Жанр: Электронное издание
stoljar
... ним
через стол. Все трое сомкнулись бутоном. Замерли. Поднимая живот, громко
дышал Сигиляр. Борих, как мышь, шуршал головой в своем портфеле. Климов
осторожно ступал на стонущий паркет. Бутон распахнулся. "Ха-ха-ха!" -
вытолкнул из горла Букетов. Словно заколотил три гвоздя. "Ну ты уж это...
Ну ты уж того..." - разгибаясь длинным телом, сказал Печакин. Довольный
Лапиков подмигивал сразу обоими глазами.
- Кгм!.. - сказал Букетов. Как обрезал. Посмотрел на разложенные
бумаги. - Кгм!.. Разве у нас что-то осталось?
- А вот есть еще история, - медным басом сказал Сигиляр.
К нему немедленно повернулись. Борих вынул голову из портфеля.
- Отличная история... Как этот - ну, вы его знаете... Он пошел
туда... Чтобы, значит, отвертеться... Не хотел на себя брать - ну, вы
знаете... И там ему дали по морде... Хы... Да, история... Жуть берет.
Вспомню, расскажу, - пообещал Сигиляр.
Несколько секунд все чего-то ждали. Потом вдруг задвигались.
- Еще одна работа, - деловым тоном сказал Лапиков. Пополз носом по
листу бумаги. - Климов Николай Иванович, год рождения, член Союза с
такого-то, картина размером и весом. Вес не указан. На тему - пейзаж, под
названием - "Река Тихая". Масло. Изготовление - сентябрь этого года.
- Пейзаж - вещь подходящая, - одобрил Сигиляр. Шумно подул, сложив
кольцом красные, словно без кожи, губы.
- А я думал, мы все обсудили, - недовольно сказал Печакин. Вытянулся,
как циркуль, поднял острый подбородок.
- Нет, этот... Климов остался, - глядя в лист, сказал Лапиков.
- Но я определенно думал, что мы все обсудили, - Печакин искривил
лицо.
- Да всего одна картина, - сказал Лапиков, не отрываясь.
- Ну так обсудим завтра, - сказал Печакин.
- Да тут на полчаса, - сказал Лапиков.
- А когда мы закончим? - кисло сказал Печакин. - Я за то, чтобы
обсудить завтра. Валентин Петрович, Валя, как ты считаешь?
Букетов сердито шевельнул бровями:
- Надо развязаться побыстрее.
- Вот и я говорю, - сказал Печакин.
"Я сейчас уйду, - подумал Климов. - Просто встану и уйду. И хлопну
дверью. Они, наверное, даже не заметят. И пусть делают, что хотят. Ну их -
подальше". Он знал, что никуда не уйдет. Боясь выдать себя, зажал руки
коленями, опустил голову. Паркет был малиновый, из квадратных шашечек,
сильно затоптанный. Очень скучный паркет.
- Товарищи, давайте что-нибудь решать, - сказал Букетов. - Обсуждаем
сегодня или переносим на завтра?
Сигиляр перестал дуть, набрал полную грудь воздуха и бухнул, как в
бочку:
- Собрались - обсудим!
- Вениамин Карлович!
- Мне все равно, - вежливо сказал Борих из портфеля.
- Тогда сегодня.
- Ну как хотите, - недовольно сказал Печакин. - Только сегодня я не
могу задерживаться.
- Климов, Климов... - вспоминал Букетов, глядя на Климова. Тот,
ненавидя себя, мелко покивал, выдавил кроличью улыбку: они были знакомы.
Букетов вспомнил и затвердел широким лицом. - А почему посторонние? -
Лапиков сказал ему что-то. - Ну так что, что автор? Есть порядок. -
Лапиков пошептал еще. Ясно послышалось: "Сфорца". - А, ну тогда ладно, -
равнодушно согласился Букетов. - Тогда будем начинать. Поставьте там,
пожалуйста, - протянул руку с квадратными пальцами по направлению к
мольберту. Климов было дернулся, но Лапиков уже откуда-то из узких,
вертикальных, пронумерованных стеллажей достал картину, понес, водрузил
как-то неловко - она вдруг соскочила. Климов зажмурятся, заранее слыша
удар о пол, треск разваливающейся рамы и невыносимый, бороздящий ногтями
по живому сердцу звук перегибающегося полотна.
