сказал Алик. За
соседним столиком услышали и стали рассказывать о львовском пиве. Под
разговор, неожиданно ставший общим, они ушли.
Их вагон, понял постепенно Глеб, был первого класса. Здесь в каждом
купе ехало по два человека, причем половина купе вообще пустовала. Но были
вагоны, в которых купе были четырехместными - как тюремные каюты на судах
"Проктор бразерз компании". И были вагоны, где вообще не было купе:
сплошное обитаемое пространство. В них набито было человек по восемьдесят.
Опять вспомнилось, как на вокзале: война, разруха, беженцы... Это просто
впятеро дешевле, чем у нас, объяснил Алик. Вот и едут люди. Да, конечно,
подумал Глеб, но до чего не многим приходится пользоваться этой скидкой...
Но в трюмах прокторовских судов тоже плавают многие, поправил он
себя. А есть еще "Колин" - для самых бедных, где продают просто место на
палубе...
Байкал, о котором Алик так много рассказывал, впечатления не
произвел: вода и вода. Огромный ковер прибитых к берегу бревен... Берега
могли бы быть красивыми, верно, но слишком уж безжалостно на них
похозяйничали. Именно здесь, на берегу Байкала, Глебу впервые пришло в
голову это слово: "безжалостность". На много лет вперед оно опередило его
восприятие Старого мира... Да, этот мир был прежде безжалостен. И люди
были прежде всего безжалостны. В первую очередь - к себе. Странно: они
гордились этим...
В соседнем купе ехали два летчика. Двое суток они пили, потом
выбрались в коридор - постоять у окна. Из их купе пахло, как из кабака.
- Хорошо, мы не курим, - сказал один из них Глебу. - А то бы как
ахнуло...
Глеб с любопытством рассматривал людей, профессией которых было -
летать. Повадками они походили на лихих лоцманов, проводящих суда между
островами Эпифани. Эти люди умели делать то, чего не могли другие, и тень
этого умения лежала на их лицах. Но в то же время это была их работа,
проклятое ремесло, они "ломали" его за деньги - и это тоже лежало на их
лицах.
- Вы сами-то докуда? - продолжал летчик.
- Докуда? - нахмурился Глеб. - Алик, докуда мы?
- До Уяра, - отозвался из купе Алик.
- До Уяра, - продублировал Глеб.
- Хо, так мы вместе выходим! - обрадовался летчик. - Нам в Заозерку
надо, а этот трамвай там не тормозит, представляешь? Тьфу, черт! В смысле
- наоборот. Ну да ладно. Мы, значит, земляки получаемся. Васька, у нас там
осталось по сто?
- Там еще сто по сто, - сказал второй летчик, которого звали Васькой.
- И закусь, и все такое. Понимаешь, - сказал он Глебу, - едем вдвоем, друг
друга морды только и ви
...Закладка в соц.сетях
