Жанр: Электронное издание
SKAFANDR
...на что я мог рассчитывать, уравнивая давления). Я надеялся
дать ей шок одной четвертой заряда кислородно-гелиевой смеси - она
дольше продержится и будет иметь больший охлаждающий эффект.
Типичное прожектерство странствующего рыцаря,- подумал я; и даже
двух секунд не потратил на то, чтобы от него отказаться. Но я никак не
мог снять тот баллон со спины!
Может быть, это удалось бы мне, не переделай я заплечную снасть
под свои нестандартные баллоны. Инструкция гласит: "Протяните руку за
плечо, закройте стопорные клапаны баллона и шлема, отсоедините
зажим..." На моем мешке не было зажимов, я заменил их лямками. Но я и
сейчас не думаю, что человек, одетый в гермоскафандр, может сунуть
руку за плечо и толково ею действовать. Сдается мне, что инструкцию
писал кабинетный работник. Может, ему доводилось видеть, как кто-то
делал это в благоприятных условиях. Может, он и сам это делал, но
тогда он должен быть каким-то чудом-юдом, у которого оба плеча
вывернуты. И я готов прозакладывать полный баллон кислорода, что
монтажники на космической станции No 2 помогали друг другу управляться
с баллонами, точно так же, как мы с Крошкой, либо заходили в шлюз и
снимали скафандр.
Если только доживу, я все это изменю. Все, что нужно делать
человеку в скафандре, должно быть предусмотрено так, чтобы ему не
приходилось лезть за спину - все клапаны, зажимы и прочее должны
располагаться спереди. Мы же устроены не так, как Черволицый с его
тремя глазами и руками, гнущимися как угодно. Мы можем работать только
глядя перед собой, а в космическом скафандре это справедливо втройне.
И обязательно нужно, просто необходимо оконце под подбородком,
чтобы видеть, что делаешь! Многие вещи прекрасно выглядят на бумаге,
но на практике!..
Однако я вовсе не тратил время на бесполезные стенания. У меня
под руками была одна восьмая заряда кислорода, и я схватился за этот
баллон.
Моя несчастная, неоднократно использованная лента представляла
собой жалкое зрелище. С бинтом я и возиться не стал, дай бог, чтобы
лента держала. Обращался я с ней так осторожно, как будто она была из
золота, пытаясь замотать ее потуже и оставив конец, чтобы перекрыть
полностью выхлопной клапан, если скафандр Крошки начнет сдавать. Когда
я кончил работать, пальцы у меня тряслись.
Крошка уже не могла помочь мне закрыть клапан. Я просто сжал стык
одной рукой, другой открыл ее пустой баллон, быстро повернулся и
открыл баллон с кислородом, потом перехватил руку, зажал клапан
баллона Крошки и стал следить за датчиками.
Две стрелки пошли навстречу друг другу. Когда они замедлили
движение, я начал закрывать ее баллон, и в это время мой схваченный
лентой стык сорвался.
Клапан я успел закрыть так быстро, что много газа из ее баллона
не ушло. Но ушло все, что было в подающем баллоне. Я не стал тратить
время на переживания, оторвал кусок ленты, проверил чистоту
соединительного штыря, подсоединил слегка заряженный баллон обратно к
скафандру Крошки и открыл стопорные клапаны.
- Крошка! Крошка! Ты слышишь меня? Очнись! Очнись! Материня,
заставьте же ее очнуться!
Материня запела.
- Крошка!
- Да, Кип?
- Очнись! Вставай! Голубушка, душечка, пожалуйста, вставай.
- Помоги мне снять шлем... я не могу дышать.
- Нет, можешь. Нажми подбородком клапан, ты сразу почувствуешь!
Свежий воздух!
Она вяло пыталась нажать клапан. Перекрывая его с помощью
наружного, я пустил ей в шлем быструю сильную струю воздуха.
- О-о-о-х!
- Вот, видишь? У тебя есть воздух, много воздуха! А теперь
вставай.
