Жанр: Электронное издание
trankvil
...трелившие в небо из кипени
темной амбреллы, на ждущие у подъезда наемные кабриолеты и ландо, на
радужную фонтанную пыль меж пальм и за пальмами, на башенные часы,
показывающие, что уже половина пятого, что день прошел, съеденный
неприятностями, и Глеб молчалив и задумчив, и очень хочется хоть что-то
узнать от него...
Не надо его трогать.
Проплыли мимо хрустальный корабль ресторана "Перси", летний
королевский дворец, чуть дальше и в глубине - круглый дом с двумя ярусами
арочных окон и надписями "ЦИРК" с одной стороны и "КАЗИНО" - с другой.
Потом лошадка как бы сама - кебби сидел неподвижно, похожий на чучело сыча
- свернула направо и тут же налево, на деревянный мостик, музыкально
отозвавшийся на удары ее копыт. Дальше путь лежал вдоль узкого канала, по
черной воде скользили еще более узкие низкобортные лодки с парой гребцов и
дюжиной пассажиров на каждой. Наконец кебби шевельнулся, и лошадка стала.
Влево вел пешеходный мостик: через канал и прямо под полуарку с надписью
огромными буквами "Государственная почтовая служба".
- О-от, - с южным выговором у кебби все было в порядке. - Прибыли,
сэ-э и мэ-эм.
Глеб расплатился.
- Мое ва-ам бла-адарсти-ие, - медленно кивнул кэбби. - Жда-ать?
- Спасибо, не стоит, - отмахнулся Глеб.
Телеграмма, отправленная ими, была такая: "Мистеру Бэдфорду,
собственный дом, Линден-стрит, Порт-Элизабет. Для передачи мистеру Белову.
Папа, дорогой, прости меня. Счастлива, что ты вернулся. Я так тебя ждала.
Верю, что увидимся скоро. Люблю. Твоя глупая дочь".
Через три часа текст этой телеграммы лежал перед следователем
Джозефом Данном. Агент, принесший его, сидел напротив и курил маленькую
матросскую трубочку. Вид его был чрезвычайно довольный, как у умного
тощего кота, умыкнувшего сосиску.
- Сколько это стоило, Хилл? - спросил следователь.
- Пять, - сказал Хилл и выпустил к потолку струйку дыма.
- Телеграфисты просто обнаглели, - Ланн достал бумажник и выудил из
него розовато-серую бумажку. - Чем заняты подопечные?
- Перекусили, вышли к морскому парку, покатались на лодке, взяли
билеты на "Феерию". Когда я вернулся с почты - сидели в погребке "Ширли
Грэм".
- Ничего подозрительного?
- Трудно сказать. Подходил к ним какой-то странный тип, но парень его
отшил. Хок пошел было за ним, но тип попался вертлявый...
- Ничего себе! Какой-то тип уходит от нашей лучшей ищейки, а агент
Хилл считает это в порядке вещей...
- Я так не считаю, шеф, но... там надо было видеть все. У Хока не
было шансов - толпа валила очень плотная, только что кончилась предыдущая
"Феерия". Ни одного шанса, шеф. Ребенок мог уйти от Хока.
- М-да?.. Ладно, оставим пока это. У наших ребят билеты на девять?
- Да, шеф.
- Старайтесь держаться к ним поближе. Парень предупрежден насчет вас,
резких движений делать не станет.
- А кто они, шеф? Шпионы?
- Что ты, Хилл... Обычная влюбленная парочка. Банальный адюльтер. Еще
совсем дети... Но на них как-то уж слишком тщательно обращают наше
внимание. И мне это совсем не нравится. Ты понимаешь, конечно, что они
такие же Голицыны, как я - композитор Проктор. И вот тут начинаются
настоящие вопросы. Например... - Ланн вдруг замолчал, еще раз перечитал
телеграмму. - Но если это тот самый Бэдфорд, то я вообще ничего не
понимаю... Ладно, Хилл, иди. Не думаю, что их попытаются убить сегодня, но
- постарайся быть готовым ко всему.
