Жанр: Электронное издание
timeptrl
...сной залила землю, - перебила Ульрика. -
Простится ли нам, если мы не смоем ее кровью убийцы?
- Тойринги, вам ведомо, что распря между королем и нашим племенем
началась много лет назад, - подал голос Солберн. - Услышав о том, что
случилось, вы поспешили к нам. Разве не так? Разве не думаете вы, что
Эрманарих испытывает нас? Если мы останемся дома, если Хеорот примет виру
[денежная пеня за убийство], какую сочтет подходящей король, то мы
просто-напросто отдадим себя ему на растерзание.
Лиудерис кивнул и ответил, сложив руки на груди:
- Что ж, пока моя старая голова сидит на плечах, мы с моими сыновьями
будем сопровождать вас повсюду. Но не опрометчиво ли ты поступаешь,
Хатавульф? Эрманарих силен. Не лучше ли выждать, подготовиться, призвать
на подмогу другие племена?
Хатавульф улыбнулся - более веселой, чем раньше, улыбкой.
- Мы думали об этом, - сказал он, не повышая голоса. - Промедление на
руку королю. К тому же нам вряд ли удастся собрать многочисленное войско.
Не забывай: вдоль болот шныряют гунны, данники не хотят платить дань, а
римляне наверняка увидят в войне готов друг против друга возможность
завладеть нашими землями. И потом, Эрманарих, похоже на то, скоро
обрушится на тойрингов всей своей мощью. Нет, мы должны напасть сейчас,
застать его врасплох, перебить дружинников - их немногим больше нашего, -
зарубить короля и созвать вече, чтобы избрать нового, справедливого
правителя.
Лиудерис кивнул опять.
- Ты выслушал меня, я выслушал тебя. Пора заканчивать разговоры.
Завтра мы поскачем вместе. - Он сел.
- Мои сыновья, - произнесла Ульрика, - быть может, найдут смерть. Все
в воле Вирд, той, что определяет жребии богов и людей. Но по мне пусть они
лучше падут в бою, чем преклонят колени перед убийцей своей сестры. Тогда
удача все равно отвернется от них.
Юный Алавин не выдержал, вскочил на скамью и выхватил из ножен
кинжал.
- Мы не погибнем! - воскликнул он. - Эрманарих умрет, а Хатавульф
станет королем остготов!
По зале прокатился, подобно морской волне, многоголосый рев.
Солберн направился к Алавину. Люди расступились перед ним. Под его
сапогами хрустели сухие стебли тростника, которыми был устлан глиняный
пол.
- Ты сказал "мы"? - справился он. - Нет, ты еще мал и не пойдешь с
нами.
На щеках Алавина заалел румянец.
- Я мужчина и буду сражаться за свой род!
Ульрика вздрогнула и выпрямилась.
- За твой род, пащенок? - язвительно спросила она.
Шум стих. Воины обеспокоенно переглянулись. Возобновление в такой час
старой вражды не предвещало ничего хорошего. Мать Алавина Эрелива была
наложницей Тарасмунда и единственной женщиной, о которой он по-настоящему
заботился. Все дети, которых она принесла Тарасмунду, за исключением их
первенца, к вящей радости Ульрики умерли совсем еще маленькими. Когда же и
сам вождь отправился на тот свет, друзья Эреливы поспешно выдали ее за
землепашца, который жил на значительном удалении от Хеорота. Алавин,
впрочем, остался при Хатавульфе, сочтя бегство недостойным для себя, и
вынужден был сносить придирки и колкости Ульрики.
Их взгляды скрестились в дымном полумраке.
- Да, мой род! Сванхильд - моя сестра, - на последних словах Алавин
запнулся и от стыда закусил губу.
- Ну, ну, - Хатавульф снова поднял руку. - У тебя есть право,
паренек, и ты молодец, что отстаиваешь его. Ты поскачешь завтра с нами.