- Вот она, - сказал Лапиков, отряхиваясь.
Помолчали. Печакин выпятил тонкую губу, смотрел - сквозь. Лапиков,
вернувшись на место, быстро-быстро заполняют лист ровным, убористым
почерком. У Букетова было такое выражение лица, словно он увидел именно
то, что ожидал увидеть.
- Реализм, - выдохнул Сигиляр.
Будто кирпич положил.
Опять помолчали. Из коридора доносились неразборчивые голоса.
- И все-таки лучше перенести на завтра, - сказал Печакин. - Что мы -
в самом деле? Кто нас торопит? Как будто нет времени.
Климов не мог смотреть. Неужели это написал он? Розоватая тень
пленкой легла на картину. Краски потускнели и смешались. Казались
грязными. Словно рисовали половой тряпкой. Мазня какая-то.
- Это что? - спросил Сигиляр, неопределенно потыкав рукой в нижнюю
часть полотна.
- Река, - не отрываясь от бумаг, ответил Лапиков.
- Ага, река, - Сигиляр был удовлетворен. - А вот это?
- Омут, - не глядя, сказал Лапиков.
- Уже понятнее. А тут что - навроде рояля?
- Куст.
- Кругом реализм, - заключил Сигиляр.
Выставил из кресла толстые ноги в широких, мятых штанинах. Съехавшие
носки у него были разноцветные - синий и красный.
- Минуточку внимания, - твердо сказал Букетов и постучал авторучкой о
стол. - Прежде всего надо иметь в виду, что реализм - это правдивое и
объективное отражение действительности специфическими средствами,
присущими тому или иному виду художественного творчества. - Обвел всех
стальным взглядом, особенно задержался на Климове. Встала невозможная
тишина. Борих перестал шуршать в портфеле. "Угум", - независимо подтвердил
Сигиляр. - Мы знаем, - сказал Букетов, - что реализм представляет собой
генеральную тенденцию поступательного развития художественной культуры
человечества. - Еще раз обвел всех неумолимыми глазами. Климов молча
страдал. У Лапикова шевелились губы, он записывал. - Именно в реализме
обнаруживается глубинная сущность искусства как важнейшего способа
духовно-практического освоения действительности.
- Ах, какой домик у Франкаста, - вдруг мечтательно сказал Борих,
потирая белые, сдобные, как у женщины, руки. - Какой домик. Сказочный
домик. Представьте себе - два этажа, с черепичной крышей, знаете - такая
финская крыша, очень симпатичная, черепичка к черепичке. А галерея
деревянная и сплошь отделана витражами. На тему распятия Христа. Между
прочим, Национальный музей хотел их купить - эти витражи, но Франкаст
отказался. - Борих почмокал, не находя слов. - И чудесный сад на три
гектара. Целый парк, а не сад. Как в Версале. Беседки, пруды. Между
прочим, в доме у него неплохой бассейн. И все это буквально рядом с
Парижем. Он отвез меня на машине, меньше часа езды. Я смотрел его серию
"Человек наизнанку", шестьдесят офортов. Завихрения, конечно. Он якобы
отрывает сознание от самого себя и переводит его в мир немыслящей материи.
Такая, знаете, психотехника. Это сейчас модно. Называется -
психологическая компенсация безволия личности. Не наша теория. Я о ней
писал - в прошлом году, в "Искусстве", в пятом номере. Но между прочим, у
него в бассейн подается морская вода. И это, заметьте, под Парижем, можно
сказать, в пригороде.
- Кгм! - сказал Букетов.
Борих закатил голубые глаза: "Ах и ах!" - скрылся в портфеле. Там
зачмокал, зашуршал.
Букетов сказал веско, ставя слова забором:
- Там, где художественное творчество отделяется от реальной
действительности и уходит в эстетический агностицизм или отдается
субъективистскому произволу, там уже нет места реализму.
