Жанр: Электронное издание
trankvil
...ятном заблуждении.
- Сколько человек вообще знают о существовании Транквилиума?
- Мне трудно сказать... Понимаете, есть разные уровни посвящения в
тему. Скажем, я четыре года работал по подробнейшей карте над анализом
торговых путей Транквилиума, будучи полностью уверенным, что это всего
лишь модель страны... большая настольная игра.
- То есть вас можно будет использовать как специалиста по торговле? -
чуть улыбнулся Лев Денисович.
- Да, причем по перспективам торговли. Мы прорабатывали вопрос с
точки зрения развития экономики и технологии... Думаю, таких - много.
Работающих втемную. Господи, железную дорогу отгрохали - кто знает, для
чего? Официальная легенда - на случай китайского вторжения... Я думаю, что
тех, кто побывал в Транквилиуме, не наберется и двух сотен. Плюс еще
двадцать человек, занимавшихся перевозкой наркотиков по промежуточной
зоне. Это в Отделе. Но существуют же еще и те, кто проводит эмигрантов,
кто их вербует...
- Эти люди интересуют нас меньше... Итак, Альберт Юрьевич,
перешагивая через многие-многие пункты: что, по вашему мнению, следует нам
предпринять, чтобы избежать уготованной судьбы?
- Убить Андропова, - сразу ответил Алик.
Стало очень тихо. Слышно было, как заржала вдали лошадь, простучали
копыта - и смолкли.
- Это решит проблему радикально? - сухо спросил Лев Денисович.
- Это будет очень сильный ход, - сказал Алик. Он увидел вдруг в своих
пальцах потухшую истерзанную папиросу, смущенно бросил ее в пепельницу. -
Я понимаю, что это... отвратительно. Но в руках Андропова все нити.
Власть, сила, тайна. Видите ли, уровень секретности проекта таков, что
даже нынешний председатель Комитета не знает по-настоящему, чем занимается
Тринадцатый отдел. Якобы вызыванием духов, оживлением мертвых, чтением
мыслей, параллельными пространствами... Если хотите скрыть правду, прячьте
ее среди лжи. И если, повторяю, Андропова не станет - не окажется
человека, который сумеет овладеть ситуацией. То есть рано или поздно... но
скорее поздно кто-то такой появится...
- Понятно. Как вы предполагаете совершить убийство?
- Мы с Глебом... Борисовичем отправляемся в точку, сопряженную с
Москвой, по промежуточному пространству проникаем в кабинет или квартиру
Андропова, на короткое время выходим в тот мир, я произвожу ликвидацию...
потом тем же путем возвращаемся.
- С Глебом Борисовичем вы этот проект обсуждали?
- Нет. Глеб, что ты скажешь?
Глеб с трудом оторвал взгляд от пепельницы.
- Да, конечно, - сказал он. - Я готов.
Олив проснулась от приглушенных голосов. Иллюминатор каюты был открыт
- для свежести - и под ним проходила галерея, с которой спускали
пассажирский трап к шлюпкам. Вроде бы еще рано брать лоцмана, архипелаг
Эпифани будет лишь послезавтра... По трапу кто-то поднимался, и не один. И
не два. Она выскользнула из-под покрывала и подошла к иллюминатору.
Несчастный мистер Черри спал на слишком коротком для него диванчике. Лучше
бы нас назначили папой и дочкой, мельком подумала Олив, а то неловко,
право...
Шлюпка плескалась внизу, невидимая, а по трапу медленно поднимались
одетые в темное люди. Поднявшиеся толпились на галерее, тихо-тихо
переговариваясь, и Олив никак не могла понять: а о чем это они? - пока не
сдвинулось вдруг что-то в сознании и она не поняла, что говорят по-русски.
"Два чемодана", - услышала она, и: "Никаких денег не хватит..." Потом
кто-то строго сказал: "Тихо. Идите все за мной". И все послушно замолчали
и пошли.