Он сурово посмотрел на Ульрику. Та криво усмехнулась, но промолчала.
Все поняли: она надеется на то, что сын Эреливы погибнет в столкновении с
дружинниками Эрманариха.
Хатавульф двинулся к трону, что стоял посреди залы.
- Хватит препираться! - возгласил он. - Веселитесь! Анслауг, -
добавил он, обращаясь к своей жене, - садись рядом со мной, и мы выпьем
кубок Водана.
Затопали ноги, застучали по дереву кулаки, засверкали, точно факелы,
ножи. Женщины кричали заодно с мужчинами:
- Слава! Слава! Слава!
Входная дверь распахнулась.
Приближалась осень, поэтому сумерки наступали достаточно рано, и за
спиной того, кто возник на пороге, было темным-темно. Ветер, игравший
полой синего плаща, что наброшен был на плечи позднего гостя, швырнул в
залу охапку сухих листьев и с воем пронесся вдоль стен. Люди обернулись к
двери - и затаили дыхание, а те, кто сидел, поспешно встали. К ним пришел
Скиталец. Он возвышался надо всеми и держал свое копье так, словно оно
служило ему посохом, а не оружием. Шляпа с широкими полями затеняла его
лицо, но не могла скрыть ни седин, ни блеска глаз. Мало кто из собравшихся
в Хеороте видел его раньше воочию, но каждый сразу же признал в нем главу
рода, отпрыски которого были вождями тойрингов.
Первой от изумления оправилась Ульрика.
- Привет тебе, Скиталец, - сказала она. - Ты почтил нас своим
присутствием. Усаживайся на трон, а я принесу тебе рог с вином.
- Нет, - возразил Солберн, - римский кубок, лучший из тех, которые у
нас есть.
Хатавульф, расправив плечи, подошел к Праотцу.
- Тебе ведомо будущее, - проговорил он. - Какие вести ты нам принес?
- Такие, - отозвался Скиталец. Голос его звучал низко и зычно; слова
он выговаривал иначе, нежели южные готы и все те, с кем им доводилось
сталкиваться. Люди думали, что родным языком Скитальца был язык богов.
Этим вечером в его голосе слышалась печаль. - Хатавульфу и Солберну
суждено отомстить за сестру, и тут ничего не изменишь. Такова воля Вирд.
Но Алавин не должен идти с вами.
Юноша отшатнулся, побледнел, из горла его вырвался звук, похожий на
рыдание.
Скиталец отыскал его взглядом.
- Так нужно, Алавин, - промолвил он. - Не гневайся на меня, но ты
мужчина пока только наполовину и смерть твоя будет бесполезной. Помни, все
мужчины когда-то были юнцами. К тому же тебе предназначен иной удел, куда
более тяжкий, чем месть: ты будешь заботиться о благополучии тех, кто
происходит от матери твоего отца, Йорит, - не дрогнул ли его голос? - и от
меня. Терпи, Алавин. Скоро твоя судьба исполнится.
- Мы... сделаем все... что ты прикажешь, господин, - пробормотал
Хатавульф, поперхнувшись вином из кубка. - Но что ждет нас... тех, кто
поскачет на Эрманариха?
Скиталец долго глядел на него в тишине, которая воцарилась в зале,
потом ответил:
- Ведь ты не хочешь этого знать. Будь то радость или горе, ты не
хочешь этого знать.
Алавин опустился на скамью, обхватив голову руками.
- Прощайте, - Скиталец закутался в плащ, взмахнул копьем. Громко
хлопнула дверь. Он исчез.
1935 г.
Я мчался на темпороллере через пространственно-временной континуум,
решив переодеться позднее. Прибыв на базу Патруля, замаскированную под
склад, я сбросил с себя все то, что носили в бассейне Днепра в конце
четвертого века нашей эры, и облачился в одежду, которая подходила для
Соединенных Штатов середины двадцатого столетия.
