Жанр: Электронное издание
timeptrl
...гу соседей, понимая, что дед
прав: в одиночку он туда не доберется. Но отказать королю, не
откликнувшись на его призыв, значило покрыть себя бесчестьем, а потому,
получив стрелу войны, он двинулся на соединение с Гебериком во главе
отряда в сотню с лишним воинов.
Битва завершилась кровавым сражением, задавшим роскошный пир волкам и
воронью со всей округи. В ней пал король вандалов Визимар. Погибли и
старшие сыновья Виннитара, помышлявшие о переселении на юг заодно с
Дагобертом. Сам Дагоберт уцелел, не был даже сколь-нибудь серьезно ранен,
и все восхваляли его за проявленную доблесть. Нашлись, правда, такие,
которые говорили, что на поле боя его оберегал от вражеских копий
Скиталец, но Дагоберт возражал клеветникам: "Отец пришел ко мне лишь в
ночь перед решающей схваткой. Мы долго сидели, и я попросил, чтобы он не
умалял моей славы, сражаясь за меня, а он ответил, что на то нет воли
Вирд".
Наголову разбитые вандалы вынуждены были спасаться бегством.
Помыкавшись какое-то время по берегам Дуная, они испросили у императора
Константина разрешения поселиться на его землях. Император, никогда не
пренебрегавший добрыми воинами, позволил вандалам обосноваться в Паннонии.
Дагоберт, благодаря своему происхождению, женитьбе и завоеванной в
боях славе, стал предводителем тойрингов и, дав им достаточно передохнуть
после войны, повел их на юг.
Будущее рисовалось в радужном свете, а потому мало кто остался на
насиженном месте, но среди этих немногих были старый Виннитар и
Салвалиндис. Когда повозки переселенцев скрылись из глаз, старикам в
последний раз явился Скиталец. Он был добр с ними, ибо помнил все, что
связывало их, и ту, что спала вечным сном на берегу Вислы.
1980 г.
Меня распекали на все лады за нарушение устава и только лишь по
настоянию Герберта Ганца, уверявшего, что ему некем меня заменить,
позволили продолжать выполнение задания. Но распекал меня вовсе не Мэнс
Эверард. У того были свои причины держаться в тени. Постепенно они
выяснились - как и то, что Эверард изучал мои отчеты.
В промежутке с четвертого по двадцатый век прошло около двух лет моей
настоящей жизни с тех пор, как я потерял Йорит. Горе сменилось глухой
тоской - ах, если бы она пожила хоть чуть-чуть подольше! - но иногда
обрушивалось на меня всей своей тяжестью. Лори, как могла, помогала мне
свыкнуться с мыслью о потере. Признаться, я и не подозревал, какая
замечательная у меня жена.
Я был в отпуске в Нью-Йорке 1932 года, когда Эверард вновь позвонил
мне и предложил встретиться.
- Надо бы обсудить кое-какие вопросы, - сказал он. - Побеседуем
часок-другой, а потом погуляете по городу. Разумеется, с женой. Вы
когда-нибудь видели Лолу Монтес в зените славы? Я взял билеты. Париж, 1843
год.
Наступила зима. За окнами квартиры Эверарда шел снег; мы будто
очутились в невообразимых размеров белой пещере. Подавая мне стакан с
пуншем, Эверард справился относительно моих музыкальных пристрастий. Мы
довольно быстро установили, что нам обоим нравятся мелодии кото,
инструмента, на котором играл позабытый ныне, но, безусловно, гениальный
средневековый японский музыкант. Что ж, путешествия во времени, помимо
недостатков, связаны с определенными преимуществами.
Эверард тщательно набил трубку табаком и разжег ее.
- В отчетах вы ни словом не обмолвились о своих взаимоотношениях с
Йорит, - заметил он как бы мимоходом. - Все открылось лишь после того, как
вы обратились к Мендосе. Почему?
- Это касалось только меня, - проговорил я. - И потом, в Академии нас
предостерегали насчет подобных вещей, но, насколько мне известно, как
такового запрета не существует.
Эверард склонил голову. Глядя на него, я почему-то подумал, что он,
должно быть, прочел все, что мне предстоит написать. Он знал мое будущее
так, как я узнаю его, прожив отведенные мне годы, и ни минутой раньше.
Правило, согласно которому агенты оставались в неведении относительно
своего жизненного пути, соблюдалось в Патруле неукоснительно и нарушалось
лишь в исключительных случаях.