- Валентин Петрович, я не успеваю, - быстро сказал Лапиков. Ручка его
бежала с сумасшедшей скоростью. "Где?" - спросил Букетов. "Вот тут:
агностицизм". - "...или отдается субъективистскому произволу, - медленно
повторил Букетов, - там нет места реализму".
Он посмотрел на картину. И все тоже посмотрели. Климов плохо
соображал. На картине был вечер. Сумерки. Колыхалась темная трава. Ива,
согнувшись, полоскала в воде длинные упругие листья. Из омута торчала
коряга. Небо было глубокое, с первыми проступающими звездами - отражалось
в реке так, что казалось: течет не вода, а густой воздух - прозрачный,
теплый и очень свежий.
- Где тут агностицизм? - раздавленным голосом спросил он.
Никто не ответил. Словно ничего и не было сказано.
- Бывал я в Париже, - нахмурясь, произнес Сигиляр. - В пятьдесят
восьмом году. С делегацией, то есть... Ну - вы знаете... Там еще этот
был... Не помню, как его... Скандалист... Он потом развелся... Жена его
выгнала...
- Прошу прощения, - торопливым и высоким голосом сказал Печакин. -
Это не имеет никакого отношения к делу.
- А вот верно, вместе с тобой и ездили! - Сигиляр обрадованно поднял
руку, широкую, как лопата. - Ты еще за Колотильдой ухлестывал, а она тебе
по щекам надавала прямо в гостинице... Хы!..
- Позвольте, позвольте! - возмущенно крикнул Печакин. Попытался
встать, застрял под столом неразогнутыми ногами. Букетов и Лапиков враз
посадили его, заговорили с двух сторон - настойчиво. Печакин вырывался, но
не сильно.
- И правильно надавала, - сказал Сигиляр. - Колотильда - баба
самостоятельная. У нее - во! - Он показал, что именно во, отведя руку на
полметра. - Ей здоровый мужик нужен, а не интеграл какой-нибудь!
- Позвольте!
- А что ей в тебе интересного - один позвоночник, - резонно заметил
Сигиляр.
Печакин вырывался уже по-настоящему. Бился, как рыба в сетях:
"Возмутительно!" - "Да будет тебе", - гудел Букетов, давя ему на плечи. "Я
этого так не оставлю!" - "Да ладно". - "Нет, я в правление пойду, сколько
можно позволять!" Лапиков хватал его за руки: "Ну успокойся, ну подумаешь:
ерунда". - "Я в суд подам за клевету!" - "Ну все уже, все, - говорил
Лапиков - ну закончили. Валентин Петрович, скажи ему..."
- Кгм!.. Предоставляю слово.
Лапиков встал.
- У меня есть мнение, - сказал он. Покосился на Печакина, тот шипел,
остывая. - У меня мнение. Нам показывают картину. Художник Климов. На
картине нарисована река и деревья. Природа, значит. А вес не проставлен.
Ведь сколько можно говорить, товарищи! Ведь уже тысячу раз говорили, что
нужно проставлять вес. А все равно не проставляют. Вот художник Климов,
который автор, он с какого года рождения? Не мальчик уже - пора бы понять.
А если мы будем складировать? Или, скажем, погрузка. И в транспортных
накладных надо указывать. Я это который год говорю, а толку никакого. Пора
бы. И к тому же - член Союза. Должен соблюдать.
Лапиков сел.
- Совершенно согласен, - строго сказал Букетов. - Факт вопиющий. Как
полагают члены Комиссии?
- Париж... - задумчивым басом сказал Сигиляр. - Один только раз и
пустили... Да... Видел там Пикассо... Пабло, то есть... Ну - вы знаете...
Ничего - хилый мужичок, а вот - художник... - Он окончательно задумался,
так что пропали звериные глаза, надул щеки, почесал ступенчатый
подбородок.
У Климова кружилась голова. Назойливо звенело в ушах. Что происходит?