Шлюпка отчалила, несколько раз плюхнули весла, потом - колыхнулись,
разворачиваясь, паруса. Сильно кренясь, шлюпка понеслась к еле различимой
на границе темного моря и нежного, видимого будто на просвет неба - черной
зазубренной полоске Острова...
Барк поднял паруса почти бесшумно - и лишь по изменившемуся плеску
волн да по тому, что перестал влетать в иллюминатор ветер, Олив поняла,
что судно их уже не лежит в дрейфе, а несется вдаль по Трубе, или Канаве,
или Чертову желобу - короче, по проливу Эпифани, разделяющему материк и
Нью-Айрленд, Остров - вот так, с большой буквы, его и называют, самый
большой и самый населенный остров, омываемый двумя морями... Сейчас,
летом, когда Кольцо ветров вращается по часовой стрелке, пройти Канаву с
востока на запад можно легко: по ветру и против течения. Зимой все будет
наоборот: и ветра, и течения пронесут отважившийся на такое плавание
корабль с запада на восток, из Адриана в Кассивелаун, с безумной
быстротой: до трехсот миль за сутки. Но чтобы попасть обратно в Адриан,
уйдет больше месяца: вокруг всего Острова, а то еще и через пролив
Шершова...
Беглецы, поняла Олив. Иммигранты. Те, кого официально не существует.
Они просидят весь путь где-нибудь в трюмном отсеке, запертые, немногие из
членов экипажа увидят их и никто - из пассажиров. А темной ночью барк
ляжет в дрейф у берегов запретного острова Хармони... Будто клейменных
тайным тавром, будто прокаженных везут их. И находятся же люди, готовые на
такое обращение с ними и на такую же дальнейшую долгую жизнь...
Этого Олив, как ни пыталась, понять не могла.
19
Как и не было Петербурга... Вновь плыли горы за окном, леса сменялись
клиньями полей, и лишь деревни были другие: утонувшие в садах, в грузных
яблонях и сливах. Трижды в день останавливался поезд на столовальных
станциях, пассажиры высыпали на перрон и рассаживались у накрытых здесь
же, под навесами и без навесов, столов; и сюда же, к столам, допускали
крестьянских девушек: торговать яблоками, грушами, абрикосами, сливой...
На всем пути по Земле Спасения, до парома, девушки казались сошедшими с
картинок рекламных журналов палладийских туристических компаний:
крепенькие, кругленькие, русоголовые, ясноглазые. После Фатьянова, на всех
станциях Гарного Края, девушки были совсем уже другие: высокие,
черноволосые, с заметной раскосинкой в глазах. С удивившим его самого
замешательством смотрел на них Глеб...
В салон-вагоне их ехало шестеро: Алик и Глеб, господин Байбулатов,
есаул Коротченя - он обеспечивал транспорт и питание: за Корсаком никакого
регулярного сообщения не было ни по суше, ни по воде, - и два
казака-порученца, они же телохранители, носильщики и прочее.
В Новопитере Кирилл Асгатович попытался объясниться. Простите меня,
если можете, Глеб Борисович, сказал он, ну - не подумал, затмение нашло...
показалось вдруг, что двух зайцев убью, а когда понял, что глупость
сотворил - поздно уже... Простите великодушно. Впрочем, если желаете, я
откажусь от участия в акции, сами понимаете: доверие должно быть обоюдным.
Да, сказал Глеб, доверие должно быть. Когда я понял, что вы меня
используете как ложную мишень... да если бы именно меня - я бы слова не
сказал! Вы же... Я еще и еще раз прошу прощения, - Кирилл Асгатович
наклонил голову. Я совершил ошибку, она дорого стоила - и вам, и мне...
Глеб не стал спрашивать, чем расплатился господин Байбулатов. Чем-то,
значит, расплатился - зря говорить не станет.
...А дама ваша жива, здорова и в безопасности, сказал он, когда они
пожали руки. Мне Бэдфорд сообщил...