- Не волнуйтесь, я не собираюсь бранить вас, - сказал Эверард. -
Между нами, мне кажется, что координатор Абдулла слегка погорячился. Чтобы
справиться с заданием, агенту нужна известная свобода. Многие попадали в
переделки гораздо неприятнее вашей.
Выпустив изо рта клуб голубоватого дымка, он продолжил:
- Мне хотелось бы кое-что уточнить. Меня интересуют не столько
философские обоснования, сколько сами ваши поступки. Я задам вам
пару-тройку вопросов... э... научного толка. Как вы понимаете, я не
ученый, но достаточно усердно копался в анналах истории, предыстории и
даже пост-истории.
- Не сомневаюсь, - поспешил заверить я.
- Начнем с очевидного. Вы вмешались в войну между готами и вандалами.
С какой целью?
- Я уже отвечал на этот вопрос, сэр... то есть Мэнс. Убивать я никого
не убивал, поскольку моя собственная жизнь находилась вне опасности. Я
помогал в разработке стратегии, ходил в разведку, вселял страх в сердца
врагов, летая над их головами на антиграве, наводя иллюзии, стреляя
ультразвуковыми лучами. Да одним тем, что напугал их, я спас десятки
жизней! Но главная причина заключалась в том, что я, патрульный, затратил
немалые усилия на создание базы в обществе, которое должен был изучать, а
набег вандалов грозил свести их на нет.
- Вы не боялись, что ваши действия изменят будущее?
- Нет. Пожалуй, мне надо было как следует все обдумать, однако с
первого взгляда у меня сложилось впечатление, что этот случай - чуть ли не
пример из практического пособия. Вандалы замыслили самый обыкновенный
набег. Исторических свидетельств о нем нет, значит, исход его в
значительной степени безразличен для обеих сторон, если не принимать в
расчет конкретных людей, а ведь некоторым из них мой план отводит важные
роли. Что касается их и что касается того рода, основателем которого я
явился, то здесь мы имеем дело с заурядными статистическими колебаниями,
которые скоро сгладятся.
Эверард нахмурился.
- Карл, вы кормите меня теми же отговорками, какими пытались убедить
координаторов. С ними у вас получилось, но меня вы не проведете.
Постарайтесь усвоить раз и навсегда: действительность крайне редко
совпадает с примерами из учебников и практических пособий.
- По-моему, я потихоньку это усваиваю, - мое раскаяние было вполне
искренним. - Мы не имеем права обманывать людей, так?
Эверард улыбнулся. Я ощутил облегчение и поднес к губам стакан с
пуншем.
- Ладно, давайте перейдем от общих рассуждений к частностям. Ну,
например, без вашей помощи готы во многом остались бы на уровне дикарей. Я
говорю не про материальные предметы: ибо они рассыплются в прах, или
сгниют, или затеряются. Но вы рассказывали им о мире, существование
которого до вас было для них тайной за семью печатями.
- Мне же надо было как-то привлечь к себе внимание. Иначе с какой
стати им было припоминать для меня их собственные, давно набившие оскомину
предания?
- Н-да, пожалуй. Но не попадет ли то, что вы им наговорили, в готский
фольклор и не сольется ли с тем циклом, который вас так занимает?
Я позволил себе усмехнуться.
- Нет. Я заранее произвел психосоциальные вычисления и пользовался
ими как руководством. Общества подобного типа обладают весьма
избирательной коллективной памятью. Люди необразованные и живут в мире,
где чудеса считаются вполне обыденными явлениями. То, что я поведал им,
скажем, о римлянах, лишь дополняет подробностями сведения, которые они
получили от бродячих торговцев, а эти подробности быстро растворятся в их
расплывчатых представлениях о Риме. Что же до более экзотического
материала, то Кухулин для готов - всего-навсего еще один обреченный герой,
похожий на тех, о ком повествуют их сказания. Империя Хань - еще одна
легендарная держава где-то за горизонтом. На своих слушателей я произвел
впечатление, но при последующей передаче мои рассказы постепенно начнут
восприниматься как волшебные сказки.
Эверард кивнул.
- М-м, - пыхнув трубкой, он вдруг спросил: - А вы сами? Вас трудно
причислить к позабытым легендам. Вы - человек из плоти и крови,
таинственный незнакомец, который время от времени появляется среди готов.
Вы намерены сотворить из себя бога?
Я ждал этого вопроса и загодя приготовился к нему. Снова пригубив
пунш, я ответил, взвешивая каждое слово:
- Роль божества меня не прельщает, но, боюсь, обстоятельства
складываются не в мою пользу.
