Жанр: Электронное издание
STRSCRPT
... вы на
него не глядите. Вы под ноги глядите. Я вам уже говорил и скажу еще раз.
Оба вы - дерьмо. Новички. Без меня вы ничего не стоите, пропадете, как
котята. Поэтому я пойду сзади. Идти будем гуськом. Путь прокладывать
будете по очереди. Первым пойдет Профессор. Я указываю направление - не
отклоняться, вам же будет хуже. Бери рюкзак.
Профессор поднимает на плечи рюкзак.
- Так, Профессор, первое направление - вон тот белый камень. Видишь?
Пошел, - приказывает проводник.
Профессор первым начинает спускаться с насыпи. Отпустив его на пяток
шагов, проводник командует.
- Как тебя... писатель! Пошел следом!
И, подождав немного, начинает спускаться сам.
Зеленое утро Зоны закончилось, растворившись в обычном солнечном
свете.
Спустившись с насыпи, они теперь медленно, гуськом поднимаются по
склону пологого холма. Насыпь видна отсюда как на ладони. Что-то странное
происходит там, над поверженными танками: словно бы струи раскаленного
воздуха поднимаются над этим местом и в них время от времени вспыхивает и
переливается яркая радуга.
Но они смотрят не туда. Профессор идет впереди, и перед каждым шагом
настороженно высматривает место, куда поставить ногу. Писатель бредет
следом, глядя не столько себе под ноги, сколько под ноги Профессору.
Дистанцию он соблюдает плохо, но проводник пока молчит. Взгляд его с
привычной автоматической быстротой скользит от собственных ног к затылку
Писателя, к затылку Профессора, вправо от Профессора, влево от Профессора
и снова себе под ноги.
Профессор добирается до вершины холма, и проводник сейчас же
командует:
- Стой!
Профессор послушно замирает, а Писатель делает еще пару шагов и
оборачивается, очень недовольный.
Проводник стоит неподвижно, полузакрыв глаза, и шевелит пальцами
вытянутой руки, словно что-то ощупывая в воздухе:
- Ну, что там еще? - брезгливо осведомляется Писатель.
Проводник осторожно опускает руку и бочком-бочком придвигается ближе
к Профессору. Лицо его напряженное и недоумевающее.
- Не шевелитесь... - хрипло говорит он. - Стоять на месте, не
двигаться...
Писатель испуганно озирается.
- Не шевелись, дурак! - севшим голосом шипит проводник.
Они стоят неподвижно, как статуи, а вокруг - мирная зеленая травка,
кусты тихонько колышутся под ветерком, и над всем этим - яркое ласковое
солнце. Потом проводник вдруг говорит на выдохе:
- Обошлось... Пошли. Нет, погоди, перекурим.
Он присаживается на корточки и тянет из кармана пачку с сигаретами.
Губами вытягивает сигарету и протягивает пачку Профессору, который
присаживается рядом.
Писатель спрашивает с раздражением:
- Ну хоть подойти-то к вам можно?
- Можно, - отзывается проводник, затягиваясь. - Подойти можно.
Подойди. - Голос его крепнет. - Я тебе что говорил?
Писатель останавливается на полпути.
- Я что тебе говорил, дура? Я тебе говорю "стой", а ты прешься, я
тебе говорю "не шевелись", а ты башкой вертишь... Нет, не дойдет он, -
сообщает проводник Профессору.
- Что ж делать? У меня реакция плохая, - жалобно говорит Писатель. -
Дайте сигаретку, что ли...
- А реакция плохая - сидел бы дома, - говорит проводник, вытаскивая
из кармана горсть разнокалиберных гаек.
Он начинает "провешивать" дорогу.
Бросает одну гайку впереди себя. Пауза. Медленно подходит к месту,
где она упала. Кидает другую. И так шаг за шагом, от гайки к гайке.
- Давай! - зовет проводник Профессора. - Вроде обошлось...
Осторожным аллюром они движутся дальше. Профессор - Писатель -
проводник. Солнце уже поднялось высоко, на небе ни облачка, припекает.