И тогда, и теперь мужчинам полагались рубашки и брюки, а женщинам -
платья. На этом сходство заканчивалось. Несмотря на грубую ткань, из
которой был сшит наряд готов, он нравился мне больше современного пиджака
с галстуком. Я положил готский костюм в багажник своего роллера и туда же
сунул разнообразные приспособления, вроде маленького устройства, с помощью
которого мог слышать, находясь снаружи, разговоры во дворце вождя
тойрингов в Хеороте. Копье в багажник не влезало, поэтому я прикрепил его
к борту машины. До тех пор пока я не отправлюсь во время, где пользовались
подобным оружием, оно мне не понадобится.
Дежурному офицеру было, должно быть, двадцать с небольшим; по
нынешним меркам, он едва вышел из подросткового возраста, хотя во многих
других эпохах давно бы уже был семейным человеком. Судя по выражению его
лица, я внушал ему благоговейный трепет. Он, по-видимому, не догадывался,
что я, формально принадлежа к Патрулю Времени, не имею никакого отношения
к героическим деяниям вроде прокладки пространственно-временных трасс и
вызволения попавших в беду путешественников. На деле я был простым
ученым-гуманитарием. Правда, я мог перемещаться во времени по собственному
желанию, чего юному офицеру не было положено по должности.
Когда я очутился в кабинете, который официально занимал представитель
некой строительной компании - нашего плацдарма в этом временном
промежутке, - офицер бросил на меня внимательный взгляд.
- Добро пожаловать домой, мистер Фарнесс, - сказал он. - Похоже, вам
пришлось несладко, да?
- Почему вы так решили? - машинально отозвался я.
- У вас такой вид, сэр. И походка.
- Со мной ничего не случилось, - оборвал его я, не желая делиться
своими чувствами ни с кем, кроме Лори, да и с ней отнюдь не сразу. Закрыв
за собой дверь кабинета, я прошел через холл и оказался на улице.
Здесь тоже стояла осень. День выдался из числа тех свежих и чистых,
которыми славился Нью-Йорк до того, как его население начало бурно
разрастаться. Так совпало, что я очутился в прошлом за год до своего
рождения. Здания из стекла и бетона возносились под самые небеса,
голубизну которых слегка нарушали белые пятнышки облаков, подгоняемых
ветерком, не замедлившим одарить меня холодным поцелуем. Автомобилей было
не слишком много, и доносившийся откуда-то аромат жареных каштанов почти
начисто заглушал запах выхлопных газов. Выйдя на Пятую авеню, я направился
по ней вверх, мимо поражающих изобилием товаров магазинных витрин, за
стеклами которых делали покупки прекраснейшие в мире женщины и богачи со
всех концов света.
Я надеялся, что, пройдясь пешком до дома, сумею избавиться от
терзавшей меня печали. Город не только возбуждает, он может и исцелять,
верно? Мы с Лори неспроста выбрали местом своего обитания Нью-Йорк, хотя
могли поселиться где и когда угодно, будь то в прошлом или в будущем.
Пожалуй, я преувеличиваю. Подобно большинству супружеских пар, мы
хотели жить в достаточно привычных условиях, чтобы нам не пришлось учиться
всему заново и постоянно держаться настороже. Тридцатые годы - чудесное
времечко, если ты белый американец и у тебя все в порядке со здоровьем и
деньгами. Что касается отсутствия удобств, например кондиционера, его
можно было установить без особого труда, разумеется не включая, когда у
вас в гостях люди, которым до конца жизни не суждено узнать о
существовании путешественников во времени. Правда, у власти находилась
шайка Рузвельта, но до превращения республики в корпоративное государство
было рукой подать, к тому же оно никоим образом не влияло на нашу с Лори
жизнь; распад же этого общества станет явным и необратимым только, по моим
подсчетам, к выборам 1964 года.