- Ради бога, дай ты мне спокойно полежать.
- Черта с два! Ты противная, пакостная, избалованная маленькая
дрянь, если ты не встанешь, никто никогда не будет тебя любить! И
Материня тебя любить не будет. Да скажите же ей, Материня!
- Вставай, доченька!
Крошка пыталась встать изо всех сил. Я помог ей - главное, что
она пыталась! Дрожа, она приникла ко мне, и я удержал ее от падения.
- Материня! - позвала она слабым голоском.- Я встала. Вы... вы
все еще любите меня?
- Да, милая.
- У меня... кружится.. голова... я... наверное... не смогу...
идти.
- Тебе не надо идти, маленькая,- сказал я ласково и взял ее на
руки.- Больше не надо.
Она совсем ничего не весила.
Тропа исчезла, когда мы вышли из холмов, но следы краулера ясно
отпечатались в пыли и вели на запад. Я сократил поступление воздуха
так, что стрелка индикатора цвета крови повисла на самом краю отметки
"опасность". Я держал ее там, нажимая подбородком на клапан только
тогда, когда она начинала наползать на эту отметку. Я решил, что
конструктор должен был оставить какой-то запас прочности, как бывает
со счетчиками бензина в автомобилях. Крошке я велел не спускать глаз с
ее индикатора и держать его в таком же положении. Она обещала
слушаться, но я все время напоминал ей об этом, прижимаясь к ее шлему,
чтобы мы могли разговаривать.
Я считал шаги и через каждые полмили просил Крошку вызывать
станцию. Она была за горизонтом, но, может быть, их антенна достаточно
высока, чтобы засечь нас.
Материня тоже говорила с ней, говорила все, что угодно, лишь бы
не дать ей потерять сознание. Это помогло экономить силы и мне.
Несколько позже я заметил, что стрелка моего индикатора снова
зашла за красное. Я нажал на клапан и подождал. Безрезультатно. Я
снова нажал на него, и стрелка медленно поползла в сторону белой
отметки.
- Как у тебя с воздухом. Крошка?
- Все нормально. Кип, все нормально.
Оскар орал на меня. Я моргнул и заметил, что моя тень исчезла.
Раньше она простиралась вперед и под углом ложилась на следы. Следы
все еще были на месте, но тени я больше не видел. Это разозлило меня,
так что я обернулся и поискал ее взглядом. Она очутилась позади меня.
В прятки вздумала играть, тварь проклятая!
"Так-то лучше",- сказал Оскар.
- Жарко здесь, Оскар.
"Думаешь, там прохладнее? Следи за тенью, приятель, и не спускай
глаз со следов".
- Ладно, ладно, только отстань.
Я твердо решил, что больше не позволю тени исчезнуть. Я ей
покажу, как со мной в прятки играть!
- Воздуха здесь чертовски мало, Оскар.
"Дыши слабее, дружище. Справимся".
- Да я уже своими носками дышу.
"Ну, так дыши рубашкой".
- Никак над нами корабль пролетел?
"Мне почем знать? Окуляры ведь у тебя".
- Не выпендривайся, не до шуток мне сейчас.
Я сидел на земле, держа на коленях Крошку, а Оскар крыл меня,
почем зря, и Материня тоже:
"Вставай, вставай, ты, обезьяна чертова! Вставай и борись!"
- Встань, Кип, голубчик! Ведь осталось совсем немного.
- Дайте отдышаться.
"Ну, черт с тобой. Вызывай станцию".
- Крошка, вызови станцию,- сказал я.
Она не отвечала. Это так напугало меня, что я пришел в чувство.
- Станция Томба, станция Томба, отвечайте! - Я встал на колени,
затем поднялся на ноги.- Станция Томба, вы слышите меня? Помогите!
Помогите!
- Слышу вас,- ответил чей-то голос.
- Помогите! Mayday! Умирает маленькая девочка! Помогите!
Неожиданно она выросла прямо перед моими глазами - огромные
сверкающие купола, высокие башни, радиотелескопы. Шатаясь, я побрел к
ней.