Слева - склон, справа - канава, наполненная черной стоячей водой. Очень
тихо: не слышно ни птиц, ни насекомых. Только шуршит трава под ногами.
Через несколько шагов Писатель начинает насвистывать. Еще через
несколько шагов он наклоняется, подбирает прутик и идет дальше, похлопывая
себя прутиком по штанине.
Проводник тяжелым взглядом наблюдает за его действиями и, когда
Писатель принимается своим прутиком сшибать пожухлые цветочки справа и
слева от себя, проводник достает из кармана гайку и очень точно запускает
ее в затылок Писателю веселый свист обрывается тоненьким взвизгом.
Писатель хватается за голову и приседает на корточки, согнувшись в
три погибели. Проводник останавливается над ним.
- Вот так это и бывает, - говорит он. - Только вот взвизгнуть ты вряд
ли успеешь... В штаны не наложил?
Писатель медленно распрямляется.
- Что это было? - с ужасом спрашивает он, ощупывая затылок.
- Это я хотел тебе показать, как будет, - объясняет проводник, - если
ты так по Зоне ходить будешь! Самоубийца.
- Ладно, ладно, - отвечает Писатель, облизывая губы. - Понял.
Они бредут через свалку. Блестит битое стекло, валяется мятый
электрический чайник, кукла с оторванными ногами, тряпье, россыпи ржавых
консервных банок...
Впереди теперь идет Писатель, лицо у него злое и напряженное, губы
кривятся.
Огромный ров, заполненный вздутой тушей полуспущенного аэростата
воздушного заграждения. Они ступают на прогибающуюся поверхность, медленно
идут, осторожно переставляя ноги, и вдруг Писатель издает странный
каркающий звук и останавливается.
И начинает намокать. Влага проступает от его тела наружу сквозь
одежду, влага струится по его лицу, струйки сбегают со скрюченных пальцев,
волосы облепляют щеки и потом целыми прядями начинают сползать на грудь и
на плечи.
- Спокойно, ребята, - произносит проводник. - Влопались. Ляг! -
кричит он Писателю. - Лечь попробуй! И ты ляг! Профессор! Ложись! Ничего,
ничего, сейчас он ляжет...
Проводник и Профессор ложатся, а Писатель не может. Видно, как его
тело сводит судорога.
А затем все также неожиданно прекращается. Влага высыхает на глазах,
и вот уже Писатель такой же сухой, как прежде, только на плечах и груди
висят, колышась под ветерком, сухие пряди выпавших волос. Обессиленный, он
валится на бок.
Проводник, за ним Профессор поднимаются, осторожно подходят к
Писателю.
- Ничего, ничего, - говорит проводник. - Сейчас он встанет... А
действительно, везучий дьявол... У добрых людей здесь, бывало, глаза
вытекали, а он одними волосьями отделался... Ну, вставай, вставай, нечего
валяться...
Писатель с трудом поднимается, ощупывает голову, рассматривает волосы
на пальцах.
- Пошли, - говорит проводник. - Все равно не сосчитаешь... Профессор,
вперед.
Они вступают под истлевшую от времени маскировочную сетку. Видимо,
когда-то здесь были пулеметные позиции: валяются патронные ящики, вросшие
в землю пулеметы, занесенные песком каски и противогазы.
- Привал, - объявляет проводник.
Все стоят неподвижно. А вокруг тишина, только посвистывает ветер и
шуршит мятая грязная газета, обмотавшаяся вокруг ноги Профессора.
- Погодите, - говорит Писатель. - Ноги что-то... шалят...
- Что это было? - спрашивает Профессор, не оборачиваясь.
Писатель нервно хихикает, проводник говорит:
- Не знаю я... Было и прошло, и слава богу. - И шипит, озираясь: -
Экое дрянное место!
Они расположились в тени маскировочной сетки. Проводник разливает в
протянутые стаканчики спиртное. Все выпивают.
- Как у вас аппетит, Профессор? - спрашивает Писатель, с отвращением
откусывая от крутого яйца.
- Признаться, неважно, - отзывается тот.