На Ближнем Востоке, где, кстати, сейчас вынашивает меня моя матушка,
мы вынуждены были бы действовать чрезвычайно осмотрительно. Нью-йоркцы же,
как правило, были людьми терпимыми или по крайней мере нелюбопытными.
Моя окладистая борода и волосы до плеч, которые я, будучи на базе,
заплел в косичку, не привлекли всеобщего внимания; лишь какие-то мальчишки
закричали мне вслед: "Борода!" Для хозяина дома, соседей и прочих
современников мы - оставивший преподавательскую работу профессор
германской филологии и его супруга, люди с некоторыми, вполне
простительными странностями. И мы не лгали - то есть лгали, но не во всем.
Вот почему пешая прогулка должна была успокоить меня, помочь
восстановить перспективу, контакт с реальностью, каковой следует иметь
агенту Патруля, если он не хочет сойти с ума. Замечание, которое обронил
Паскаль, верно для всего человечества на протяжении всей его истории. "Как
были веселы первые акты, последний всегда трагичен. Твой гроб засыпают
землей, и отныне для тебя все кончено". Нам необходимо свыкнуться с этой
мыслью, впитать ее в себя, сжиться с ней. Да что там говорить: мои готы в
целом отделались куда легче, чем, скажем, миллионы европейских евреев и
цыган в годы второй мировой, спустя десять лет, или миллионы русских в эти
самые тридцатые.
Ну и что? Они - мои готы. Их призраки внезапно окружили меня, и улица
со зданиями, автомобилями и людьми из плоти и крови превратилась вдруг в
нелепый, наполовину позабытый сон.
Я ускорил шаг, торопясь в убежище, которое приготовила для меня Лори.
Мы с ней жили в огромной квартире, окна которой выходили на
Центральный парк, где мы гуляли теплыми ночами. Наш привратник отличался
могучим телосложением и не носил оружия, полагаясь целиком на силу своих
мышц. Я ненамеренно обидел его, едва ответив на дружеское приветствие, и
осознал это уже в лифте. Мне оставалось только сожалеть, ибо прыжок в
прошлое и внесение в него изменений нарушили бы Главную Директиву Патруля.
Не то чтобы такая мелочь могла угрожать континууму: он довольно-таки
эластичен, а последствия перемен быстро стираются. Кстати, возникает
весьма интересная метафизическая задачка: насколько путешественники во
времени открывают прошлое и насколько создают его?
Кот Шредингера [речь идет об образном выражении идеи о волновой
природы материи австрийского физика Э.Шредингера] обосновался в истории
ничуть не хуже, чем в своем ящике. Однако патруль существует для того,
чтобы обеспечивать безопасность темпоральных перемещений и непрерывность
той цепочки событий, которая приведет в конце концов к появлению
цивилизации данеллиан, создавших Патруль Времени.
Стоя в лифте, я размышлял на привычные темы, и призраки готов
отодвинулись, сделались менее назойливыми. Но когда я вышел из лифта, они
последовали за мной.
В загроможденной книгами гостиной стоял запах скипидара. Лори в
тридцатые годы сумела завоевать себе известность как художница: она ведь
еще не была той замороченной профессорской женой, которой станет позднее;
вернее, наоборот. Предложение работать в Патруле она отклонила, поскольку,
из-за физической слабости, не могла рассчитывать на должность
агента-оперативника, а рутинный труд клерка или секретаря ее совершенно не
интересовал. Признаюсь, отпуска мы обычно проводили в, мягко выражаясь,
экзотических эпохах.
Услышав мои шаги, Лори выбежала из студии мне навстречу. Я увидел ее
и немного приободрился. В заляпанном краской халате, с убранными под
платок каштановыми волосами, она оставалась по-прежнему стройной и
привлекательной. Лишь приглядевшись, можно было заметить морщинки в
уголках ее зеленых глаз.