Но быть готовым ко всему у Хилла не получилось. Когда "Феерия"
закончилась и зрители встали, чтобы поблагодарить актеров, он на несколько
секунд потерял из виду своих подопечных. То есть что значит: на несколько
секунд? Зрители сели, но Голицыных среди них уже не было. Хок, Адамс и
О'Брайн, оставшиеся снаружи, не видели их среди выходивших...
Князь и княгиня Голицыны, люди яркие и заметные в любой толпе,
пропали - как будто растворились в воздухе.
8
Они вынырнули из пыльного мира на какой-то тихой улочке, быстрым
шагом дошли, почти добежали, до перекрестка, и здесь Глеб остановил
проезжавший кэб. Откинувшись поглубже на мягком пружинном диванчике,
Светлана, прижавшись к Глебу, шепнула:
- Я боюсь...
- Я сам боюсь, - признался Глеб. - Я перестал понимать, что
происходит.
- Может быть, плюнем на все? Уедем прямо сейчас?
- Уже думал. Не получается. Без денег не получается и без документов
- тоже.
- Это трудно. Но, наверное, можно. Тем более, раз ты умеешь так...
- Может быть, ты и права, - сказал Глеб с сомнением. - Но, понимаешь
ли... - он замолчал и задумался. - У меня такое чувство, будто кто-то
толкает и толкает под локоть.
Условились: она ждет Глеба в ресторане отеля, он забирает из сейфа
чемодан с деньгами и парой еще не использованных паспортов, после чего, не
заходя в номер, спускается к ней.
- Неужели вы покидаете нас? - расстроился портье.
- Нет, - сказал Глеб, принимая из его рук второй ключ от сейфа.
Чемодан, понятно, был на месте. Глеб проверил: все цело.
Да и могло ли быть иначе в этом отеле, гордящемся своей безупречной
репутацией?..
Ему вдруг показалось, что все страхи напрасны.
А в номер все же придется зайти: оружие там - и надо прихватить
Светлане что-то набросить на плечи: неизвестно, где придется провести эту
ночь.
Коридор был пуст. Глеб остановился перед дверью, еще раз огляделся на
всякий случай - и переместился в пыльный мир. В следующую же секунду дверь
его номера распахнулась, и навстречу вышли, беседуя, двое. Это было
неожиданно, как вспышка - и потому на миг все замерли. А потом один из тех
пригнулся - и мутная волна боли захлестнула Глеба с головой. Несколько раз
под черепом лилово сверкнуло. Потом настала тьма.
Беспокойство объяло ее сразу, как только она села за столик. Ресторан
был полон едва ли наполовину. Но от официантки, возникшей рядом, пахло
потом, и поза ее выражала усталость.
- Жела-ате, мэ-эм?
- Чего-нибудь некрепкого со льдом.
- Все-о?
- Пока все.
Некрепкое со льдом оказалось лимонным соком с ромовой отдушкой и
замороженными дольками лимонных ягод. Светлана выпила большую часть
бокала, прежде чем поняла, что рома там гораздо больше, чем это
померещилось сгоряча. Поэтому появлению растрепанной Олив она не
удивилась.
А Олив... Олив не помнила, когда испытывала такое же облегчение и
счастье, как сейчас, влетев в ресторан и с первого же взгляда обнаружив -
ну, в самом центре! - эту дуреху, живую и невредимую! И, не вдаваясь в
объяснения, она выхватила ее из-за стола, бросив взамен серебряный
шиллинг, и увлекла за дверь, к караулящему Баттерфильду, и вдвоем они
подхватили начавшую упираться Светлану, бросили в коляску, Баттерфильд
хлестнул лошадей... Что ты делаешь, что ты?! Но Олив зажала ей рот
ладонью: "Молчи!" - умоляюще... Они летели непонятно куда - прочь,
подальше, от огней, от взглядов...
