Жанр: Электронное издание
siloracl
...йти с ума гипотеза, выдвинутая начальником
оперативного отдела ЮНПИСа Николем Брилером, которая в дальнейшем играет
такую же роль в борьбе с "милитаризмом", какую когда-то играл булыжник в
руках бунтующего пролетариата. По версии Брилера, милитары с помощью
специального спутника и сложного оборудования устроили нечто вроде
гигантского психотренажера, предназначенного для гипнотического внушения
реальной боевой обстановки военнослужащим, принимающим участие в учениях и
маневрах.
Дальше события развиваются в духе социального кошмара. Над высшим
военным руководством Сообщества устраивается суд, начинается массовый
процесс "демилитаризации", в ходе которого сотни тысяч еще вчера позарез
необходимых обществу, владеющих дефицитнейшими специальностями "защитников
Отечества" оказываются выплеснутыми на "свалку истории", по популярному в
прошлом выражению апологетов социальных потрясений.
Все бы хорошо, и нашему славному Иксу еще бы долго трудиться на стезе
борьбы с начинающими огрызаться и требовать равноправия в обществе бывшими
милитарами - "эксами". Если бы в один прекрасный день в его руках не
оказались документальные доказательства того, что вся вышеописанная
психоделика на самом деле осуществлялась самим ЮНПИСом под грифом
строжайшей секретности.
После решающей беседы-"разборки" со своим шефом, в которой над "i"
ставятся окончательные точки, возмущенный Икс уходит из ЮНПИСа. Правда,
вовремя уничтожив единственный документ, находившийся в руках Икса, Брилер
лишает его возможности на прощание "хлопнуть дверью", в смысле - выступить
с разоблачениями в средствах массовой информации...
В творческом процессе для Рамирова самое главное было сдвинуться с
некоей "мертвой точки", вероятно, обусловленной прирожденной леностью
человеческого мышления. Во что бы то ни стало надо было преодолеть тот
начальный этап, когда не нравится качество бумаги, на которой пишешь;
когда подолгу раздумываешь, какой из синонимов выбрать для оформления
своей мысли; когда, наконец, начинаешь сомневаться в грамотности своего
изложения: говорится ли так в том языке, на котором мараешь бумагу, или
нет? Стоит пройти через эти муки творчества - и потом только успевай
отбрасывать исписанные листы, кляня свою руку за то, что она не поспевает
за мыслью... Правда, на следующий день, читая эти строки, ты понимаешь,
что работа была сделана, что называется, "в корзину", но основа для
последующего этапа все же есть...
От работы Рамирова оторвало вторжение госпожи Лэст. Предвестником
вторжения послужил скромный, даже можно сказать - застенчивый стук в
дверь. Такой стук вызвал бы у неискушенного человека ассоциацию с образом
тихонькой старушки в белоснежном переднике, сложившей ручки на груди и
умильно улыбающейся собеседнику. Но только не у Рамирова. Открывая дверь,
Ян внутренне приготовился к ураганному словесному артналету и натиску в
духе старопрусского лозунга "Дранг нах остен". И, как это ни было
печально, не обманулся в своих прогнозах.
Мадам Лэст ворвалась в номер разъяренной и бесформенной грудой
неопрятных платьев, кофт и обильной плоти. Мадам Лэст с места в карьер
взвыла раненой волчицей, что у некоторых постояльцев хватает совести
проживать в ее пансионе, не внося своевременно плату. Мадам Лэст напомнила
этим самым "некоторым", что, хотя они бесстыдно пытаются обвести ее,
несчастную генеральскую вдову, вокруг пальца, пусть они не надеются!..
Мадам Лэст посулила любителям бесплатного пользования благами
цивилизованной жизни самые мрачные перспективы, начиная от физической
расправы с последующим выставлением жертвы на улицу и кончая вызовом
полиции и последующим гниением должника в тюрьме.
По трехлетнему опыту проживания под крышей у "несчастной генеральской
вдовы" Рамиров знал, что в подобной ситуации хозяйке пансиона лучше не
перечить: рано или поздно, арсенал нелестных эпитетов - очевидно,
почерпнутых госпожой Лэст из лексикона своего покойного мужа, - должен был
исчерпаться.
Когда такой момент наступил, он лаконично и смиренно заверил мадам
Лэст, что не позднее восемнадцати нуль-нуль сегодняшнего дня передаст ей
все причитающиеся с него деньги. То ли военная точность формулировок,
использованных Рамировым, поколебала чувствительное сердце вдовы милитара,
то ли в глубине души хозяйка пансиона опасалась потерять постояльца, не
причиняющего, в отличие от других, особых хлопот, но она гаркнула:
- Ладно, ладно!.. Обещанного три года ждут! Иди завтракать, остолоп!
Или тебе особое приглашение требуется?!
После чего, окинув цепким взглядом комнату и неуклюже стибрив со
стола початую пачку сигарет, хозяйка ретировалась, как говорится у
летчиков, "производить разбор полетов" с другими жильцами.