Эверард не шелохнулся.
- И вы утверждаете, что история останется неизменной? - протянул он с
нарочитой ленцой в голосе.
- Совершенно верно. Сейчас я все объясню. Я не изображал из себя
бога, не требовал поклонения и не собираюсь его требовать. Все вышло как
бы само собой. Я пришел к Виннитару один, одетый как путник, но не как
бродяга. С собой у меня было копье, обычное оружие пешего. Будучи
рожденным в двадцатом веке, ростом я выше людей из четвертого тысячелетия,
даже если они нордического типа. Волосы и борода у меня, как видите,
седые. Я рассказывал о неведомых краях, летал по воздуху и наводил ужас на
врагов. При всем при том меня не воспринимали как нового бога, ибо внешним
обликом и действиями я походил на того, кому готы молились с незапамятных
времен. С течением времени, где-то через поколение или через два, мы с
ним, я думаю, станем единым целым.
- Как его звали?
- Готы именовали его Воданом, западные германцы - Вотаном, англичане
- Воденом, фризы - Вонсом, и так далее. Наиболее известна поздняя
скандинавская версия его имени - Один.
Удивление Эверарда было неожиданным для меня. Впрочем, отчеты для
Патруля были куда менее подробными, чем те, которые я составлял для Ганца.
- Один? Но он же был одноглазым и начальником над остальными, тогда
как вы... Или я ошибаюсь?
- Нет, не ошибаетесь, - как приятно было вновь ощутить себя лектором
перед студенческой аудиторией. - Вы говорите об эддическом Одине, Одине
викингов. Однако он принадлежит другой эпохе, которая наступит гораздо
позже; кроме того, обитает он намного севернее.
Для моих готов начальником, как вы выразились, над остальными богами
был Тивас, чей образ восходит к древнему индоевропейскому пантеону. Там он
присутствует наравне с образами прочих, если воспользоваться скандинавским
названием, асов, которые противопоставлены хтоническим божествам - ванам.
Римляне отождествляли Тиваса с Марсом, поскольку оба они были богами
войны.
Те же римляне считали Донара, которого скандинавы называли Тором,
германским двойником Юпитера, ибо он повелевал громами и молниями. Однако
для готов Донар был сыном Тиваса, подобно Водану, которого римляне
приравнивали к Меркурию.
- Значит, мифология тоже эволюционирует? - справился Эверард.
- Конечно, - отозвался я. - Постепенно Тивас превратился в
асгардского Тюра. Люди продолжали помнить о нем лишь то, что он потерял
руку, обуздывая чудовищного волка, который впоследствии уничтожит мир. Что
касается Тюра, то это слово на древненорвежском означает "бог". Водан же,
или Один, приобретал тем временем все большее значение и сделался наконец
отцом богов. Мне думается - хотя, разумеется, надежнее всего было бы
проверить догадку на практике, - это случилось из-за того, что скандинавы
были чрезвычайно воинственным народом. Психопомп [в древнегреческой
мифологии проводник душ в загробном мире], приобретший к тому же через
финское влияние черты шамана, был для них сущей находкой: он препровождал
их души в Вальгаллу. Кстати говоря, Один был очень популярен в Дании, ну,
может быть, в Швеции. В Норвегии же и в Исландии больше поклонялись Тору.
- Замечательно, - Эверард вздохнул. - Сколь многого, оказывается, мы
не знаем и не успеем узнать до конца своих дней... Но давайте вернемся к
вашему Водану в Восточной Европе четвертого века.
- Оба глаза у него пока в целости, - сказал я, - зато уже появилась
шляпа, плащ и копье, которое на деле является посохом. Он -
путешественник, Скиталец. Вот почему римляне отождествляли его с
Меркурием, наподобие греческого Гермеса. Все, о чем я вам рассказываю,
восходит к ранней индоевропейской традиции. Ее следы можно отыскать в
Индии, Персии, в кельтских и славянских мифах; последние, к сожалению,
весьма скудно отражены в источниках. Мои действия... Впрочем, неважно.
Водана-Меркурия-Гермеса называют Скитальцем, поскольку он - бог ветра.
Отсюда становится понятным, почему его возвели в покровители путников и
торговцев. Странствуя по свету, он должен был многому научиться, поэтому
его наделяли особой мудростью, а также считалось, что ему подвластны
поэзия и магия. Сюда же примешалось представление о мертвецах, которые
мчатся на ночном ветре. То есть мы возвратились к образу Психопомпа.