В Корсаке остановились в доме военного коменданта штабс-капитана
Переверзева Игната Ильича. Дом был огромен и полупуст. Ходили сквозняки по
пустому флигелю, и палые листья лежали в углах. Осень торопила события,
Коротченя и комендант сработали четко, и на второй день был готов план
похода: на шхуне до Федякиной губы, самого северного рукава реки Эридан,
там есть застава Крепостец, где квартирует сотня казаков и с полтысячи
крестьянского населения. Оттуда до нужного места четыре сотни верст по
прямой, и пройти их надо на конях. С сотником Крепостца снеслись по
телеграфу, недавно проведенному. Он готов дать и лошадей, и казаков в
конвой. Так будет и быстрее всего, и проще. Господин Байбулатов выразил
согласие. Алик был молчалив и мрачен. Миссия его угнетала страшно. Глеб
же...
Глеб испытывал сильнейшее чувство неизбежной грядущей неудачи. Он
только не знал, не мог понять, и чем именно суть этой неудачи. Впрочем,
делиться сомнениями не стал - да и чем, собственно, было делиться? Страхом
и неуверенностью? Нет, просто слишком долог путь. Делаешь - делай
скорее...
Но - грызло, грызло...
Все было неправильно. Все с самого начала.
И уже ничего не исправить. Остается жить с тем, что осталось.
Не хотелось ни о чем жалеть. Хотелось быть жестким и сильным.
Ничего больше и не приходилось требовать и ждать - от себя, от жизни,
от Бога...
Но что-то зацепилось внутри и не пускало.
Светлана возвращалась в город, где прожила последние и не самые
плохие годы - будто жизнь спустя. Тянулись пригороды, дачи, богатые виллы.
Она узнавала их, как сквозь туман. Потом начались сады, парки. Вдали
мелькнул на миг и тут же скрылся дом, где жила Олив и где Светлана и
Сайрус выдерживали осаду в ту жуткую ночь мятежа. А у самой станции, где
начинали ветвиться пути и колеса загромыхали на стрелках, стоял, открытый
всему, двухэтажный деревянный дом. Туда, в тесную квартирку на втором
этаже, и привез ее, пятнадцатилетнюю, отец. Два с половиной года закрытой
школы было позади, два с половиной гнусных года. Светлана вглядывалась в
окна дома, занавешенные светлыми шторами - как будто можно было узнать
этим или каким-то другим способом, дома отец или нет. Рядом молчал и о
чем-то размышлял Сол. Ему нелегко далась дорога, особенно последние сутки:
банды бесчинствовали, поезд останавливался поминутно, солдаты охраны
растаскивали завалы - а из темноты летели пули. Но ни налета, ни крушения
все-таки не случилось, обошлось.
Они продолжали играть в маленькую еврейскую семью, но уже тихо,
устало, на излете. Светлана перестала примачивать фуксином шею и щеку,
"родимое пятно" полиняло. Тяжелый "сэберт" она носила в вагоне почти
открыто: в кармане летнего пальто. Но на станции Сол встрепенулся, шепнул:
работаем, - и потом долго и шумно торговался с носильщиком. А в кэбе вдруг
улыбнулся ей и крепко пожал запястье.
В пять минут домчались до дома, и Светлана, выдохнув: "Одна..." -
взлетела на второй этаж. Дверь. Она постучала, но даже не услышала своего
стука. И не услышала шагов за дверью.
В первый миг она не могла разобрать, кто перед нею: так было светло в
квартире и так темно здесь, по эту сторону двери. А может быть, ей просто
хотелось видеть другое...
Женщина средних лет, в измятом халате, с измятым лицом и трубкой в
руке.
- К кому это вы?
- Мистер Белов... он жил здесь... Он здесь?
- Никогда не слышала... Может быть, Фанни? Фанни!
- Иду, иду, - донеслось из комнаты. За-шаркали шаги, и появилось
нечто бесформенное, колышущееся, как мешок, налитый киселем. Но
удивительно - Светлана узнала это существо, кухарку Фанни, когда-то
занимавшую каморку под лестницей. И Фанни узнала ее и раздвинула в
беззубой улыбке губы:
- О, мисс Светти! Как это вас занесло к нам? Да вы проходите,
проходите же. Элинор, дай дорогу мисс...