Потом - стояли где-то в темноте, между рядами деревьев (звездная
россыпь оконтуривала кроны), дышали лошади, дышало близкое море, и Олив
пересказывала Светлане содержание письма, присланного - вернее,
переданного через сержанта Баттерфильда - полковником Вильямсом. На третий
день после их отплытия полковник, только-только встав на ноги, узнал, что
именно происходит, написал это самое письмо, и Баттерфильд понесся: по
горной дороге в Кассивелаун, там он чудом успел на паром до Шарпа, а потом
почти тысячу миль до Тристана на перекладных - благо полковник сумел
выправить ему экстракурьерский лист. Труднее всего дался последний этап,
через ущелье... но вот он здесь - в последнюю секунду буквально... Так что
в письме? - допытывалась Светлана. В письме было вот что:
Некие весьма могущественные силы крайне заинтересованы заполучить в
свое полное и безраздельное владение мистера Г. вкупе с его талантами.
Учитывая, что мистер Г. имеет определенные убеждения и довольно твердый
характер, эти силы постараются оказать на него мощное психологическое
давление, вероятнее всего, угрожая убийством леди С. или леди О. - кто
попадет к ним в руки. Поэтому данным особам следует мгновенно исчезнуть,
вверив себя сержанту Баттерфильду, который имеет инструкции, как поступать
в дальнейшем. Что же касается мистера Г., то ему, как мужчине, неплохо
было бы произвести отвлекающий маневр и увести преследователей от дам.
Переход на нелегальное положение для него, к сожалению, неизбежен - но об
этом позже. Пусть он воспользуется советом, данным ему полковником при
первой встрече. С наилучшими пожеланиями: полковник.
- Ты этому веришь? - спросила Светлана.
- Я давно знаю Вильямса, - сказала Олив. - Он, конечно, страшный
человек... Но я ему верю.
- Понятно...
- И Батти. Его я тоже знаю. Так, Батти?
- Да, мэм.
- И... что? - Светлана посмотрела ей в глаза.
- И - все.
- Подожди... Но как же Глеб?
- Он сообразит, в чем дело. Официантка скажет ему, как все было, и он
поймет, что это я тебя похитила.
- О Господи! Да сегодня... - и Светлана рассказала, как сегодня,
когда они ели на открытой террасе ресторана мороженое, к ним подошел
какой-то человек и сказал, что друзья Фостера ведут свое расследование,
отдельное от полицейского, и лучше бы им двоим вести себя естественно,
потому что друзья эти могут вообразить черт знает что...
Олив взяла ее руки в свои. Руки у Светланы были холоднее льда.
- До утра все равно придется ждать, - сказал Баттерфильд. - Хотите
вы, не хотите, а ждать вы будете. Вот пристрою вас, чтобы не нашли, тогда
и кавалера пойду вызволять. Иначе - полковник меня повесит. Осину в лесу
найдет потолще и повесит.
- Это невозможно, это невозможно, это невозможно! - рыдала Светлана,
а эти двое бессердечных ждали и молчали, и в какой-то момент слезы сами
собой остановились, и рыдания застряли в горле...
Во сне он был чем-то еще более мертвым, чем просто мертвое тело:
телом, заряженным смертью. Лишь каменная неподвижность позволяла
сдерживать смерть в себе и не пускать ее рассеиваться в общем
пространстве. И после пробуждения он оставался мертвенно-неподвижным,
потому что даже мысль об изменении положения тела вызывала из памяти весь
ужас пережитой боли. Потом все же пришлось медленно распрямиться.
Руки схвачены были блестящими пружинными кандалами с короткой, в три
звена, цепочкой. Глаза оказались совершенно целы: просто веки склеились
натекшей со лба кровью. Волосы слиплись корой, и Глеб не стал нащупывать
рану. И очень болела печень. Будто туда, под ребра, натолкали битых
стекол.
Может быть, с десятой попытки он встал. И тут же обнаружил кое-что
дополнительное. По талии его вместо ремня охватывала плоская стальная
цепь, и такая же цепь волочилась сзади, цепляясь за ввинченный в потолок
крюк. Длина ее была достаточна как раз для того, чтобы дойти до стоящего у
двери железного ведра...