Эверард выпустил изо рта кольцо дыма и проводил его взглядом, словно
оно было неким символом.
- Похоже, вы рисуете весьма любопытную фигуру, - проговорил он.
- Да, - согласился я. - Повторяю, меня подтолкнули к этому
обстоятельства. Признаться, моя миссия бесконечно осложнилась. Я буду
осторожен. Однако... миф-то существует. Упоминаний о появлениях Водана
среди людей - бесчисленное множество. Большинство из них - легенды, но
некоторые, сдается, имеют под собой реальную основу. Что вы думаете по
этому поводу?
Эверард пыхнул трубкой.
- Не знаю. Не могу вам ничего посоветовать. Скажу лишь, что приучился
не доверять архетипам. В них таится до сих пор не познанное могущество.
Именно поэтому я и расспрашивал вас столь подробно о, казалось бы,
очевидных вещах. Не такие уж они и очевидные.
Он не столько пожал, сколько передернул плечами.
- Что ж, метафизика метафизикой, а нам надо решить кое-какие
практические вопросы. Потом захватим вашу жену и мою даму и отправимся
развлекаться.
337 г.
Битва бушевала весь день напролет. Раз за разом гунны накатывались на
ряды готов, словно штормовые волны, что бьются о подножие берегового
утеса. Стрелы, пики, развевающиеся знамена затемнили солнце; земля
содрогалась от топота конских копыт. Пешие готы уверенно отражали натиск
гуннов. Они кололи пиками, рубили мечами и топорами, стреляли из луков,
метали камни из пращи. Звуки рогов и зычные крики ратников перекрывали
пронзительные боевые кличи гуннов.
Люди валились как снопы. Человеческие ноги и копыта коней давили
упавших, ломали им ребра, втаптывали в кровавое месиво. Над полем битвы
стоял неумолчный звон: то звенела сталь оружия, обрушиваясь на шлемы,
отскакивая от кольчуг, рассекая деревянные щиты и кожаные нагрудники.
Лошади, испуская предсмертное ржание, падали навзничь со стрелой в горле
или с перерезанными поджилками. Раненые воины, оскалив зубы, сражались,
покуда хватало сил. Противники крушили направо и налево, не разбирая, где
свой, где чужой, безумие схватки застилало им глаза черной пеленой.
Гуннам наконец удалось прорвать строй готов. Ликуя, они поворотили
коней, чтобы напасть на врагов со спины. Но тут, откуда ни возьмись,
появился свежий отряд готов, и гунны очутились в западне. Вырваться сумели
лишь немногие. Видя, что атака захлебнулась, гуннские военачальники
приказали трубить отступление. С дисциплиной у степняков все было в
порядке: они подчинились сигналу и поскакали прочь. Наступила долгожданная
передышка; можно было утолить жажду, перевязать раны, издали обменяться с
врагом обидным словом или свирепым взглядом.
Кроваво-красное солнце на зеленоватом небе клонилось к закату. Его
лучи обагрили воды реки и выхватили из надвигающихся сумерек черные
силуэты кружащих над полем стервятников. По истоптанной траве пролегли
длинные тени, превратив разбросанные тут и там группки деревьев в нечто
бесформенно-грозное. Прохладный ветерок носился над землей, шевелил волосы
убитых, тихонько насвистывал, будто призывая мертвецов пробудиться.
Но вот зарокотали барабаны. Построившись в отряды, гунны, под звуки
труб, снова устремились вперед, чтобы схлестнуться с противником в
решающей схватке.
Усталые до изнеможения, готы все же выстояли. Смерть пожинала богатый
урожай. Что ж, Дагоберт ловко и умело раскинул свою ловушку. Услышав о
набеге гуннов - об убийствах, насилии, пожарах и грабежах, - он кликнул
клич, созывая соплеменников под свое знамя. Отозвались не только тойринги,
но и их соседи. Дагоберт заманил гуннов в лощину на берегу Днепра, в
которой негде было развернуться коннице, разместил основную часть своего
войска на склонах, а тем, кого поставил в долину, запретил отступать.
От его круглого щита остались одни щепки, шлем был весь во вмятинах,
кольчуга порвалась, меч затупился, болела каждая косточка и каждая мышца,
однако он стоял в первом ряду готской дружины, а над ним гордо реяло его
собственное знамя.