Голоса звучали, как сквозь вату. "Оскорбление", - говорил Печакин. "Да
успокойся ты", - просил его Лапиков. "Я все равно этого не оставлю". - "Да
ерунда". - "И вообще я опаздываю". - "Подожди, сейчас заканчиваем". - "Не
могу я ждать, у меня встреча с Мясоедовым". - "С каким Мясоедовым, с тем
самым?" - "Ну, я не знаю, - вмиг погасшим голосом сказал Печакин. - У меня
просто дела". - "Нет, уж ты, Костя, не темни, разве он приехал?" - "Ну,
наверное... - промямлил Печакин. - Я толком не знаю". Букетов повернулся
всем телом: "Приехал Мясоедов?" - "Вот Костя говорит, что приехал". - "Я
ничего не говорю..." - "У тебя же с ним встреча". - "Не то, чтобы
встреча..." - "Так приехал он или нет?" - сказал Букетов. Лапиков согнулся
под его взглядом: "Ничего не известно". - "Хорошее дело, - сказал Букетов,
- приехал Мясоедов, а тебе ничего не известно". - "В секретариате можно
выяснить". - "Почему же ты не выяснил?" - "Его ожидали в будущем месяце".
- "Так сходи и выясни. Хорошее дело: приехал Мясоедов, а мы сидим тут и
непонятно чем занимаемся".
Ступая, будто в трясину, Лапиков пошел к дверям. Прикрыл беззвучно.
Букетов поднялся.
- Будут еще какие-нибудь мнения?
В тишине скрипнуло кресло.
- Вениамин Карлович!
- Мне все равно, - сказал Борих из портфеля.
- Кгм!
- У Репина вот - бурлаки, - напряженно подумав, сказал Сигиляр. - Они
идут по реке. По Волге, то есть. И тащут баржу. То есть, на себе тащут. -
Он тяжело вздохнул. - Кругом реализм.
- Это существенно, - сказал Букетов. - Репин - величайший художник. И
мы будем постоянно черпать из его творческого наследия.
- Именно, - ерзая, сказал Печакин.
Букетов неторопливо посмотрел на часы.
- Что же, на мой взгляд, обсуждение прошло очень интересно. Возникла
острая и принципиальная дискуссия, выявились различные точки зрения...
Кгм!.. Но, к сожалению, представленная нам работа товарища Климова
выполнена пока еще на недостаточно высоком художественном уровне. Автору
был сделан ряд серьезных замечаний. Я думаю, он их учтет. - При этом
Букетов посмотрел не на Климова, а в окно. - В заключение я хочу особенно
подчеркнуть, что не всякое изображение внешних фактов может быть признано
реализмом. Эмпирическая достоверность художественного образа приобретает
ценность лишь в единстве с правдивым отражением социальной
действительности.
Теперь он посмотрел на Климова.
- Так?
- Нет, - сказал Климов.
- Вот и хорошо, - сказал Букетов. - Тогда давайте решать. Вероятно,
мнения у членов Комиссии в какой-то мере совпадают.
Сфорца был не виноват. Он этого не хотел. Он даже не знал об этом. Он
никогда не ходит на Комиссию. Он и в этот раз не пришел. Они специально не
сообщали ему. Они же его боятся. Он говорит то, что думает. Он сказал про
Букетова, что тот не художник, а штукатур. И теперь Букетов его ненавидит.
Печакин тоже ненавидит его. На всякий случай. Десять лет назад, когда
Сфорца был еще никто, Борих назвал его убогим подражателем схоластическому
западному модерну. И до сих пор не может простить ему этой своей ошибки.
Они выжгли все вокруг него. Они никого к нему не подпускают. Чтобы были
только они. Сфорца - и рядом они. Ты же ничего не знаешь. Зачем ты сунулся
на эту Комиссию? Букетов представил новую работу. Работа дрянь, но он
председатель Комиссии. И Сигиляр представил новую работу. Что-то о
хлеборобах. Счастливые лица на фоне изобильных хлебов. Вечная тема.
Неужели ты думаешь, что Сигиляр отклонит свою картину и возьмет твою. Так
же никто не делает: пришел с улицы - подал. Нельзя быть таким наивным. Все
было решено еще год назад. Борих уже написал три статьи о будущей
экспозиции. Он всегда пишет заранее. И не смей думать, что это Сфорца. Я
вижу, что ты - думаешь. Не смей! Он тут ни при чем. Я тебе запрещаю!