Раскрылся гигантский люк, и из него навстречу мне выполз
краулер. Голос в моих наушниках сказал:
- Мы идем. Стойте на месте. Передачу кончаю.
Краулер остановился подле меня. Из него вылез человек и
склонился своим шлемом к моему.
- Помогите мне затащить ее вовнутрь,- выдавил я и услышал в
ответ:
- Задал ты мне хлопот, кореш. А я терпеть не могу людей, которые
задают мне хлопоты.
За его спиной стоял еще один, потолще. Человек поменьше поднял
какой-то прибор, похожий на фотоаппарат, и навел его на меня. Больше я
ничего не помнил.
Не знаю даже, доставили ли они нас обратно краулером, или
Черволицый прислал корабль. Я проснулся от того. что меня били по
щекам; я понял, что лежу в каком-то помещении. Бил меня Тощий - тот
самый человек, которого Толстяк звал "Тимом". Я попытался дать ему
сдачи, но не смог и с места сдвинуться - на мне было что-то вроде
смирительной рубашки, которая спеленала меня как мумию. Я завопил.
Тощий сгреб меня за волосы и задрал мне голову, стараясь
впихнуть в рот большую капсулу. Я попытался укусить его.
Он ударил меня еще сильнее, чем раньше, и снова поднес капсулу к
моим губам. Выражение его лица не изменилось - оно оставалось таким же
гадким, как и всегда.
- Глотай, парень, глотай,- услышал я и отвел взгляд. С другой
стороны стоял Толстяк.
- Лучше проглоти,- посоветовал он,- тебе предстоят пять паршивых
дней.
Я проглотил капсулу. Не потому, что оценил совет, а потому, что
одна рука зажала мне нос, а другая впихнула ее в рот, когда я глотнул
им воздуха. Чтобы запить капсулу, Толстяк предложил чашку воды, от
которой я не отказался - вода пришлась в самый раз.
Тощий всадил мне в плечо шприц такой толщины, что им можно было
усыпить лошадь. Я объяснил ему, что я о нем думаю, употребляя при этом
выражения, обычно не входящие в мой лексикон. Тощий, должно быть, на
секунду оглох, а Толстяк только хмыкнул. Я снова перевел взгляд на
него.
- И ты тоже,- добавил я слабо.
Толстяк укоризненно щелкнул языком.
- Сказал бы спасибо, что жизнь тебе спасли,- заявил он.- Хотя,
конечно, и не по своему желанию. Кому нужна такая жалкая парочка. Но
он велел.
- Заткнись,- сказал Тощий.- Привяжи ему голову.
- Да черт с ним, пусть ломает шею. Давай лучше о себе
позаботимся. Он ждать не станет.- Но, тем не менее, Толстяк
повиновался.
Тощий поглядел на часы.
- Четыре минуты.
Толстяк торопливо затянул ремень вокруг моего лба, затем они оба
быстро проглотили по капсуле и сделали друг другу уколы. Я тщательно,
как мог, следил за ними.
Ясно - я снова на борту корабля. То же свечение потолка, те же
стены. Они поместили меня в свою каюту - по стенам располагались их
койки, а меня привязали к мягкому диванчику посредине.
Они торопливо забрались на койки и начали влезать в
коконообразные оболочки, похожие на спальные мешки.
- Эй вы! Что вы сделали с Крошкой?
- Слышал, а, Тим? Хороший вопрос,- фыркнул Толстяк.
- Заткнись.
- Ах ты...- я уж собрался подробно высказать все, что я думаю о
Толстяке, но голова моя пошла кругом, а язык одеревенел. Я и слова не
мог больше вымолвить. Внезапно навалилась страшная тяжесть, и диванчик
подо мной превратился в кусок скалы.
Очень долго я был в каком-то тумане - и не спал, и не
бодрствовал. Сначала я вообще ничего не чувствовал, кроме ужасной
тяжести, а потом стало так невыносимо больно, что захотелось вопить.