Наши нью-йоркские знакомые завидовали мне: мол, мало того что жена у
него симпатичная, так она вдобавок куда моложе, чем он! В действительности
же разница между нами составляла всего шесть лет. Меня завербовали в
Патруль, когда мне перевалило за сорок и в волосах уже начала пробиваться
седина, а Лори тогда находилась почти в расцвете своей красоты.
Обработка, которой нас подвергали в Патруле, предотвращала старение,
но не могла, к сожалению, вернуть молодость.
Кроме того, большую часть своей жизни Лори провела в обычном времени,
где минута равняется шестидесяти секундам. А я, будучи оперативником,
проживал дни, недели и даже месяцы за то время, которое проходило с утра,
когда мы с ней расставались, до обеда, - время, в которое она занималась
собственными делами, пользуясь тем, что я не мешаюсь под ногами. В общем и
целом мой возраст приближался к сотне лет.
Порой я чувствовал себя - и выглядел - на добрую тысячу.
- Привет, Карл! - Ее губы прильнули к моим. Я прижал ее к себе.
"Запачкаю краской пиджак? Ну и черт с ним!" Лори отстранилась, взяла меня
за руки и пристально поглядела в лицо.
- Путешествие далось тебе нелегко, - прошептала она.
- Я знал, что так оно и будет, - ответил я устало.
- Но не подозревал, насколько... Ты долго там пробыл?
- Нет. Подожди чуть-чуть, и я расскажу тебе все в подробностях.
Честно говоря, мне повезло. Я попал в нужную точку, сделал, что от меня
требовалось, и ушел. Несколько часов скрытого наблюдения, пара минут
действия - и все.
- И правда, повезло. А возвращаться тебе скоро?
- В ту эпоху? Да, достаточно скоро. Но я задержусь здесь - передохну,
осмыслю то, что должно произойти... Ты потерпишь меня недельку-другую?
- Милый, - она обняла меня.
- Я должен буду привести в порядок мои записи, - проговорил я ей на
ушко, - но вечерами мы сможем ходить в гости, в театры, словом,
развлекаться вдвоем.
- Хорошо бы, у тебя получилось. Обещай мне, что не будешь
притворяться ради меня.
- Все образуется, - уверил я ее. - Я буду выполнять свое задание,
попутно записывая предания и песни, которые они сочиняют. Просто... Мне
нужно приноровиться.
- А нужно ли?
- Необходимо. И вовсе не с точки зрения ученого, нет, дело не в этом.
Они - мои подопечные. Понимаешь?
Лори молча прижалась ко мне. Она понимала.
Чего она не знала, подумал я с горечью, и чего, если Господь будет
милостив ко мне, не узнает никогда, так это того, почему я буквально не
спускаю глаз со своих потомков. Лори не ревновала. Она ни разу не
попрекнула меня моими отношениями с Йорит. Как-то мы разговорились, и она
со смехом заявила, что совсем не в обиде, зато мне моя интрижка позволяла
занять в обществе, которое я изучаю, положение, поистине уникальное для
моей профессии. Она успокаивала меня и даже утешала, как могла.
Но я не сумел заставить себя открыться ей в том, что Йорит была для
меня не только другом, который по чистой случайности оказался женщиной. Я
не смел признаться Лори в том, что любил ту, которая обратилась в прах
шестнадцать столетий тому назад, ничуть не меньше, чем ее, что люблю до
сих пор и буду, пожалуй, любить до конца своих дней.
300 г.
Дом Виннитара Грозы Зубров стоял на обрывистом берегу реки Вислы.
Хозяйство у него было большое: шесть или семь жилых домов, амбары,
сараи, кухня, кузница, пивоварня, множество мастерских. Предки Виннитара
поселились здесь в незапамятные времена, и род его пользовался у тойрингов
почетом и уважением. К западу тянулись луга и поля. Земли же на востоке,
за рекой, пока оставались дикими, хотя по мере того, как возрастала
численность племени, люди все чаще поглядывали в ту сторону.