Глеб даже не подозревал, что человек способен держать в себе такое
количество воды. Сразу стало легче - но закружилась голова, и боль
усилилась - везде. И все же, все же... теперь можно было и оглядеться.
Безусловно, он был в пыльном мире. Хотя эту каморку подмели и
поставили у стены складную солдатскую койку, прикрытую серым одеялом, и
дверь была обита изнутри новеньким сизым железом, и оконный проем закрывал
плотно сколоченный, без единой щели деревянный щит, и стеклянный шар под
потолком светился изнутри резковатым негармоничным светом упрятанной в
него электрической лампочки - все равно было что-то: в цвете теней, в
форме углов, в неуловимом смещении пропорций, - подтверждало
безоговорочно: это пыльный мир. И, сообразив это, Глеб не стал медлить:
вдохнул чуть глубже (шевельнулись стеклянные иглы и ножи), попытался
напрячься...
...и уже зная заранее, что так и будет, понял: ничего не получится -
вся его сила как бы стекла по цепи, как стекает сила молнии по
громоотводу. Но он повторял и повторял попытки - пока не изнемог. Вдруг
потускнел свет, зазвенело, исчезла тяжесть - Глеб догадался шагнуть к
койке, сесть, осторожно лечь... Боль вдруг отделилась и повисла отдельно
от тела. Потом и тела не стало.
Она делала вид, перед собой и другими, что держит себя в руках, что
полностью самовольна - и все равно ее несли, как вещь, и прятали, как
вещь.
То, что случалось, тут же исчезало из памяти.
Она вонзала ногти в ладонь, чтобы хоть такими знаками отмечать свой
путь. Это было наивно, но что-то надо было делать...
Они поспали: часа два в каком-то фургоне на пахнущих лошадьми
попонах. Потом сержант их растолкал и заставил переодеться.
Потом было какое-то обширное, с низким потолком помещение. Огромный
стол стоял посередине, занимал все пространство, и грубые стулья окружали
его. В густой пивной дух вплеталось что-то нездешнее: можжевеловая смола?
Сандал? Горный багульник? Сержант тихо, но настойчиво убеждал в чем-то
коренастого мужчину в халате и ночном колпаке.
Потом - было море...
Светлана вполне обрела себя внезапно и ярко. Одетая ныряльщицей, она
сидела на носовой банке старенького йода, спиной вперед, и смотрела, как
сержант Баттерфильд обучает Олив обращению с рулем и гиком. Олив тоже была
в наряде ныряльщицы: стеганом плаще с широкими рукавами и капюшоном.
Объяснения сержанта она слушала внимательно, едва не раскрыв рот - Олив,
которая замучила три яхты: "Пони", "Фаворит" и "Иноходец". В
Порт-Элизабете ее ждала четвертая: "Королева дерби". Кроме них троих, в
йоле было еще двое: пожилая женщина с пепельного цвета волосами,
собранными в узел на затылке, и мужчина в брезентовой робе, плотный и
коренастый, с дочерна загорелой шеей и руками. Был ли это тот, с которым
сержант спорил ночью?.. Светлана не знала.
И справа, и слева, и позади, и впереди - выгибались под ветром
паруса. По левому борту тянулись горы Спригган, горы эльфов - и вправду
будто летящие в небе. Совсем еще низкое солнце за кормой было невозможного
оранжево-зеленоватого цвета. Короткие волны, становясь твердыми на
мгновение удара, колотили равномерно в скулу йола.
Четверо суток похода ждали их впереди.