Постепенно ушла и боль, и я вообще больше ничего не чувствовал,
даже собственного тела. Потом начались кошмары - будто я превратился в
персонаж дешевого комикса из тех, против которых принимают резолюции
протеста на всех собраниях Ассоциации родителей и учителей, и
"отрицательные" опережают меня на каждом шагу, как я ни старайся.
В моменты просветления я начинал понимать, что корабль несется
куда-то с огромной скоростью и невероятными ускорениями. Тогда я
торжественно приходил к заключению, что полпути уже позади и пытался
вычислить, сколько будет помножить вечность на два. В ответе все время
получалось восемьдесят пять центов плюс торговый налог; на кассовом
счетчике вылетали слова "нет продажи", и я начинал все заново.
Толстяк развязывал ремень на моей голове. Ремень так впился в
лоб, что отодрался с куском кожи.
- Вставай веселей, приятель. Не трать времени.
Сил у меня хватило лишь на стон. Тощий продолжал снимать с меня
ремни. Ноги мои обмякли и их пронзила боль.
- Вставай, говорят тебе!
Я попытался встать, но ничего не вышло.
Тощий вцепился мне в ногу и принялся ее массировать.
Я завопил.
- А ну, дай-ка мне,- сказал Толстяк.- Я ведь бывший тренер.
Толстяк, действительно, кое-что умел. Я вскрикнул, когда его
большие пальцы впились мне в ляжки, и он остановился.
- Что, слишком сильно?
Я даже не мог ответить. Он продолжал массаж и сказал почти
дружеским тоном:
- Да, пять дней при восьми "g" - не увеселительная прогулка. Но
ничего, оправишься. Тим, давай шприц.
Тощий всадил мне шприц в левое бедро. Укола я почти не
почувствовал. Толстяк рывком заставил меня сесть и сунул в руку чашку.
Я думал, что в ней вода, но там оказалось совсем другое; я задохнулся
и все расплескал. Толстяк подумал, потом налил еще.
- Пей.
Я выпил.
- А теперь вставай. Каникулы окончились.
Пол подо мной заходил ходуном, и мне пришлось вцепиться в
Толстяка, чтобы удержаться на ногах.
- Где мы? - спросил я хрипло.
Толстяк усмехнулся, как будто готовился угостить меня
первосортной шуткой.
- На Плутоне, естественно. Чудесные места! Летний курорт, да и
только.
- Заткнись. Заставь его идти.
- Шевелись, парень. Не заставляй его ждать.
Плутон! Нет, невозможно! Никто ведь не забирался еще так далеко!
Да что там Плутон, никто еще и на спутники Юпитера летать не пытался.
А Плутон настолько дальше их...
Нет, голова у меня совсем не работала. Только что пережитые
события задали мне такую встряску, что я уже не мог верить даже
очевидному.
Но Плутон!!!
Времени на изумление мне не дали, пришлось быстро облачаться в
скафандр. Я так был рад снова увидеть Оскара, что забыл о всем
остальном.
- Одевайся, живо,- рявкнул Толстяк.
- Хорошо, хорошо,- ответил я почти радостно и осекся.- Слушай, но
ведь у меня весь воздух вышел.
- Разуй глаза,- последовал ответ.
Я присмотрелся и увидел в заплечном мешке заряженные баллоны.
Смесь гелия с кислородом.
- Хотя, надо сказать,- продолжал Толстяк,- не прикажи он, я бы
тебе дал понюхать кое-что другое. Ты ведь у нас увел два баллона,
молоток, да еще моток веревки, который на Земле обошелся в четыре
девяносто пять. Когда-нибудь,- заявил он без всякого оживления,- я
тебе за это шкуру спущу.
- Заткнись,- сказал Тощий.- Пошли.
Я влез в Оскара, подключил индикатор цвета крови и застегнул
перчатки. Потом натянул шлем и сразу почувствовал себя намного лучше
лишь оттого, что был в скафандре.