Перед ним вздыбилась громадная лошадь. Дагоберт мельком увидел
всадника: низкорослый, но широкоплечий, в вонючих одеждах из шкур под
слабым подобием доспехов, лысая голова с длинным чубом, жидкая раздвоенная
бороденка, многочисленные шрамы на носатом лице. Гунн замахнулся на него
топором. Дагоберт отскочил в сторону, чтобы не попасть под копыта, и
отразил удар. Зазвенела сталь, в сумерках ярко засверкали искры. Клинок
Дагоберта пропорол всаднику бедро. Если бы его лезвие было таким же
острым, как в начале битвы, гунн наверняка отправился бы к праотцам, а так
он, обливаясь кровью и вереща, ударил снова, на этот раз - по шлему вождя
готов. Дагоберт пошатнулся, но устоял на ногах. Мгновение - и противника
простыл и след: его унес куда-то водоворот сражения.
Зато появился другой, который швырнул копье, и оно вошло Дагоберту
между плечом и шеей. Гунн рванулся было в образовавшуюся в готском строю
брешь, однако Дагоберт, падая, успел взмахнуть мечом и ранил гунна в руку,
а его товарищ раскроил вражескому воину голову своей алебардой. Конь гунна
помчался прочь, волоча за собой мертвое тело. Битва прекратилась внезапно.
Уцелевшие враги в страхе бежали. Удирали они не скопом, а поодиночке,
утратив, как видно, всякую веру в дисциплину.
- За ними, - прохрипел Дагоберт. - Не дайте им уйти, отомстите за
наших...
Он хлопнул по ноге своего знаменосца, тот наклонил стяг вперед, и
готы бросились преследовать гуннов. Те, кто ускользнул, могли считать себя
счастливцами, ибо готы не ведали пощады.
Дагоберт ощупал шею. Кровь хлестала из раны струей. Шум схватки
отдалялся, становились слышны стоны раненых и крики стервятников. Слух
Дагоберта постепенно слабел. Он поискал взглядом солнце, чтобы посмотреть
на него в последний раз.
Воздух рядом с вождем задрожал - из ниоткуда возник Скиталец.
Он соскочил со своего колдовского скакуна, упал на колени прямо в
грязь, положил руку на грудь сыну.
- Отец, - прошептал Дагоберт; в горле его клокотала кровь.
Лицо человека, которого он помнил суровым и сдержанным в проявлении
чувств, было искажено мукой.
- Я не мог... нельзя... они не позволили... - пробормотал Скиталец.
- Мы... победили?..
- Да. Мы избавились от гуннов на многие годы. Ты молодец.
Дагоберт улыбнулся.
- Хорошо. Забери меня к себе, отец...
Карл обнимал Дагоберта, пока за тем не пришла смерть, да и потом он
долго еще сидел у тела вождя готов.
1933 г.
- О, Лори!
- Успокойся, милый. Это должно было случиться.
- Сын, мой сын!
- Иди сюда, поплачь, не стесняйся слез.
- Он был так молод, Лори!
- Он был взрослый мужчина. Ты ведь не покинешь его детей, не оставишь
своих внуков?
- Нет, никогда. Хотя что я могу сделать? Скажи мне, что я могу
сделать для них? Они обречены. Потомки Йорит погибнут, как им суждено. Чем
я помогу им?
- Мы подумаем вместе, милый, но не сейчас. Тебе нужно отдохнуть.
Закрой глаза, вот так, и постарайся заснуть.
337 - 344 гг.
В тот год, когда пал в сражении его отец Дагоберт, Тарасмунду
исполнилось тринадцать зим. Похоронив вождя под высоким курганом, тойринги
единодушно провозгласили мальчика своим новым предводителем. Пускай он был
еще мал, но от него ожидали многого, и потом, тойринги не желали, чтобы
ими правил какой-либо другой род.
Вдобавок после битвы на берегу Днепра у них не осталось врагов,
которых следовало бы опасаться. Ведь они разгромили союз нескольких
гуннских племен, устрашив тем самым остальных гуннов, а заодно и герулов.
В будущем же, если и придется воевать, то не обороняясь, а нападая. Иными
словами, у Тарасмунда будет время вырасти и набраться мудрости. И разве не
поможет ему советами Водан?
Его мать Валубург вышла замуж за человека по имени Ансгар. Он был
ниже ее по положению, но имел в достатке всякого добра и не рвался к
власти. Вдвоем они правили тойрингами, пока Тарасмунд не вступил в зрелый
возраст и не стал мужчиной. Он к тому же попросил их не спешить складывать
с себя тяжкое бремя, ибо ему, как это, похоже, было заведено в их роду, не
сиделось на месте и он хотел повидать свет.