Она сказала:
- Ты его совсем не знаешь. Зачем ты говоришь, если не знаешь? Почему
вы все судите, ничего не зная о нем?
Сигарета догорела до фильтра. Она ее бросила. За соседним столиком
оглянулись.
- Очень громко, - сказал Климов.
Она нагнулась вперед. Кулон в виде паука, охватившего серебряными
лапами темно-кровавый рубин, звякнул о чашку.
- Я бы кричала. Если бы хоть кто-нибудь услышал.
Чиркнула спичкой. Спичка сломалась. Климов с усилием вытащил коробок
из ее побелевших пальцев. Зажег. Она прикурила так, что пламя ушло внутрь
сигареты. Проглотила дым.
- А ты по-прежнему не куришь?
- Нет.
- Бережешься?
Тон был неприятный.
- Берегусь, - сказал Климов.
- Молодец, будешь жить долго.
- Художник обязан жить долго, чтобы успеть сделать все, что он хочет
сделать.
Она прищурилась, пробуя сказанное на язык.
- Придумал, конечно, не сам?
- Конечно.
- Все так же надеешься на признание к концу жизни.
Климов пожал плечами.
- Напрасно надеешься, - сказала она. - В тебе нет искры. Я ведь в
этом понимаю.
- Искры?
Она неопределенно повела узкой рукой.
- Ну - такого... От чего начинается пожар. И головы идут кругом.
Словами не объяснишь. Это либо есть, либо нет.
- А если я сейчас уйду? - помолчав, сказал Климов.
- Не уйдешь. Лучше принеси еще кофе.
- Это - шестой...
- Неси-неси. Я не собираюсь жить долго.
Очередь была два человека. Продавщица поглядывала на него с
любопытством: они сидели больше часа. Климов хотел есть: он не завтракал.
В морозной витрине лежали бутерброды с твердым сыром и ядовитый сиреневый
винегрет. За прилавком, на дырчатом подогреваемом подносе горой были
навалены сардельки. От них поднимался пар. Пахло крахмалом. Как в
прачечной. Решиться было трудно. Климов взял два кофе и, поколебавшись,
шоколад.
Она курила, выпуская в потолок струю дыма. Сразу же обхватила чашку
просвечивающими пальцами: холодно, - поправила пальто на острых, зябких
плечах. Отодвинула шоколад.
- Не ем сладкого. Ты же знаешь.
- Я себе, - сказал Климов.
Разгрыз коричневую каменную плитку. Шоколад был горький.
Кафе находилось в подвале. Немытое окно, забранное толстой решеткой,
едва высовывалось из тротуара. За треснувшим стеклом безостановочно ходили
ноги - в ботинках и в сапогах, потом опять в ботинках и опять в сапогах.
Казалось, что людей нет: бесчисленные ноги - от ступней до колен - как
заведенные, самостоятельно разгуливают по городу.
- Эту экспозицию повезут в Англию, - сказала она. - По культурному
обмену. Я скажу Сфорца. Он позвонит в Комиссию, и тебя возьмут. Они
побоятся с ним ссориться.
У Климова плеснулся кофе.
- С ума сошла, - сказал он.
Она беспощадно улыбнулась.
- Ничего, время от времени их следует ставить на место. Пусть помнят:
без Сфорца они ничто.
Климов выпрямился.
- Мне с барского плеча не надо.
- От него не примешь?
- Нет.
- Гордость - оружие нищих, - процитировала она. - Денег ты тоже не
взял.
С откровенной насмешкой оглядела его сильно потертое пальто. Верхняя
пуговица болталась, грозя отлететь. На рукавах просвечивали белые,
разлезающиеся нитки.
- Ты видела мою "Реку"? - резко спросил Климов.
- Ты так и не женился? - сказала она. - Тебе надо жениться. Все будет
иначе.
- Ты обязана ее посмотреть.
- И еще тебе надо устроиться на нормальную работу. Например,
оформителем. Хочешь, я найду? Твердый заработок и все прочее...
- Не лезь в мои дела, - с тихим бешенством сказал Климов. - Я тебя
прошу - раз и навсегда.
Она покивала - ладно.