- Порядок?
"Порядок",- согласился Оскар.
- Далеко мы забрались от дома.
"Но зато у нас есть воздух! Выше голову, дружище!"
Все функционировало нормально. Нож с пояса, разумеется, исчез,
исчезли и молоток с веревкой. Но это мелочи, главное, что не нарушена
герметичность.
Тощий шел впереди меня. Толстяк - сзади. В коридоре мы миновали
Черволицего - того ли, другого ли,- но хоть меня и передернуло, вокруг
меня был Оскар и мне казалось, что Черволицему меня не достать. Еще
кто-то присоединился к нам во входном шлюзе, и я не сразу понял, что
это Черволицый, одетый в скафандр. Он походил в нем на засохшее дерево
с голыми ветвями и тяжелыми корнями; однако скафандр имел превосходный
"шлем" - стекловидного материала гладкий купол. Похож на одностороннее
стекло, потому что внутри под ним ничего не видно. В этом наряде
Черволицый выглядел скорее смешно, чем страшно. Но я все равно
старался держаться от него по возможности подальше.
Давление спадало, и я старательно расходовал воздух, чтобы не
раздулся скафандр. Это напомнило мне о том, что интересовало меня
больше всего: где Крошка и Материня? Я включил радио и сказал:
- Проверка связи. Альфа, браво, кока...
- Заткнись. Когда будешь нужен, тебя позовут.
Открылась наружная дверь, и перед моими глазами предстал Плутон.
Я даже не знал, чего ожидать. Плутон так далеко от нас, что и с
Лунной обсерватории еще не удавалось сделать хороших его снимков.
Вспомнив статьи в "Сайентифик Америкен" и рисунки, выполненные "под
фотографии", я предположил, что попал на Плутон в начале здешнего
лета, если "летом" можно считать время года, достаточно теплое, чтобы
начал оттаивать замерзший воздух. Я это припомнил потому, что те
статьи утверждали, что по мере приближения Плутона к Солнцу у него
появляются признаки атмосферы.
Но Плутоном я никогда по-настоящему не интересовался - слишком
мало о нем известно, и слишком много ходит домыслов, находится он
очень далеко, и планета, прямо скажем, не дачная. Луна по сравнению с
ней просто отменный курорт.
Солнце стояло прямо передо мной - я и не узнал его сначала, оно
казалось не больше размером, чем Венера или Юпитер с Земли (хотя и
намного ярче).
Толстяк толкнул меня под ребра:
- Очнись и топай.
Люк соединялся мостиком с дорогой, проложенной над почвой на
металлических опорах, напоминающих паучьи лапы, размером от двух футов
до двенадцати в зависимости от рельефа местности. Дорога вела к
подножию гор - футах в двухстах от нас. Земля была покрыта снегом,
ослепительно белым даже под этим дальним Солнцем.
В месте, где дорога поддерживалась самыми высокими опорами, был
виден переброшенный через ручей виадук.
Что здесь за "вода"? Метан? И что за "снег"? Твердый аммиак? Под
рукой не было таблиц, по которым можно определить, какие вещества
принимают какую форму - твердую, жидкую или газообразную - в том
чудовищном холоде, которым их потчует "лето" Плутона. Я знал только,
что зимой здесь так холодно, что не остается ни газов, ни жидкостей -
один лишь вакуум, как на Луне.
Пожалуй, хорошо, что приходилось спешить. С левой стороны дул
такой ветер, что не только замерзал левый бок, несмотря на все усилия
отопительной системы Оскара, но и идти становилось опасно для жизни. Я
решил, что наш вынужденный марш-бросок по Луне был намного безопаснее,
чем падение в этот "снег". Интересно, разобьется ли человек о него
сразу, или сможет еще бороться, после того как скафандр разлетится в
клочья?
Помимо ветра и отсутствия ограждения, опасность представляли
собой еще и снующие взад-вперед черволицые в скафандрах. Бегали они в
два раза быстрее нас, а дорогу уступали так же охотно, как собака
уступает кость. Даже Тощий выделывал кренделя ногами, а я три раза
чуть не свалился.