- Пива бы сейчас, - вздыхает Писатель. - Холодненького! В глотке
пересохло.
Проводник сейчас же разливает еще по стопке. Профессор осторожно
спрашивает его:
- Долго нам еще?
Проводник молчит, а потом угрюмо отвечает:
- Не знаю.
- А по карте?
- А что по карте? Потом, разве это карта? Масштаба нет. Дикобраз,
правда, за двое суток обернулся, так то Дикобраз.
- Какой Дикобраз? - спрашивает Писатель.
Проводник усмехается, неторопливо закуривает.
- Дикобраз - это, брат, не нам чета. С первых дней начал, меня водил,
когда я подрос. Большой был человек. Ас.
- А почему - был? - спрашивает Писатель. - Он что...
- Во-во. То самое. Уходил вдвоем-втроем, а возвращался один. Вот вам
бы с ним сходить... - Он неприятно смеется, переводя взгляд с Профессора
на Писателя и обратно. - А, впрочем, досюда бы вы и с ним дошли. Ладно! -
Обрывает он себя. - Вы как хотите, а я присплю немного. Да не галдите
здесь... И не вздумайте здесь разгуливать...
Проводник засыпает, положив голову на рюкзак, а Профессор с
Писателем, прислонившись спинами к глиняному откосу, курят и беседуют:
- А что с ним все-таки случилось, с этим асом? - спрашивает Писатель.
- Он единственный, кто до места добрался и вернулся, - отзывается
Профессор. - Вернулся и в два дня разбогател... - Профессор замолкает.
- Ну?
- А потом повесился. Через неделю.
- Почему?
Профессор пожимает плечами.
- Темная история. Он снова собирался туда, вдвоем с... нашим... Наш
пришел к нему в назначенное время, а Дикобраз висит. А на столе - карта и
записка с пожеланием всяческих успехов.
- А может быть, наш-то его и... того?
- Да. Он может, - легко соглашается Профессор.
Некоторое время они молча курят.
- А как вы полагаете, профессор, это самое место действительно
существует? Где сбываются желания...
- Дикобраз разбогател. Он всю жизнь мечтал стать богатым.
- И повесился...
- А вы уверены, что он шел за тем, чтобы разбогатеть? Дикобраз этот?
Он что, говорил кому-нибудь, зачем он ходил в Зону? Просто на самом деле
человек никогда не знает, чего он хочет. Существо сложное. Голова его
хочет одного, спинной мозг - другого, а душа третьего... И никто не
способен в этой каше разобраться. Во всяком случае, здесь речь идет о
сокровенном. Вы понимаете? О сокровенном желании!
- Это верно, - говорит Писатель. - Это очень верно вы говорите.
Давеча вот я сказал, что иду сюда за вдохновением... вранье это. Плевал я
на вдохновение...
Профессор с любопытством смотрит на него.
Писатель помолчав продолжает:
- Хотя, может быть, и в самом деле за вдохновением... Откуда я знаю,
как назвать то, чего я хочу? Это какие-то неуловимые вещи: стоит их
назвать, и их смысл исчезает, тает. Как медуза на солнце. Видели
когда-нибудь?
Профессор опускает глаза и принимается рассматривать свои грязные
обломанные ногти.
- Ну-ну. Кстати, должен вам сказать, что вам... именно вам - вообще
ходить туда противопоказано.
Писатель лицемерно кивает.
- Ну да, ну да... Я, конечно, не ученый... Вот вы - другое дело! Вы в
самом деле ученый? Тогда конечно! Эксперимент, факты... Истина в последней
инстанции. Только, по-моему, фактов не не бывает. Их вообще не бывает, а
уж здесь, в Зоне, и подавно. Здесь все кем-то выдумано, неужели вы не
чувствуете? Все это чья-то идиотская выдумка! Нам всем морочат голову. Кто
- непонятно. Зачем? Тоже непонятно.
- А может быть, все-таки интересно узнать: кто и зачем?