Да, она, конечно, видела картину. Это хорошая картина. Может быть,
действительно лучшая у него. Нет, она ничего не забыла. Дом был старый.
Бревна в три обхвата: в дождь они пахли гниющим деревом. И крыша -
латаная-перелатанная. Там не было электричества. Оказывается, еще
сохранились такие места, где нет электричества. Хотя - сама хозяйка не
хотела. Да, она помнит хозяйку - такая смешная старушка, перевязанная
платком. Девяносто лет. Ей предлагали провести электричество, а она
отказалась. Хотела, чтобы все было, как прежде. Многие не хотят перемен. Я
тоже не хочу перемен. И умывальник был во дворе. Бр-р-р... Выбегали к нему
утром, в рассветный холод. Хозяйка сама носила воду - за километр. В
девяносто лет таскала полные ведра. А вода была невкусная - очень пресная,
отдающая железом. От нее скрипели волосы. Темнело рано, и вечерами сидели
при керосиновой лампе. В наше-то время. Где она только доставала керосин.
Сначала нравилось - этакая таинственность, полумрак, погружение в прошлое.
Но как надоело потом. Безумно надоело. Этот тусклый и вечно колеблющийся
свет. Нельзя пройти по комнате - длинные тени начинают плясать по стенам:
стекло в лампе разбито. Невыносимо раздражало. Невозможно читать, даже
смотреть трудно - болят глаза. Удивительно, как это писали при свечах.
Река была рядом, через луг. Напрасно он поменял название. Соня - гораздо
лучше. Конечно, не в смысле женского имени, а - сонная, ленивая. Она еле
текла. Омуты были подернуты ряской. Но вода не коричневая, как в болоте, а
прозрачная до самого дна. И дно чистое, песчаное. Из омута действительно
торчала коряга, черная и скрюченная, будто рука водяного. Может быть,
здесь и водились водяные, могли же они где-то сохраниться. Почему бы не
здесь? Место подходящее. За день вода прогревалась и вечером была как
парное молоко. Но прозрачная. В самом деле похоже на густой воздух. Не
хотелось вылезать. Она сказала: "Только не надо подробностей. Я тебя очень
прошу - без подробностей". Да, она помнит. Была ночь, и звезды, как сливы,
сияли в воде. И плавала луна - в черноте, под самой ивой. Будто неведомая
рыба. А на лугу колыхала серебряными метелками сухая, высокая трава. И был
от нее сладкий запах. И одурение. И если лечь на спину, то небо казалось
звездной рекой, текущей в темных, загадочных, древних, травяных берегах.
Жалобно и протяжно кричала какая-то птица, и от крика веяло ночным
одиночеством. И по верху трав полз слабый ветер, и шелест его был как
заклинание на священном, жестоком, давно умершем языке.
Она допила кофе, посмотрела на донышко. Подпала на Климова ясные
глаза.
- Этого никто не поймет. Только ты и я. Больше никто.
- И пусть, - сказал Климов.
- Ты же не можешь писать для меня одной, - сказала она.
- Могу.
Он знал, что - может. И она знала. Поставила вдруг задребезжавшую
чашку:
- Не бойся. Это не больно.
- Иди ты к черту, - сказал Климов.
- Честное слово. Ты даже ничего не почувствуешь. Я пробовала. Я сразу
отдала ему все, что умела. Это вроде гипноза. И никаких последствий.
Все-таки Сфорца - врач.
- Врач?
- А ты не знал? Он психиатр в прошлом. Отличный психиатр. Не бойся.
Будет просто легкий обморок. Потеряешь сознание минуты на три, на четыре -
всего один сеанс.
- А потом я повешусь, или сойду с ума, или стану инженером.
Она очень аккуратно погасила сигарету, посмотрела в окно на
безостановочно ходящие ноги.
- Ну и подумаешь. Из тебя получится неплохой инженер.
В самом деле. Что тебе терять? Ты не художник. Ты, наверное, сам это
знаешь. Сфорца и не покупает художников. Зачем ему чужое мироощущение? Он
покупает только ремесло. Технические навыки. Ты умеешь делать небо. И
ничего больше. Ладно. Он покупает твое небо. Вольпер делал хороший штрих и
не чувствовал цвета. Ладно. Он купил его штрих. Посмотри, что из этого
стало: он написал "Бурю". Я отдам вас всех за один мазок на этой картине.