Дорога перешла в туннель, футов через десять ее перекрывала
панель, которая при нашем приближении отъехала в сторону. Футами
двадцатью ниже мы увидели еще одну, она тоже отползла в сторону, а
потом закрылась за нами. Таких дверей нам встретилось на пути около
двух десятков, устроенных по принципу быстро закрывающихся клапанов; и
давление после каждой из них несколько возрастало. Что их приводило в
действие, я не видел, хотя туннель освещался мерцающими потолками.
Наконец, мы прошли через стационарный воздушный шлюз, двери которого
оставались открытыми благодаря действию давления, и очутились в
огромном помещении, где нас ждал Черволицый. Тот самый, решил я,
потому что он заговорил по-английски:
- За мной! - услышал я сквозь шлем. Но определить точно, тот это
был Черволицый, или не тот, я не мог, потому что их вокруг стояло
много. А мне легче было бы отличить одного бородавочника от другого,
чем их друг от друга.
Черволицый спешил. Скафандра на нем не было, и я испытал
облегчение, когда он отвернулся - так я не видел его жуткого рта. Но
облегчение было весьма относительным, поскольку теперь я созерцал его
третий глаз.
Поспевать за ним оказалось нелегко. Он провел нас по коридору,
затем направо сквозь еще одни массивные двойные открытые двери и,
наконец, внезапно остановился перед отверстием в полу, смахивающим на
канализационный люк.
- Разденьте это! - приказал он.
Толстяк и Тощий скинули шлемы, так что я понял, что, с одной
стороны, это безопасно. Но со всех других сторон никак не хотел
вылезать из Оскара, коль скоро рядом находился Черволицый.
Толстяк отстегнул мой шлем.
- Скидывай эту шкуру, малый, да поживей!
Тощий расстегнул мой пояс, и они быстро содрали с меня скафандр,
невзирая на сопротивление.
Черволицый ждал. Как только меня вытащили из Оскара, он показал
на отверстие:
- Вниз!
Меня передернуло. Дыра казалась глубокой, как колодец, и еще
менее соблазнительной.
- Вниз! - повторил он.- Живо!
- Выполняй, голуба,- посоветовал Толстяк.- Прыгай, а то столкнем.
Лучше лезь сам, пока он не рассердился.
Я рванулся в сторону. Но в ту же секунду Черволицый схватил меня
и потянул обратно. Я уперся и подался назад, очень вовремя
оглянувшись, чтобы успеть превратить падение в неуклюжий прыжок.
До дна оказалось далеко. Падать было не так больно, как на Земле,
но лодыжку я подвернул. Значения это не имело - я никуда не собирался,
поскольку дырка в потолке была единственным отсюда выходом.
Я очутился в камере примерно двадцать на двадцать футов,
вырубленной, как я решил, в твердой скале, хотя определить точно было
трудно - стены и потолок затягивал тот же материал, что и в каюте
корабля. Полпотолка закрывала осветительная панель. Вполне можно
читать, если бы было что. Единственная деталь, разнообразящая
обстановку - струйка воды, вытекающая из отверстия в стене в
углубление размером с ванну и сливающаяся неизвестно куда.
В камере было тепло, что мне понравилось, поскольку я не нашел
ничего, напоминающего кровать или постель. И раз я уже пришел к
выводу, что придется провести здесь довольно много времени, я,
естественно, интересовался проблемами пищи и сна.
Потом я решил, что сыт всем этим по горло. Занимался я себе своим
собственным делом у себя во дворе, и тут принесло этого Черволицего.
Усевшись на пол, я стал обдумывать самые мучительные способы предания
его медленной смерти.
Наконец, я бросил заниматься чепухой и снова подумал о Крошке и
Материне. Где они? Не лежат ли их трупы между горами и станцией Томба?