- Да не в этом дело! "Кто и зачем"? Что толку от ваших знаний? Чья
совесть от них сделается чище? Чья совесть от этого заболит? Моя? У меня
нет совести, у меня есть только нервы. Обругает какая-нибудь сволочь -
рана. Другая сволочь похвалит - еще рана... Им ведь все равно, что я пишу!
Они все сжирают! Душу вложишь, сердце свое вложишь - сожрут и душу и
сердце. Мерзость вынешь из души - жрут мерзость... Им все равно, что
жрать. Они все поголовно грамотные, у всех у них сенсорное голодание... И
они все жужжат, жужжат вокруг меня - журналисты, редакторы, критики, бабы
какие-то непрерывные... А потом они хвастаются перед мужьями, что я
соизволил с ними переспать! И все они требуют: давай, давай! И я даю, а
меня уже тошнит, я уже давным-давно перестал быть писателем... Какой из
меня к черту писатель, если я ненавижу писать, если для меня писание - это
мука, постыдное неприятное занятие, что-то вроде болезненного
физиологического отправления...
Он замолкает внезапно и некоторое время лежит с закрытыми глазами.
Лицо его подергивается.
- Я ведь думал раньше, что я им нужен, - продолжает он тихо. - Я
верил, что кто-то становится лучше и честнее от моих книг. Чище, добрее...
Никому я не нужен. У меня один особняк за душой. С баней. Я сдохну, а
через два дня меня забудут и станут жрать кого-нибудь другого. Разве можно
все это так оставить? Я хотел переделать их по своему образу и подобию. А
они переделали меня по своему. Это раньше будущее было только повторение
настоящего, и все перемены маячили где-то за далекими горизонтами. А
теперь нет никакого будущего. Оно слилось с настоящим. А разве они готовы
к этому? Я пытался подготовить их, но они не желают готовиться, им все
равно, они только жрут.
- Темпераментно... - медленно говорит Профессор. - Оч-чень
темпераментно... А ведь вы готовы облагодетельствовать их всех, господин
писатель!
- А ну вас совсем! - не раскрывая глаз, отзывается тот.
- Нет-нет, ведь это очень опасно, вы понимаете? Темпераментный
благодетель!
Писатель рывком садится и в бешенстве глядит на Профессора.
- Что опасного? Что опасного? Я покоя хочу, понимаете? Покоя!
- Понимаю. Но ведь вы не в пустыню удаляетесь сейчас - искать тихой
жизни. Вы идете в Зону! К тому самому месту!
Писатель снова откидывается на спину и закрывает глаза ладонью.
- А, не хочу я с вами спорить! В спорах рождается истина, будь она
проклята!..
Проводник открывает глаза. Некоторое время лежит, прислушиваясь.
Затем бесшумно поднимается, мягко ступая, выходит из тени и
останавливается над спящими Профессором и Писателем. Какое-то время он
внимательно разглядывает их по очереди. Лицо у него сосредоточенное,
взгляд оценивающий. Наконец, покусав нижнюю губу, он негромко командует:
- Подъем!
Узкая расщелина между двумя холмами, наполненная грязной жижей. Они
идут по полусгнившей хлюпающей гати. Над поверхностью болота клубится
отвратительный туман. Проводник идет впереди, Писатель с Профессором
тащатся сзади. Они тяжело дышат, видно, что изрядно устали.
Проводник вдруг останавливается, будто налетев на невидимое
препятствие. Он стоит совершенно неподвижно и осторожно поводит носом из
стороны в сторону.
Писатель останавливается рядом и, опираясь на жердь, еле переводит
дух.
- Ну... что такое еще? - спрашивает он.
- Помолчи... - тихо говорит проводник.
Он делает движение шагнуть, но остается на месте. Запускает руку в
карман, вытаскивает гайку, хочет замахнуться, но не решается. Гайка падает
из его руки. Лицо его бледно до зелени и покрыто потом.
- Н-ну уж нет... - бормочет он.
Растопырив руки, он пятится назад. Потом, не глядя, отбирает у
Писателя жердь и тыкает ею в болото рядом с гатью.
- Так-то оно будет вернее... - сипит он. - А ну, давай за мной...