Должно быть, про него забыли. Или это была специальная пытка
ожиданием. Если так, то тюремщики просчитались: вначале Глеб приходил в
себя после пропущенных ударов, а потом - весь ушел в грезы. Он вновь и
вновь, минуту за минутой, вспоминал эти три последние недели, доводя себя
до галлюцинаций. А в минуты просветления - пытался сопоставлять то, что
знал, с тем, что произошло с ним самим; пытался вычислить, кто его
тюремщики, и предположить, чего они от него потребуют... Было ясно,
например, что они "родственники" тому матросу, говорившему по-русски и
тащившему на себе пуд золота, так как сами обитали в пыльном мире и
говорили, кажется, тоже по-русски. Так ему, по крайней мере, слышалось
через дверь. Тот, кто приносил еду и выносил ведро, не говорил совсем -
вряд ли потому, что не умел. Он был неприятного вида, низколобый и
длиннорукий. Один раз, когда Глеб лежал в полудреме, кто-то вошел в
камеру, и Глеб попытался рассмотреть его из-под век, но ничего не
получилось: было слишком темно. Вошедший постоял, потом тронул цепь.
Вышел. За дверью неразборчиво забубнили.
Так прошла, наверное, неделя.
(В действительности - меньше четырех суток. Лампочка включалась и
выключалась так, чтобы получались короткие и неодинаковые дни и еще более
короткие неодинаковые ночи. Тюремщики знали толк в психологической ломке;
может быть, они и достигли бы цели, но время их поджимало. Они начинали
торопиться...)
И наяву, и во сне Глеб крутил и крутил в голове известные ему факты,
подгоняя, как в головоломке, причины к следствиям, выступы к пазам...
потом рассыпал все и начинал сначала. Но кое-что оставалось. И в какой-то
момент, оборвав кружение мыслей, он приказал себе запомнить навсегда и
выполнять железно: этим - не верить. Валять дурака, соглашаться со всем на
свете - но не верить ни на грош, ни на мышиный хвостик... пусть
предъявляют любые доказательства, пусть делают что хотят... Он лежал и
пытался представить себе, какие именно доказательства они будут
предъявлять, и ему делалось плохо.
Потом все вновь закружило и понесло. Светящиеся нити пронзали
пространство, соединяя матроса на мосту и джентльмена перед зеркалом,
подброшенный нож и нож, выдернутый из столба; в сплетении многих нитей
сидел крещеный татарин Байбулатов, а где-то вне всего странствовала, ни за
что не задевая, чета настоящих Голицыных. Убитый мастер Бернсайд стоял
чуть в стороне, деликатно прикрывая рукой перерезанное горло, и со
спокойным любопытством наблюдал за маневрами мысли. И полковник, стоя
спиной к сцене, казалось бы, не делал ничего...
На этом Глеба растолкали.
Каморка была полна людей, воняло пылью, потом и табаком; светильники
под потолком не включали. Наискосок, ближе к двери, стоял небольшой стол,
на столе горела лампа с непрозрачным абажуром; конус света в поднятой пыли
казался реально существующим и твердым.
Вышел один человек, унося ведро, и оказалось, что толпа рассеялась и
кроме Глеба остались лишь двое. Один сел за стол, позади светового конуса,
и исчез - остались лишь руки. Второй вновь встряхнул Глеба:
- Встать! - по-русски. Так и есть...
Глеб медленно, стараясь казаться оглушенным, поднялся.
- К столу!
Он медленно, волоча ноги, сделал несколько шагов, остановился.
- Сесть!
Опустился на походный парусиновый табурет.
Человек встал сзади. Глеб чувствовал его всей спиной, шеей, затылком.
- Итак, господин Марин, - сказал другой, тот, невидимый, спрятавшийся
за свет, - вы меня понимаете? Вы слышите и понимаете, да?
Знают, подумал Глеб. Или догадываются, что одно и то же. Какие-то
нити в схеме стали ярче, какие-то лопнули и исчезли.
- Я... да... - он постарался, чтобы голос плыл.
- Какое сегодня число?
- Число... Не знаю.
- Попробуйте вспомнить.
Глеб изобразил, что пытается вспомнить.
- Я... не могу...
- Скажите наугад.
Это был хороший вопрос.
- Тридцатое... тридцать первое. Примерно так.
- Хорошо. Вас что-то беспокоит?
- Да. Болит - здесь. - Он приложил скованные руки к правому боку. - И
- голова. Чужая. Сны тоже чужие. Не мои.