Вскоре надсадный глас мадам Лэст послышался где-то в недрах правого
крыла пансиона, где кто-то накануне, судя по эпитетам, посмел заявиться
"под просто-таки жирной мухой" в сопровождении нескольких разнузданных
девиц и подозрительных типов и устроил "вакханалию, превзошедшую все рамки
приличия"... В ответ, явно оправдываясь, громко заорали, зазвенели пустые
бутылки, покатились какие-то жестянки...
Рамиров с облегчением вздохнул и проследовал на завтрак.
В небольшой столовой, располагавшейся на первом этаже пансиона, было
малолюдно и приятно пахло. За одним концом шаткого обеденного стола,
тянувшегося по всей длине комнаты, восседали, уплетая макароны с
голубцами, двое скупщиков краденого, обитавших в тридцатом номере, а за
другим концом стола имелась личность без определенных занятий Пол
Макарчук. Судя по оттенку пустой тарелки, стоявшей перед Макарчуком, он
только что расправился с изрядной порцией винегрета. В руках у Пола была
газета на английском языке, которую он читал, беззвучно двигая сочными,
красными от винегрета, губами.
Пока Рамиров заказывал у разносчика Эдди яичницу с беконом и кофе,
Пол, видимо, успел осилить передовую статью и решил поделиться
впечатлениями с Яном.
- Вот сволочи, а? - сказал он, просматривая страничку карикатур, где,
как и в других печатных изданиях, вот уже несколько лет по инерции
зубоскалили над пресловутой тупостью людей в погонах. - Читал?
- Нет, - признался Рамиров. - А в чем дело? Что там на этот раз
стряслось?
- Пассажирский аэробус в Альпах эти сволочи грохнули, вот что! -
гневно воскликнул Пол и от волнения полез за сигаретами. - Двести с лишним
душ погубили, в том числе - десять членов экипажа!
- Каких сволочей ты имеешь в виду? - спросил Рамиров. - Лично мне
известны в этом качестве многие...
Пол поперхнулся табачным дымом.
- То есть: как - какие?!. "Бывшие" это все подстроили, наверняка - их
рук дело! Сколько лет они воду мутят, жить народу спокойно не дают своими
выходками, и куда только правительство смотрит?! Я бы давно их за одно
место повесил!..
- Кого их - "бывших" или членов правительства? - невинным тоном
уточнил Рамиров.
Но Пол только покосился гневно, схватил стакан с остатками чая и стал
шумно полоскать ими рот.
- Знаешь, Пол, - сказал Рамиров, терзая вилкой бекон. - Ты, по-моему,
никак не можешь бросить некоторые привычки, свойственные молодым...
- Что ты имеешь в виду?
- Наукой доказано, что лишь первую треть своей жизни человек учится
верить печатному слову, - сказал Рамиров. - Вторую же треть люди, как
правило, учатся не верить книгам и газетам.
- А потом? - с подозрением поинтересовался Пол.
- А в оставшуюся треть, - продолжал Ян, отодвигая пустую тарелку в
сторону, - человек учит других людей либо верить, либо не верить тому, что
пишут.
- Опять ты со своими шуточками, - проворчал Макарчук с отвращением. -
Нет, я серьезно... Вот ты, вроде бы умный человек, неглупый и даже
образованный, ты - за кого? За милитаров, что ли?
- Да нет, - сказал Рамиров. - Я теперь, дружище Пол, ученый - это ты
правильно сказал. И поэтому я теперь - сам за себя, а все остальные
раскладки меня как-то не интересуют!
- Хорошо, - сказал упрямо Пол и потушил окурок прямо в грязной от
винегрета тарелке. - Давай посмотрим объективно...
- Давай, - сказал Рамиров.
Отдельным людям чтение газет все же идет на пользу, подумал он. Вон,
слово "объективно" выучил из какой-то передовицы.
- Вооруженных сил у нас нет, - начал Пол. - Так? Так. Деньги, которые
раньше тратились на военные расходы, теперь куда идут? На благо общества.
Больницы, школы, детские сады, что там еще?.. строительство жилья, да ты и
сам не хуже меня знаешь. Так? Так. Молодежь спокойно получает образование,
а не подвергается мордобою в казармах. Теперь зайдем с другой стороны... А
с другой стороны - те, кого эти перемены больно стукнули по зубам. Не
нравится им, что лишились они всех своих льгот и привилегий. И начинают
они вести самый настоящий бандитизм. Против кого, спрашивается? Против
своего же народа, против своего же государства! Это как понимать?
- Коряво, но в общем-то именно такая точка зрения имеет место быть
сейчас, - сказал Рамиров. - Только не все так просто, как кажется. Вот,
например, идешь ты по улице. И наступает тебе на ногу какой-нибудь
гражданин. Но, вместо того, чтобы извиниться, бьет тебе по морде.
Естественно, ты начнешь возмущаться, может быть, даже полицию вызовешь. А
гражданин этот оказывается... ну, скажем, крупным ученым, и тебе в полиции
говорят: вы, уважаемый, путались в ногах у самого Прогресса. Ты -
жаловаться во все инстанции. А тебя за это увольняют с работы, выгоняют из
занимаемого жилья, лишают средств к существованию. Интересно, что ты
будешь тогда делать? Смиришься ли ты с тем, как с тобой обошлись, и
признаешь, что ты сам виноват, что ты - дерьмо и балласт, а не человек,
или схватишься, образно говоря, за булыжник?