Он осторожно слезает с гати и сразу проваливается выше колен.
- Это еще зачем? - жалобно и устало спрашивает Писатель.
Проводник не отвечает. Ощупывая перед собой дорогу жердью, он все
круче забирает в сторону от гати.
Они бредут в тумане по пояс в чавкающей жиже, то и дело падая,
погружаясь с головой, отплевываясь и кашляя. Остановиться нельзя, трясина
засасывает.
Вдруг Профессор проваливается по шею, тщетно пытается подняться и
лечь плашмя, но у него ничего не получается.
- Помогите! - из последних сил кричит он.
Проводник оборачивается. Неподдельный ужас изображается на его лице.
- Ты к-куда? - хрипло кричит он и, расплескивая грязь бредет к
Профессору. - Рюкзак! Рюкзак сбрось!
Профессор мотает головой, торчащей над поверхностью жижи.
- Жердь! - сипит он. - Дайте мне жердь!
- Бросай рюкзак, тебе говорят!
- Рюкзак сними, идиот! - визжит Писатель, беспомощно барахтаясь в
грязи.
- Же... - Профессор уходит в болото с головой, снова выныривает и
ревет страшным голосом: - Жердь давай, скотина!
Он пытается схватиться за протянутую жердь, промахивается, потом,
наконец, ощупью находит и вцепляется в нее обеими руками.
С трудом они выкарабкиваются на сухой глинистый склон.
- Ну и утонул бы, как топорик, - ворчит проводник. - И меня бы с
собой утянул. Остался бы писатель один по трясине ползать. Вцепился в
мешок свой!
- Нечего было туда лезть, - огрызнулся Профессор.
- Не твоего ума дело, куда мне лезть...
- Вот и мешок мой - тоже не твоего ума дело!
- Что у вас там - сокровища? - раздраженно прикрикивает Писатель, но
Профессор не обращает на него никакого внимания.
- Это просто уму непостижимо! - говорит он. - Идем по прекрасной
ровной дороге, и вдруг он лезет в эту... выгребную яму!
- Чутье у меня, ты можешь это понять или нет? Чутье!
- Хорошенькое чутье!
- Вот дурак очкастый. - Проводник хлопает себя по коленям, с него
ссыпаются ошметки присохшей грязи.
- Мое зрение - это не ваше дело. И вообще - хватит. Глупо.
- Не глупо. А тебе жердью этой надо бы промеж ушей! Дай сюда бутылк
у... Это надо же - из-за пары грязных подштанников чуть в рай не
отправился.
- Какие подштанники? - спрашивает Писатель.
- Ну что там у него в мешке? Ну, консервы...
- Какие к черту консервы! Не мог я его отцепить, не мог! Я бы
потонул, пока его отцеплял, черт вас всех дери!
- Ладно. Хватит... - Проводник поднимается и, наморщив лоб,
оглядывает местность. - Куда же это нас занесло? Место какое-то
незнакомое... Вот ведь сволочь Дикобраз - ничего у болота не указал, а там
что-то определенно есть... Может быть, конечно, уже потом появилось, после
него...
- Кстати, - подает голос Профессор. - Дикобраз - единственный
человек, который дошел до того места?
- Других не знаю.
- А были такие, которые шли, но не дошли? - спрашивает вдруг
Писатель.
- Были и такие. И я ходил, да не дошел.
- А зачем они шли? - спрашивает Профессор.
- Кто за чем... В основном за деньгами, конечно. Ты думаешь, я не
знаю, зачем ты идешь? Хочешь скажу? В экспедицию тебя не взяли, вот ты и
решил им всем доказать. И правильно! Понимаешь? Свои личные дела
поправить, открытие какое-нибудь сделать, чтобы все ахнули. Вот, мол,
оказывается, профессор-то у нас какой, дать ему Нобелевскую премию!
- Ну, а вы? Вы зачем идете?
Некоторое время проводник неприязненно молчит.
- У меня дела свои... семейные.
- Как у Дикобраза? - тихонько спрашивает Профессор.