- Фанни, милая, скажи: папа был здесь? Недавно - здесь?
- Нет, мисс, а что случилось?
- Фанни, я с вокзала, я была в столице, когда услышала, что он
вернулся...
- Нет, мисс, я не слышала и этого. Но я многого не слышала, нигде не
бываю, не вижусь ни с кем... Может быть, он и вернулся. Но сюда он не
заходил. Да и что ему делать здесь? Проходите, я налью вам горячего чаю,
вы такая бледненькая...
- Спасибо, Фанни, меня ждут внизу, я должна, должна найти его как
можно быстрее...
- Удачи вам, милая, и простите, что ничем не помогла. Как вы доехали?
- Это ужас, Фанни, это просто ужас... - Светлана бежала вниз. Прощай,
Фанни!
Сол помог ей сесть.
- Пусто? - понял он.
Светлана кивнула.
- Куда теперь?
- В комендатуру порта.
- В комендатуру порта! - крикнул Сол кэбмену.
Лишь когда кэб остановился у начала аллеи, ведущей к тяжелому серому
дому под красной крышей, Светлану ударило: ведь там же не только те, кто
что-то знает об отце, там может быть и Сайрус! Но поздно было
поворачиваться и убегать...
Мистер Пэтт так и занимал свой треугольный кабинетик, заваленный до
потолка пыльными коричневыми папками. Нарукавники и круглые очки делали
его похожим на старого бухгалтера.
- Леди Светлана! - он узнал ее сразу, а изумился секундой позже.
- Это я, мистер Пэтт, здравствуйте! Скажите: папа вернулся?
- Ваш отец, леди? Не-ет... Только не волнуйтесь, ради всего святого,
от них есть известия, там все в порядке. Месяц назад была телеграмма из
Белого Города, они готовились к отплытию, мы перевели им деньги на свежие
продукты. А почему вы решили, что он вернулся? Нет, и мне очень жаль, что
приходится это говорить.
- Да, я... Это было ложное известие. Понятно. Извините. Главное - жив
и здоров, правда?
- Конечно, миледи, конечно. Садитесь вот сюда - и не откажите в
компании: глоточек бренди с фруктовой водой?
- Плохо выгляжу, да? Я знаю. Это дорога. Устала. Спасибо... - она
приняла бокал. - Такая долгая дорога, знаете ли...
- И нигде не отдыхали?
- Только что с поезда, кэб ждет...
- М-м... Леди Светлана, вы можете и не знать...
- Что? Что случилось? Сайрус?
- Как вам сказать... Видите ли, он взял годичный отпуск и уехал. На
север, в имение...
- Давно?
- Неделю назад.
- Вот оно что... А почему? Что произошло?
- Этого я не знаю достоверно, а слухи передавать не хочу. Но в вашем
доме живет теперь его племянник с семьей, так что если вам нужно где-то
остановиться, то моя лачуга в вашем распоряжении...
- Спасибо, мистер Пэтт... - звон, и частые шшшух-шшшух-шшшух в ушах,
и хрустальная ясность всех видимых предметов, как бы отгораживающая ее от
мира; ноги с трудом нащупали пол. - Мне есть где остановиться, не стоит
беспокойств... - и лицо слишком ощутимо, будто покрыто воском, восковой
маской. - Я пойду, до свидания. Мне нужно принять ванну и поспать...
Мистер Пэтт говорит что-то, но Светлана уже не слышит, как не
чувствует собственных шагов. Боже мой. Боже, кричит она неслышно, это все
из-за меня, это я во всем виновата! За что же - его?!
И вдруг понимает, почему голос следователя - там, в лагере, на
сортировке - показался ей знакомым. Именно этот голос повествовал тогда,
за их с Глебом спинами, о возвращении отца... прощальный вечер на
"Эмеральде"...
Еще один камешек лег в странную мозаику.