Они, наверно, извели бы лес на восточном берегу под корень, если бы
не странное беспокойство, которое гнало их прочь из родных мест. То была
пора волнений и хлопот. Стычки между переселявшимися племенами стали
вполне обычным делом. Издалека пришла весть, что римляне тоже ссорятся и
подымаются друг на друга, не замечая того, что империя, которую воздвигали
их отцы, рушится. Северяне в большинстве своем выжидали, лишь немногие
отваживались совершать набеги на имперские рубежи. Однако южные земли у
пределов империи - богатые, теплые, беззащитные - манили к себе готов, и
они готовы были откликнуться на этот зов.
Виннитар не спешил куда-либо перебираться. Из-за этого ему чуть ли не
круглый год приходилось сражаться - в основном с вандалами, порою же с
отрядами готов - гройтунгов и тайфалов. Сыновья его, подрастая и становясь
мужчинами, покидали отчий кров.
Так обстояли дела, когда появился Карл.
Он пришел по зиме, когда на хуторах рады любому гостю, ибо его
появление нарушает тягучее однообразие жизни. Сперва его приняли за
разбойника, потому что он был один и шел пешком, но все равно решили
отвести к вождю.
Карл легко шагал по заснеженной дороге, опираясь на свое копье. Его
синий плащ был единственным ярким пятном на фоне белесых полей, черных
деревьев и серого неба. Собаки зарычали и залаяли на него, но он не
испугался; позднее выяснилось, что тех, кто нападет на него, ожидает
смерть. Воины отозвали собак и приветствовали путника с уважением и
опаской, ибо на нем были дорогие одежды, да и сам он производил
внушительное впечатление. Он был выше самого высокого из них, худощавый,
но жилистый, седобородый, но проворный и гибкий, как юноша. Что довелось
видеть его блестящим глазам?
- Я зовусь Карл, - ответил он на вопрос о том, кто он такой. - Хотел
бы погостить у вас.
Он свободно изъяснялся по-готски, однако выговор его отличался от
всех, какие были известны тойрингам.
Виннитар ожидал пришельца в зале, ибо вождю не подобало выбегать на
двор, чтобы поглазеть на чужестранца. Увидев Карла в дверях, он поднялся
со своего трона.
- Приветствую тебя, если ты пришел с миром и добром. Да пребудут с
тобой отец Тивас и благословение матери Фрийи.
- Благодарю, - отозвался Карл. - Ты не оттолкнул того, кто мог
показаться тебе нищим. Я не нищий, и надеюсь, мой подарок будет достойным
тебя. - Пошарив в сумке, что висела у него на поясе, он извлек оттуда
браслет и протянул Виннитару. Вокруг послышались вздохи изумления:
массивное запястье было из чистого золота, его украшала искусная резьба и
многочисленные самоцветы.
Хозяину с трудом удалось сохранить спокойствие.
- Такой дар под стать королю. Раздели со мной трон, Карл, и оставайся
у нас, сколько тебе будет угодно. - Он хлопнул в ладоши. - Эй, принесите
нашему гостю меда, да и мне тоже, чтобы я мог выпить за его здоровье! - Он
повернулся к работникам, служанкам и детям, что толпились у стола. - А ну,
расходитесь! Вечером мы послушаем то, что он пожелает нам рассказать, а
сейчас он наверняка устал.
Ворча, те повиновались.
- Почему ты так думаешь? - спросил Карл.
- Ближайшее поселение, в котором ты мог провести ночь, находится чуть
ли не в дне пути от нас, - ответил Виннитар.
- Я там не был, - сказал Карл.
- Что?
- Ты бы так или иначе узнал об этом, а я не хочу, чтобы меня считали
тут лгуном.
- Но... - Виннитар искоса поглядел на пришельца, подергал себя за ус
и проговорил: - Ты не из наших краев. Да, ты явился издалека. Но твое
платье выглядит так, словно ты надел его только что, хотя с собой у тебя
нет ни узелка со сменой белья и снедью, ни чего-либо другого. Кто же ты,
откуда ты пришел и... как?