Тойринги одобрили его желание, ибо мир менялся на глазах, и вождь
должен был знать, с чем ему предстоит столкнуться в грядущем.
В Риме все было спокойно, хотя Константин, умирая, разделил империю
на Западную и Восточную. Столицей Восточной он избрал город Византию,
назвав его собственным именем. Константинополь быстро разросся и
прославился на весь свет своими богатствами. После множества стычек, в
которых им задали хорошую трепку, визиготы заключили мир с Римом, и
торговля через Дунай заметно оживилась.
Константин объявил, что отныне в империи признают
одного-единственного бога - Христа. Проповедники веры в него проникали все
дальше и дальше, и все больше и больше западных готов прислушивалось к их
речам. Те, кто поклонялся Тивасу и Фрийе, угрюмо ворчали. Древние боги
могут разгневаться и причинить зло неблагодарным людям, да и новая вера,
опять же, покоряет для Константинополя, не обнажая меча, некогда свободные
земли. Христиане уверяли, что спасение души важнее свободы; притом, если
вдуматься, лучше жить в пределах Империи, чем вне их. Год от года
расхождения во взглядах делались все более очевидными.
Остготы же в своем далеке жили по старым, дедовским обычаям. Христиан
среди них было наперечет, да и то большей частью - рабов из западных
земель.
В Олбии имелась церковь, которую посещали римские торговцы, -
деревянная, невзрачная и совсем крохотная по сравнению с древними, пускай
даже ныне опустевшими, мраморными храмами. Однако время шло, число
христиан понемногу возрастало; священники обращали в свою веру незамужних
женщин и некоторых мужчин.
Тойринги же, подобно остальным восточным готам, не изменяли богам
предков. Они собирали с полей богатый урожай, вовсю торговали с Севером и
Югом, получали свою долю дани с тех, кого покорял готский король.
Валубург и Ансгар выстроили на правом берегу Днепра новый дом,
достойный сына Дагоберта. Он встал на холме, что вознесся над рекой, над
пойменными лугами и полями, над лесом, в котором не счесть было птичьих
гнезд. Над щипецами дома парили разные драконы, над дверью сверкали
позолотой рога зубров и сохатых; колоннам в зале придано было сходство с
божествами - со всеми, кроме Водана, поскольку тому было отстроено
святилище неподалеку.
Вокруг дома, по сути - настоящего дворца, поднялись прочие строения,
и вскоре хутор превратился в целое селение, в котором кипела жизнь:
мужчины, женщины, дети, кони, собаки, повозки, оружие, разговоры, смех,
песни, топот копыт, скрип колес, визг пилы, перестук кузнечных молотов и
молоточков, огни, клятвы, брань, иногда плач. У берега, когда не уходил в
плавание, покачивался на волнах корабль; к пристани часто причаливали
ладьи, что несли по реке чудесные грузы.
Дворец назвали Хеоротом, ибо Скиталец сказал с кривой усмешкой, что
так назывался знаменитый чертог в северных краях [речь идет о чертоге
Беовульфа в одноименной английской эпической поэме]. Сам он по-прежнему
появлялся раз в несколько лет, на пару-тройку дней, чтобы услышать то, о
чем стоило узнать.
Русоволосый Тарасмунд был шире своего отца в кости, смуглее кожей,
грубее лицом и мрачнее духом. Тойрингов это не пугало. Пускай утолит жажду
приключений в юности, думали они, наберется знаний, а потом,
образумившись, станет править, как и подобает вождю. Они словно
чувствовали, что им понадобится мудрый и отважный правитель. Среди
остготов ходили слухи о некоем короле, который объединил гуннов, как
когда-то Геберик - их самих. Молва же уверяла, что сын и предполагаемый
наследник Геберика, Эрманарих, человек жестокий и властолюбивый. К тому же
королевский род, вслед за большинством подданных, вроде бы собирался
покинуть северные топи ради солнечных южных земель. Поэтому тойрингам
нужен был предводитель, способный отстоять их права.
В свое последнее путешествие Тарасмунд ушел, когда ему исполнилось
семнадцать зим, и пробыл в отлучке три года. Он переплыл Черное море и
добрался до Константинополя, где и остался, а корабль отправил домой.
Родичи, впрочем, не боялись за него, ибо Скиталец пообещал охранять внука
на прот
...Закладка в соц.сетях