Чемдалов брезгливо оттолкнул зеленую пластиковую папку. Все идет, как
задумано: в Ньюхоупе цены относительно бумажного фунта выросли на
семнадцать процентов. Это уже признаки того, что заработала собственно
машина инфляции: ввезенных бумажек при самом эффективном использовании
хватило бы на двенадцатипроцентное подорожание. Золото из наличного
оборота почти исчезло, в банках огромные очереди, а скоро... почти завтра,
да... О, это будет похлеще знаменитой "черной пятницы"! В шести крупнейших
банках Мерриленда будут двинуты капиталы, оседавшие три последние десятка
лет - и это будет настоящий удар. Нокаут. Не выдержит никто.
А если и в "черную пятницу" кто-то так же вот пошутил?
Чемдалов даже засмеялся. Когда знаешь, что существует Транквилиум,
все загадки истории разрешаются по одной схеме. А тот, кто долго
размышляет над этим, либо постепенно сходит с ума, либо начинает понимать,
наконец, что истории безразлично, каковы причины тех или иных событий:
случайность ли, заговор ли, железные ли законы экономики, или произвол
высших сил... Вот сидит он, Чемдалов, в одном лице совмещающий и
случайность, и железные законы, и заговор, и справедливость, и высшие
силы, - ну и что? И всегда так: сидит какой-нибудь Чемдалов... а если и не
сидит - все равно, какая разница?
Странно только - вдруг вспотели ладони...
Мистер Бэдфорд вел себя как старый любящий дядюшка: откуда-то от
соседей была привлечена горничная, пожилая полная матрона, в мягких руках
которой Светлана окончательно расслабилась и за ненадобностью перестала
понимать, где она есть и что с нею делают. Уют и безопасность царили в
этом каменном доме, обнесенном еще и каменной крепкой стеной. Была теплая
ванна, был легкий ужин, и Сол рассказал мистеру Бэдфорду все, что знал - а
может быть, и не все, Светлана не вникала. Она как сквозь текущую воду
видела этих мужчин, занявшихся мужскими делами, курящих трубки и пьющих
красное вино. Потом как-то незаметно она оказалась под одеялом.
...Стена пламени, и под эту стену ныряла, отчаянно крича от боли и
страха. Юкка и выносила щенков, одного за другим - мертвых, мертвых,
мертвых, мертвых... - и ныряла за следующим. Она так и осталась там, по ту
сторону огня, а Светлана отступила еще на шаг и оказалась у ворот, и
бегущий человек - он бежал медленно, как в воде, как в кошмаре -
повернулся в ее сторону, взметнулись длинные, до плеч, волосы, и на бегу
он взмахнул рукой, но как бы вдогонку этому, посылающему нож в ее грудь,
взмаху - резко отбрасывает назад другую руку и от этого чуть-чуть
поворачивается, и нож впивается в столб...
Она вздрогнула от этого грубого удара и проснулась. На потолке
неподвижно лежало пятно света от зеленой ночной лампады. Тот человек узнал
ее - и она его вот-вот узнает... Она долго лежала в темноте и пыталась
вспомнить и понять, где и когда она видела этого человека - и вдруг
вспомнила, все сразу, и спокойно уснула.
Это был Левушка Каульбарс.
Из Крепостца выехали так: шестнадцать верховых, семь коней под
вьюками и одиннадцать подменных. На две недели взяли провиант, хотя
Коротченя, потолковав с казаками, уверился, что обернется экспедиция дней
за десять. Охотничьи делянки были в той стороне, скиты монастырские, да и
самоделы начинали валить там лес и расчищать поля по реке Порвань - так
что дорога была, пусть и плохонькая, пусть и не до самого места, на карте
означенного - но была дорога.
Лишь ночь провели в Крепостце.