Он не крадет. И не пользуется чужим. У него просто нет времени. Он поздно
начал. Ему бы начать на десять лет раньше. Он работал врачом. Он был
изумительным врачом. К нему записывались за год. Ему платили любые деньги.
Потому что он вытягивал самые безнадежные случаи: полных идиотов - из
мрака, из хаоса, из ниоткуда. У него был метод. Совершенно неожиданный.
Никто даже не подозревал, что можно подойти с этой стороны, а он подошел.
У него десятки статей. Он мог защитить докторскую - по совокупности. Ему
давали клинику. Ты не смотри: он старый. Он просто молодо выглядит. Когда
он пришел к Ялецкому, ему было уже тридцать семь. Он следит за собой.
Потому что художник должен жить долго. Чтобы успеть. Ты прав. Вернее, не
ты, а тот, кто сказал. Ведь какая мука - не успеть. Знать, что - можешь, и
упасть с разорванным сердцем за какие-то метры до финишной ленточки. Он
всю жизнь хотел писать. У него были способности. Так сложилось, что он
пошел в медицину. И завязалось тугим узлом - намертво. Потому что там -
люди. И они должны жить. Он не мог уйти. Кем это нужно быть, чтобы взять и
уйти от больных, которые даже не понимают, что они больные - чувствуют мир
по кусочкам, цепенеют в ужасе, если раздастся громкий звук, или по-детски
восторгаются при виде горящей спички. Когда он, наконец, вырвался, ему
было тридцать девять. Ты этого не поймешь - в тридцать девять лет начать
жизнь с нуля. Гоген стал писать в тридцать пять. И успел. Хотя мы не
знаем. Может быть, как раз не успел. Не сказал главного. И, погибая на
крохотном острове, посреди океана, под яркими южными звездами, в смертной
тоске, галлюцинируя, видел это несказанное - единственный из всех людей на
Земле знал, что уносит с собою целый мир, который уже никто не увидит
никогда больше.
Она взяла Климова за руку. Сильно сжала. Заглянула в глаза.
- Я прошу тебя. Отдай ему небо. Я тебя никогда ни о чем не просила.
Сколько тебе нужно? Скажи любую цену. Деньги не имеют значения, только -
время. Он к ним равнодушен. Он все оставил семье. Он два года работал
дворником и жил в тесной комнатушке. В закутке. В четыре утра он
поднимался и сгребал снег с тротуаров, а потом писал до полуночи.
Окоченевшими пальцами. У него суставы распухали. Ему до сих пор больно
сгибать. Но через два года он понял, что не успеет. Постановка техники
съест у него десять лет. А у него не было десяти лет. И он не хотел
тратить целый год, чтобы овладеть каким-то штрихом. Он хотел получить его
сразу, за полчаса. Потому что не штрих определяет. И не твое небо. Главное
- что сказать. Он покупает у вас, потому что вам сказать нечего. Ну как бы
у ребенка отбирают счетную машинку: ребенок сломает и бросит, а взрослому
пригодится. Ведь все равно пропадет. Что ты сделал за три года, как мы
расстались? Две картины? Вы растрясете, размельчите, разболтаете. Боже
мой, сколько вы болтаете! Что-то ненормальное. Лавины, водопады болтовни!
Не его вина, если потом вешаются или уезжают. Его не касается. Он изгоняет
посредственность. Всех тех, кто умеет только болтать. Потому что жить
невозможно - сколько посредственности. Стоит у горла, как мыльная пена.
Кричит - требует признания, места и своей доли восторга. Он не может
уничтожить Букетова. Ему не по зубам. Но он хочет, чтобы не выросли еще
десятки таких же. Он жесток. А кто не жесток? Это справедливая жестокость.
Делай или уходи. Другого нет. - Она сказала умоляюще: - Отдай ему небо. Я
тебя прошу. Он же с ума сойдет. Он уж
...Поділитися у соцмережах