Проводник резко поворачивается и смотрит на него, но Профессор лежит
с закрытыми глазами, покойно сложив руки на груди.
- Ты меня с ним не ровняй, - произносит проводник угрожающе. - Ты его
не знал, в глаза не видел, и меня ты не знаешь. Так что нечего нас
ровнять.
- Никто никого не знает, - говорит Профессор, не открывая глаз.
- Да бросьте вы в самом деле! - с раздражением говорит Писатель. -
Никто никого не знает, видите ли! Тоже мне - бином Ньютона! Семейные дела
у него... Проигрался на скачках, дома жрать нечего, работать не хочет,
потому что сроду был люмпеном... А насчет спиртного мы весьма даже
повадливы, и в картишки не прочь... А жена, конечно, лахудра и ведьма,
пилит, деньги, мол, давай... И детей куча, и все бандиты, из участка не
вылезают... Никто никого не знает! Тоже мне - проблема!
На протяжении этой речи проводник наливается кровью, пытается что-то
сказать, прервать, но не может. И только когда Писатель умолкает, он,
наконец, выдавливает из себя:
- С-сам ты... да как ты про меня можешь? Что ты про меня можешь
знать? Писателишка ты задрипанный, шкура продажная... Тебе стены в
сортирах расписывать, дармоед... А дочь у меня - ты знаешь? Что она калека
от рождения - это ты знаешь? Я по Зоне ходил - а она за это
расплачивается! Ребенок, а ее дразнят, потому что она слепая и на костылях
ходит! Все, что из Зоны приносил, на докторов ухлопал, а они уже и не
обещают ничего. Тоже профессора. Вроде вас!.. Э, что с тобой
разговаривать, с заразой!
Он резко поднимается и скрывается за холмом.
- Зря вы так, - говорит Профессор.
- Что - зря? Ну что - зря? Врет же он все. Только что придумал. Я же
его насквозь вижу!
- Нет-нет. Я ведь его давно знаю. Биография у него страшненькая.
Сталкером стал еще мальчишкой, в тюрьме сидел несколько раз, калечился, и
дочка у него на самом деле мутант, "жертва Зоны", как пишут в газетах. Он
несколько лет назад работал у меня в институте лаборантом, так что я...
- Все равно врет. Не в дочке дело. Насчет дочки ему сейчас в первый
раз в жизни в голову пришло. А просто люмпен не любит, когда его называют
люмпеном. Он нуждается в высоком штиле, ему благородство чувств подавай...
Граф, швырнув перчатку, гордо удалился. А домой он вернется с мешком
денег, вот увидите...
- Чувствуется рука мастера. Ладно, не в этом дело.
Пауза. Затем Профессор ухмыляется:
- С добычей вернулся - счастье. Живой вернулся - удача. Патрульная
пуля - везенье. А все остальное - судьба.
- Что это за унылая мудрость?
- Местный фольклор. Вы все время забываете, что мы находимся в Зоне.
В Зоне нельзя делать резких движений и допускать резких высказываний.
- Виноват. Только не люблю я, когда вокруг простых вещей разводят
философические сопли.
- А что вы вообще любите?
- Раньше писать любил, а теперь ничего не люблю. И никого.
- Вам никогда не приходило в голову, что будет, когда в это самое
место, куда мы идем, поверят все? Когда они все сюда кинутся, тысячами,
сотнями тысяч? - вдруг спрашивает Профессор.
- И сейчас многие верят, да как добраться?
- Доберутся, дружок, доберутся. Один из тысячи, а доберется. Добрался
ведь Дикобраз... А Дикобраз еще не самый плохой человек. Бывают люди и
пострашнее. Золото им не нужно, и семейных дел у них никаких нет. Они
будут мир исправлять, голубчик! Весь мир переделывать по своей воле, все
эти несостоявшиеся императоры всея земли, великие инквизиторы, фюреры всех
мастей, благодетели и благоносцы... Думали вы об этом?
- Откровенно говоря, нет, - отвечает Писатель.
- А вы подумайте. Что касается меня, то я склонен верить в страшные
сказки. В добрые - нет, а в страшные - да...