Вышли на зоре. Красивое было место, и с моря красивое, и с земли. Это
Федякину губу называли казаки морем: сейчас, до ноября, пока не сменились
ветра и не пошел отгон воды - не видно было другого берега даже с вышек
над палисадом. Зимой - станет река, верст пяти в ширину, черные голые
острова проступят, обрамленные наледями, и с перекатов будут сплывать
клочья пены - но здесь, под утесом, над стосаженной глубиной, недвижным
останется темное зеркало... Ерзая в казачьем седле, непривычном для него,
знавшего лишь охотничье, Глеб все же не мог не оглядываться по сторонам.
Совсем недавно эти места лежали за краем обитаемого мира, чему свидетель -
палисад из триохватных бревен цвета мокрого камня, блокгаузы, казармы...
не жили тут, лишь службу мотали. И вот - россыпь желтых домов; горбыльные,
на год-два поставленные временные амбары, конюшни, коровники; плетеные из
луба и лозы, похожие на громадные опрокинутые лукошки, птичники. Только
что оторали петухи и теперь лениво постанывали то тут, то там; сонно
бормотали куры. Собаки провожали едущих молча: пустолаек казаки не
уважали... Еще земля в щепе; еще лишь с палец толщиной саженцы в свежих
лунках вдоль дороги, накрепко огороженные от коз и кроликов; да, здесь
живут и намерены жить и впредь... И - пахнет хлебом.
Еще верст двадцать, до самого полудня, слева и справа от дороги
виднелись хутора, только что поставленные, а то и шатры или палатки там,
где еще ничего не успели поставить. Тянуло гарью: дурной лес и кустарник
разрешено было выжигать на корню.
Седоусый, хотя совсем не старый казак, видя затруднения Глеба,
пристроился рядом с ним и поехал молча, лишь чуть подчеркивая особенности
посадки, и вскоре Глеб освоился и с седлом, и со стременами, вынесенными
непривычно вперед. Вот так, слегка откинуться...
Его удивил Алик, держащийся в седле с великолепной небрежностью.
Что-то новое появилось в его лице, сгладив запекшуюся вражду к далекому и
невидимому ли, глубоко ли спрятанному в себе... И подобное же произошло с
Кириллом Асгатовичем. Волчья бы шапка, да расшитый халат, до кривая сабля
- были бы ему кстати. Перехватив взгляд Глеба, он чуть улыбнулся, обнажив
верхние зубы - и стало ясно, что думает он о том же.
Дорога раздвоилась: по-над рекой, к дальним хуторам - направо; и
через излучину, напрямик, к скитам и зимовьям - налево. Туда и двинулись
по неторной, несколько дней неезженой, перехваченной поперек паутиной.
Дневной привал был короток, обеда не варили, съели лишь по куску холодного
в маринаде мяса да по ломтю не успевшего остыть хлеба. И к вечеру, после
заката уже, вышли вновь к реке. Искупавшись и искупав коней, поели плотно
кулеша и улеглись под полотняным навесом. Звезды висели низко, как
сливы...
На другой день тот же седоусый казак, Мирон Игнатьевич, дядько Мирон,
также пристроился рядом с Глебом и начал разговор. Служил он второй
пограничный срок, за младшего брата, которому пойти было не с руки. У
самого же Мирона сыновья взрослые, неженатые, хозяйство вести могли
вполне... Не спрашивая ни о чем впрямую, он все подводил разговор к целям
похода. А не добившись ничего, сам стал рассказывать о прошлогоднем
случае, когда в тех же местах охотники поймали карлу. Какого? Вот, чуток
повыше сапога. А так - человек человеком. Одетый, обутый, хоть и в драном
во всем. И даже говорил будто бы по-русски, только больной он, что ли,
был: бредил, все звал кого-то. Везли его в Крепостец, беднягу, да так и не
довезли: помер дорогой. Не по этому ли делу и мы-то едем? Глеб ответил
невнятно. Рассказ дядьки Мирона растревожил что-то в памяти, и вылезли
некстати слова: "червонная зона". И - вновь заболело, всплыло и
растеклось, зачерняя все вокруг, чувство совершаемой ошибки...
Я что-то знаю - и не могу вспомнить... Что-то очень важное.