Карл отвечал негромко, но в голосе его будто зазвенела сталь.
- Кое о чем я не могу говорить с тобой, но клянусь тебе, и пусть
Донар поразит меня молнией, если я лгу, что я не изгнанник, не враг твоему
роду и не тот человек, принимая которого, ты навлечешь позор на свой дом.
- Никто не станет допытываться у тебя, что ты скрываешь, - сказал
Виннитар. - Но пойми, мы невольно задаем себе...
На лице его отразилось облегчение, и он воскликнул:
- А, вот и мед! Чужестранец, прими рог из рук моей жены Салвалиндис.
Карл учтиво приветствовал жену вождя, но взгляд его задержался на
девушке, что стояла рядом, протягивая рог Виннитару. Крепкая и стройная,
она ступала с легкостью лани; распущенные золотистые волосы обрамляли ее
выразительное лицо; на губах играла несмелая улыбка, в огромных глазах
словно отражалось летнее небо.
Салвалиндис заметила его взгляд.
- Это наша старшая, - сказала она Карлу. - Ее зовут Йорит.
1980 г.
После прохождения подготовительного курса в Академии Патруля я
возвратился к Лори в тот же день, в который покинул ее. Мне требовалась
передышка, чтобы прийти в себя: каково, по-вашему, перенестись из
олигоцена в университетский городок в Пенсильвании? Кроме того, нам надо
было разобраться с мирскими делами. В частности, мне нужно было дочитать
курс лекций и расстаться с университетом в связи "с получением приглашения
из-за рубежа". Лори тем временем продала дом и избавилась от вещей,
которые не понадобятся нам там, где мы собирались обосноваться.
Прощаться с многолетними друзьями было очень и очень тяжело. Мы
обещали иногда заглядывать на огонек, сознавая, что вряд ли исполним свое
обещание. Лгать было неудобно и неприятно. Похоже, у знакомых создалось
впечатление, что моя новая работа - не что иное, как прикрытие,
необходимое агенту ЦРУ. Что ж, разве меня не предупреждали в самом начале,
что жизнь патрульного состоит из сплошных разочарований? Мне еще
предстояло узнать, что это означает в действительности.
В один из тех дней, когда мы рубили канаты, связывавшие нас с
прошлым, раздался телефонный звонок.
- Профессор Фарнесс? Говорит агент-оперативник Мэнс Эверард. Я хотел
бы встретиться с вами, желательно в эти выходные.
Мое сердце учащенно забилось. Статус агента-оперативника - это едва
ли не высшая ступенька, на какую мог подняться сотрудник Патруля Времени.
На миллион с лишним лет, которые охранял Патруль, таких агентов было
наперечет. Обычно патрульный, даже если он полицейский, действует в
пределах установленного временного промежутка, постепенно проникает в его
тайны и является членом той или иной группы, которая выполняет
определенное задание. А агент-оперативник может отправиться в любую эпоху
и поступать там, как сочтет нужным. Он несет ответственность только перед
собственной совестью, своими коллегами и данеллианами.
- О... Конечно, сэр, - выдавил я. - Меня устроила бы суббота. Может,
вы приедете ко мне? Гарантирую вам вкусный обед.
- Спасибо, но я предпочитаю свою берлогу - по крайней мере, на первый
раз. Тут у меня под рукой и документы, и компьютер, и все остальное, что
может пригодиться. Если вас не затруднит, встретимся наедине. С
авиалиниями связываться не стоит. У вас есть на примете такое местечко,
где наверняка не будет любопытствующих? Отлично. Вас должны были снабдить
локатором. О'кей, тогда определите координаты и сообщите мне, а я подберу
вас на своем роллере.
Позднее я выяснил, что любезность - не маска, а черта его характера.
Крупный, внушительный на вид муж
...Закладка в соц.сетях