Писатель, кривя рот, пристально разглядывает Профессора.
- Ничегошеньки вы все-таки в людях не понимаете, - говорит он
наконец. - Опять философические сопли. Разумеется, он, может быть, и
придет туда весь мир переделывать, но ведь на самом-то деле на мир ему
наплевать, нужны ему бабы, водка нужна, денег побольше... Ведь у них же
воображения ни черта нет, профессор! Ну, в крайнем случае пожелает он от
всего сердца, чтобы его начальника автомобилем переехало... Поймете вы,
откуда все эти фюреры берутся? Либо его бабы не любят, либо критики не
ценят, либо изо рта у него воняет невозможно... Вы, профессор, сами в этом
убедитесь, когда до места доберетесь... Я ведь вас тоже насквозь вижу. У
вас же на лице написано, что вы-то как раз и замыслили какое-то чудовищное
благодеяние всему человечеству. Другой бы на моем месте испугался. А я -
видите? - спокоен!
- За меня вы спокойны, - говорит Профессор. - Оно и видно. Всех под
свою мерку меряете. Политик, социолог из вас, знаете ли... За меня вы
спокойны. А за себя?
- За себя? Ну, мои дела никого не касаются. Мне на весь ваш мир
наплевать. Меня во всем вашем мире интересует только один человек - вот
этот... - Писатель тычет себя в грудь пальцем. - Стоит чего нибудь этот
человек или нет? Зря он до сих пор небо коптит или все-таки слепил свой
золотой кирпичик...
- Послушайте, - говорит Профессор. - Не надо себя обманывать. То вы
говорите, что идете туда за вдохновением, то за красотой, то за покоем...
- А вот когда я узнаю, что я такое, тогда мне будет и покой, и
вдохновение, и красота...
- А если вы узнаете, что вы - дерьмо? Если узнаете, что не только
своего кирпичика не слепили, но и чужой сожрали? Хорошенький покой!
- А вот это, дорогой Эйнштейн, уже не ваше дело. Занимайтесь,
пожалуйста, своим человечеством, только минус я.
- Да-да, это понятно. Меня ведь беспокоит вот что. Мне кажется, что
на самом деле вам просто хочется, чтобы все от вас отстали и по
возможности - навсегда.
- Золотые слова!
- Но раз все - значит, и я, - говорит Профессор. - Поэтому я и прошу
вас: подумайте все-таки, зачем вы идете. Хорошенько подумайте! Ведь
существуют миллиарды людей, которые совершенно не виноваты в том, что вы -
дерьмо.
Возвращается проводник.
- Хватит валяться, - говорит он. - Пошли...
Они бредут по проселочной дороге, покрытой тончайшей пылью. При
каждом шаге пыль взлетает и некоторое время висит в неподвижном воздухе.
Вдоль дороги тянутся ветхие телеграфные столбы. Очень жарко, впереди над
дорогой висит горячее марево.
Профессор, идущий первым, вдруг останавливается, оборачивается к
своим спутникам и растерянно произносит:
- Там машина какая-то... И двигатель у нее работает...
- Не обращай внимания, - говорит проводник. - Он уже двадцать лет
работает. Лучше под ноги гляди и держись середины...
Они проходят мимо стоящего у обочины совершенно новенького, как с
конвейера, грузовика. Двигатель его работает на холостых оборотах, из
глушителя вырывается и стелется по ветру синеватый дымок. Но колеса его по
ступицы погружены в землю, а сквозь приоткрытую дверцу кабины и сквозь дно
кабины проросло тоненькое деревце.
Когда-то, вероятно в самый день посещения, огромный грузовоз тащил по
этой дороге на специальном прицепе длинную, метрового диаметра трубу для
газопровода. Грузовоз врезался в столб слева, а труба скатилась с прицепа
и легла слегка наискосок, перегородив путь. Вероятно, тогда же сорвались и
упали поперек дороги телеграфные и телефонные столбы. Теперь провода
совершенно обросли какой-то рыжей мочалой. Мочала висит с
...Закладка в соц.сетях