Мне пришла невеселая мысль о том, что бедной Крошке было бы лучше
вовсе не очнуться от второго обморока. О судьбе Материни я мог лишь
догадываться, поскольку мало что вообще о ней знал, но в смерти Крошки
уже не сомневался. Что ж, есть определенная закономерность в том, что
я сюда попал - рано или поздно странствующему рыцарю суждено угодить в
темницу. Но по всем правилам прелестная дева должна быть заключена в
башне того же замка. Прости меня. Крошка, не рыцарь я, а всего лишь
подручный аптекаря. Клистирная трубка. "Но чистота его сердца
удесятеряет его силы!"
Не смешно.
Потом мне надоело заниматься самобичеванием, и я решил
посмотреть, сколько времени, хотя значения это и не имело. Но,
согласно традиции, узник обязан делать отметки на стенах и считать
проведенные в темнице дни, так что я решил, что можно и начать. Но мои
наручные часы не шли, и завести я их не мог. Пожалуй, восемь "g"
оказались для них слишком сильной нагрузкой, хотя они преподносятся
как противоударные, водонепроницаемые, антимагнитные и иммунные к
антиамериканским настроениям'.
______________________________________________________________________
' Роман вышел в свет всего через год после смерти сенатора Дж.
Маккарти, возглавлявшего сенатскую комиссию по расследованию
антиамериканской деятельности, и это слово было тогда у всех на
слуху.
______________________________________________________________________
Немного спустя я лег и уснул.
Разбудил меня грохот.
Это свалилась на пол консервная банка. При падении она не
разбилась, но ключ был на ней, и я быстренько ее вскрыл. Солонина и
очень недурная. Пустую банку я отмыл как следует, чтобы не пахло, и
приспособил под чашку - вода могла быть отравлена, но другой не было
все равно.
Вода оказалась теплой, и я вымылся. Сомневаюсь, чтобы за
последние двадцать лет кто-нибудь из моих соотечественников нуждался в
ванне больше, чем я сейчас. Затем я постирал одежду. Мои рубашка,
трусы и носки были сделаны из быстро сохнущей синтетики; джинсы сохли
дольше, но меня это не беспокоило. А вот знай я, что попаду на Плутон,
я безусловно захватил бы с собой хоть один из двухсот кусков мыла
"скайвей", сложенных на полу у нас в чулане.
Стирка надоумила меня произвести инвентаризацию наличного
имущества. У меня имелись: носовой платок; шестьдесят семь центов
мелочи; долларовая купюра, настолько затасканная и пропитанная потом,
что даже портрет Вашингтона стал почти неразличим; автоматический
карандаш с рекламной надписью - "лучшие молочные коктейли - в
ресторане Джея для автомобилиетов" (брехня, конечно,- лучшие коктейли
в городе делал я); наконец, список продуктов, которые мама просила
купить у бакалейщика, и которые я не купил из-за того идиотского
кондиционера в аптеке. Список оказался не таким затасканным, как
доллар, потому что лежал в нагрудном карманчике рубашки.
Я разложил все вещи в ряд и осмотрел их. Сомнительно, чтобы из
них удалось сделать чудесное оружие, с помощью которого я сумею
вырваться отсюда, захватить корабль, научиться им управлять и,
победоносно вернувшись домой, предупредить Президента об опасности и
спасти страну. Я разложил вещи по-другому. Но даже от этого они не
стали похожи на материал для чудо-оружия. Просто потому, что не были
им.
Разбуженный кошмарами, я вдруг отчетливо вспомнил, где я
нахожусь, и мне захотелось обратно в кошмарный сон. Я лежал, жалея
самого себя изо всех сил, и вскоре слезы ручьем хлынули на мой
дрожащий подбородок. Я никогда не ставил самоцелью "не быть плаксой",
отец не раз говорил, что в слезах ничего дурного нет, просто на людях
плакать не принято, хотя у некоторых народов плач считается делом
общественно полезным. Однако у нас в школе прослыть плаксой было не
очень полезно, так что я отучился плакат
...Поділитися у соцмережах