Он уже настолько привык к контрастному освещению, что смог увидеть,
как человек за столом поднял взгляд на того, кто стоял за спиной, и
покачал головой.
- Мы вас, конечно, вылечим, - сказал сидящий. - А сейчас скажите, что
побудило вас изображать из себя опасного государственного преступника?
И с этими словами он развернул абажур лампы так, что весь свет ударил
Глебу в лицо. Глеб зажмурился.
- Не знаю... - простонал он. - Уберите это. Глаза...
- Привыкнут, - успокоил допросчик. - Так я вас слушаю.
- Но я не знал... Я думал - это просто поддельные паспорта...
- Не поддельные, - в голосе послышалось почти искреннее сочувствие. -
Неосторожно вы поступили, Глеб Борисович, неосмотрительно. Разве же можно
доверять сотрудникам департамента охраны?
- Я не понимаю ничего, - сказал Глеб. - Зачем вы меня мучаете? Зачем
все это?
- Да разве ж это все? - весело сказал допросчик. - Это даже еще не
цветочки...
- Дайте мне лечь, - сказал Глеб. - Я сейчас упаду...
- Поймаем, - сказал тот, что стоял за спиной.
- Объясняю, - сказал допросчик строгим голосом. Руки его вдруг как-то
судорожно вцепились одна в другую. - Вас обманули. Подставили. Вы
обеспечиваете алиби опасному преступнику. За его плечами уже десятки
зверских убийств. А сейчас он готовит покушение на сэра Карригана,
будущего президента. Операцию проводит Департамент охраны Палладии,
тамошняя тайная полиция. Потому что сэр Карриган заявил, что будет
бороться с рабством во всем мире. И вам, сыну известного вольнодумца и
убежденного республиканца, не пристало помогать им в этой грязной игре.
- Я никому ни в чем не помогаю, - сказал Глеб медленно, будто читая
неразборчивую надпись. - Я купил две пары фальшивых паспортов, и все. Я не
мог путешествовать по своему...
- Почему же?
- Этого я не скажу.
- Да бросьте вы. Можно подумать, что мы не знаем... Леди Стэблфорд
необыкновенно хороша в постели, не так ли?
- У меня скованы руки...
- Дружок, - добродушно прогудел тот, что стоял за спиной. - Да даже с
дубиной ты был бы для нас не опасен. А наручники - это так: символ
принадлежности к тем, кого бьют. Понял?
Глеб не стал отвечать.
- Понял, я тебя спрашиваю?! - и Глеба пронзила раскаленная проволока.
Потом сквозь звон и плывущие клочья он услышал:
- ...подожди пока. Он и сам... Глеб Борисович? Продолжим нашу беседу?
- Что вы хотите? - выдавил Глеб.
- Чтобы вы серьезно подумали, стоит ли быть нашим противником.
- Я ничей... не противник...
- Это не так, и тому есть доказательства. Но об этом позже. Сейчас я
вам скажу одну вещь, а вы ее обдумайте как следует. С этой секунды
безопасность леди Стэблфорд находится полностью в ваших руках.
- Объясните.
- Нет-нет, думайте сами.
- Я хочу ее видеть.
- Хотеть не вредно. - И, видя, что Глеб не понял, пояснил: - Вы ее не
увидите. По крайней мере, сейчас.
- Почему?
- Не заслужили.
- Кто вы? И что вам от меня надо?
- Хорошо. По пунктам. Мы - отлично информированная и практически
всемогущая организация. Мы боремся с рабством, тиранией,
несправедливостью, отсталостью. Путь к власти нам уже открыт, и через
десять лет никто не узнает этого тихого мира...
- Так. И?..
- Нас интересуют ваши способности. Есть основания полагать, что они у
вас не врожденные, а приобретенные.
- Вы ошибаетесь.
- Проверим.
- Значит, вы хотите как бы соединить нас со Старым миром?
- Как бы да. Вы там были?
Глеб покачал головой.
- Там есть на что посмотреть. Ну вот, узнаем друг друга получше,
тогда...