Альдо... Почему не зашел? Постоял у дома - и не зашел.
Что-то не пустило.
Да, стоял - как упершись в стеклянную стену. Непонятно...
- Кирилл Асгатович, - Глеб догнал его и поехал рядом. - Будьте добры,
расскажите еще раз, как попали к вам эти часы?
Байбулатов вздрогнул.
- Вы мысли не читаете, Глеб Борисович? Я как раз вспоминаю те дни...
- он помедлил и продолжал, не дождавшись реплики Глеба: - Я получил их по
почте. На следующее утро после того, как... Часы еще шли. Не было ни
записок, ни... Я даже обработал конверт реактивом, думал - тайнопись. Нет,
не тайнопись. Просто - часы. В серой оберточной бумаге. Заведенные.
Репетир стоял на трех часах ночи. Примерно в это время его и убили... -
Байбулатов вздохнул. - Я знал о той акции, что он готовил - и был
решительно против нее. Но Борис Иванович меня не слушал. У меня уже тогда
начало складываться впечатление, что он сам спланировал и рассчитал свою
смерть. Зачем? Не знаю... Но он выглядел человеком, простившимся со всеми
и со всем... Ему уже ничто не было страшно.
Глеб посмотрел на своего собеседника. Черные глазки непроницаемо
смотрели мимо. Даже если он знает что-то, подумал Глеб, но не хочет
говорить - то и не скажет. Вся история смерти отца - сплошные дыры. И нет
призрака, чтобы раскрыл сыну страшную тайну...
- Что значит "червонная зона"? - спросил Глеб.
- Это из скаутского жаргона, - тут же ответил Кирилл Асгатович. -
Область, где существуют проходы. От Земли Спасения до Эннансиэйшн.
- А почему так называется?
- Форма такая - червонная масть.
- Понятно... Значит, мы давно уже не в ней?
- Совершенно верно.
Некоторое время ехали молча.
- Мы живем в очень странном мире, - проговорил задумчиво Кирилл
Асгатович. - Мы привыкли к нему настолько, что странностей не замечаем.
Они повседневны... Однако, с точки зрения ученого, он очень странен, если
не сказать: нелеп. Борис Иванович говорил, что создан он кем-то просто
так, для забавы. Как игрушечный домик на окне, как картинки Эшера. И я
почему-то подозреваю, что он нашел доказательства этому - и отчаялся.
Глеб кивнул, не желая вступать в дискуссию. Отец действительно
приводил в пример эту теорию - как иллюстрацию лености мысли. Пожалуйста,
говорил он, вот так можно объяснить все на свете...
Почему исток Тарануса не скудеет, а море Смерти не наполняется?
Почему существует Кольцо ветров?
Почему небо над головой такое же, какое было над Канарами двенадцать
тысяч лет назад - но в зеркальном отображении? Почему планеты неподвижны,
как и звезды? Почему есть приливы, но нет Луны?
Что, наконец, находится за Кольцевыми горами?
Отчаяние - да, было. Но что-то другое служило его причиной...
Голоса стихли за деревьями. Казаки снимались с привала. Оставался
день пути - правда, самый тяжелый, без дорог. Да и зверь тут шалит, качали
головами бывалые. Пулю иметь в стволе, предупредил Коротченя.
Здесь, подумал Глеб, останавливаясь. Место подходило как нельзя
лучше: лощинка, ложе пересохшей речки, и через нее - поваленное толстое
древнее дерево. Он скользнул в пыльный мир и понял, что не ошибся: из
просвета под деревом тянуло тем самым внутренним теплом, которое позволяло
ему находить места соприкосновений, места переходов из одного пыльного
мира в другой. Это почти всегда бывал какой-то отграниченный участок
пространства, лучше всего - дверь. Лишь однажды ему удалось поменять
пыльные миры, просто идя по дороге, но это потребовало какого-то нового,
непривычного усилия, и повторить его не получалось: он просто забыл, какое
"движение" делать
...Закладка в соц.сетях