- И все равно - я должен увидеть ее.
- Настаиваете?
- Да.
- Хорошо. В таком случае, без какого глаза вы хотите ее увидеть: без
правого или без левого?
Глеб сжал челюсти, напряг плечи. Потом обмяк.
- Вот, значит, как...
- Именно. Вы не в том положении, чтобы настаивать на чем-либо.
Понимаете? Такая это игра. Вас ведь никто не вынуждал начинать ее. Так что
- доигрывайте, а там - платите проигрыш... или огребайте выигрыш. Как
повезет. - Он помолчал и добавил: - Будете делать все, что велю, - разрешу
писать письма.
- Буду делать, - сказал Глеб. - Где она?
- В хорошем надежном месте. Там сухо и тепло. Довольны?
- Письма, - сказал Глеб. - А потом? Когда я смогу ее увидеть?
- Когда мы будем вам полностью доверять. А уж через какое время -
зависит полностью от вас.
- Хорошо, - сказал Глеб твердо. - Что я должен делать?
- Сегодня - как следует выспаться. Работу начнем завтра.
- Тогда - снимите кандалы. Спать мешают ужасно.
Допросчик опять посмотрел на того, другого, за спиной, и тот,
наверное, кивнул.
- Давайте руки, - сказал допросчик. - Но помните: малейшее нарушение
с вашей стороны - и эта дама станет чуть менее привлекательной.
- Это я уже понял, - сказал Глеб. - О-ох, как натерло... И еще: не
распорядитесь, чтобы горячей воды дали? Тяжело таким грязным жить...
Первую ночь провели в море, было тихо, но на другой день ветер
понемногу набрал силу, погнал волну - и капитан Арчи, так его звали, повел
йол к берегу. Там есть где воткнуть кол, сказал он, и сестра его Дорис
солидно кивнула: да, есть. Они были странной парой. Арчи и Дорис. За
долгие годы совместного промысла они выработали свой язык и лишь в особо
сложных случаях прибегали к английскому, используя отдельные слова и
полуфразы. Зато в разговоре с посторонними, не владеющими их языком, они
становились обстоятельны и велеречивы. А то, что лексика отличалась от
общепринятой - так на то оно и море.
Сорок часов в тесной лодке вымотали Светлану - не физически. Она
спокойно переносила и качку, и соль. Но полная невозможность уединения; но
вспыхнувшее полузабытое: плотно, один к одному, спящие на палубе, и кто-то
из них уже не проснется, и запах рыбы, смолы, горячего мокрого дерева,
гнили и пота, и непрерывный надрывный плач, и скрип уключин, и тихие
усталые проклятия, и тоска, и тоскливые песни по вечерам, и даже веселые
песни все равно поются тоскливо... чужбина была впереди, была, но не
ждала... и самоедские мысли: дура, дура, дура, испортила все, и даже
последнюю ночь - и ту испортила... перегнуться бы через борт - и на дно
ключом... Что-то не пускало. Но думать об этом было легко, и она стала
думать именно об этом.
Олив заметила перемену в ней: Светлана вдруг перестала метаться -
телом и духом - и погрузилась во что-то завораживающее. Это тревожило, но
сделать нельзя было ничего - это Олив знала по себе. Она помнила себя,
впервые брошенную... жалкое зрелище. И ничем не помочь, поэтому лучше не
трогать.
Глеб вряд ли жив, беспощадно знала она. Той ночью, когда Светти
забылась в фургончике передвижного театрика, а она сама с карабином в
обнимку караулила рядом, сержант успел сбегать к отелю "Рэндал" и застал
там кучу полицейских, пожарных, солдат... Осторожно он разузнал, что
человек десять мастеровых где-то после полуночи вошли, избили и связали
швейцара и портье, поднялись наверх - и там началась Пальба. Кто и в кого
стрелял, сержант выяснить, конечно, не смог, но видел сам, как вынесли и
погрузили в медицинскую карету носилки, а на носилках лежал без признаков
жизни молодой, ле
...Закладка в соц.сетях