- Ну, это ты загнул, Ян! - прогудел Пол. - Это же из другой оперы,
примерчик твой. Ты неправильно утрируешь, Ян. И вообще, что-то мне не
нравится твоя позиция. Милитаров выгораживаешь...
- Да не выгораживаю я их, пойми ты, - сказал Рамиров. - Они, конечно,
- убийцы и преступники. Во всяком случае, те, что по ночам палят в мирных
людей. Но ведь и те, кто борется с ними, не лучше! Вспомни, какие у них
методы? Облавы, когда хватают всех без разбора, как с документами, так и
без них; тем, кто сопротивляется, - по морде, а если еще и с оружием - в
таких стреляют без предупреждения, и не по ногам целятся, а в голову или в
грудь!.. А как проходят допросы в кабинетах ЮНПИСа и службы безопасности -
об этом кто-нибудь когда-нибудь писал?! Впрочем, была как-то статейка,
намеками, но ведь автора потом чуть ли не в разглашении государственных
тайн обвинили!
- Это все словоблудие, - не слушая Рамирова, махнул рукой Пол. -
Лично я одно знаю и всегда помнить буду. Пять лет назад любой вшивый
лейтенантишка получал такую же зарплату, как я, опытный слесарь, только я
в отличие от него вкалывал за станком по восемь часов, а он в ротной
канцелярии жопу отсиживал или шагистикой с солдатиками занимался! Это как,
по-твоему, справедливо было?!. - А теперь тебе государство платит деньги,
которые шли на содержание того же лейтенанта, в виде приличного пособия по
безработице, так что вообще можно не работать, - с усмешкой сказал
Рамиров. - И это ты называешь справедливостью?
- Ты напоминаешь мне одного мужика из нашей деревни, - сказал
Макарчук. - Он все не мог понять, как это черная корова может давать белое
молоко... Там, где всем все ясно, такие вот интеллигенты сраные, как ты,
начинают наводить тень на плетень!
Скупщики, почуяв, что назревает хватание за грудки, быстренько
завершили трапезу и улетучились из столовой. Спору между Полом и Яном,
однако, не суждено было перерасти в классовую стычку.
- А ну, освобождайте помещение! - раздался из дверей голос мадам
Лэст. - Расселись тут, как у тещи на блинах! Убрать персоналу не даете.
Пожрали - и марш в свои норы!
В коридоре Пол схватил Яна за рукав и попытался закончить диспут,
намекая, что для этого придется куда-то выйти, но Рамиров сказал ему:
"Потом, потом" и двинулся к себе в номер.
Там, упав в кресло, он отдышался - в том смысле, что перекурил, - и
понемногу восстановил нарушенный психический тонус.
Наверное, в таком вот Поле, как в зеркале, отражается все наше
общество, зараженное вирусом обывательства и глядящее на мир только через
амбразуру своего собственного благополучия, думал Рамиров. Может быть,
такое отношение к армии, как к бесполезному, гигантскому нахлебнику, и
стало той благоприятной почвой, на которой дали всходы семена ненависти к
милитарам, посеянные пацифистами? Если это так, то должно смениться немало
поколений, прежде чем будет выкорчевана эта бессмысленная, объективно не
оправданная, а потому такая страшная ненависть... Конечно, при условии,
что будет вытравлено из душ людских и потребительское отношение к миру...
Как он там говорил - "лейтенантишка"?.. А между прочим, на
"лейтенантишках" держалось многое... Именно на них, наивно-восторженных до
глупости, еще не научившихся подличать и кривить душой, верных до
неприличия вдолбленным в училищах истинам, держался мир цвета хаки... Что,
если написать когда-нибудь на эту тему? Конечно, тоже без надежды на
опубликование...
Служит в ракетно-стратегической части некий лейтенант Игрек, причем
добросовестно служит, в соответствии со своим понятием о долге. Ну,
естественно: в голове еще - воспоминания об учебе в училище, суровых, но
справедливых отцах-командирах, романтика воинских тягот и лишений - в
общем, розовые, юношеские сопли... Игрек быстро продвигается по службе, и
вот его уже назначают командиром пускового расчета, состоящего из скрытых
наркоманов и явных гомосексуалистов, и светит ему заветная третья
звездочка на погонах, но тут бестолковые чинуши из ЮНПИСа и
государственных служб устраивают демилитаризацию. И во время одного из
последних дежурств лейтенанта к месту расположения подземного пункта
наведения ракет прорывается буйная толпа активистов пацифистского движения
и пытается штурмовать бункер с лозунгами: "Немедленно прекратите угрожать
миру во всем мире!"... До поры, до времени толпу сдерживают посты военной
полиции, но потом их сносит людская лавина, вконец обезумевшая от
осознания вседозволенности... Что делает в этой ситуации лейтенант,
понимающий, что будет, если погромщики ворвутся в расположение поста и
начнут крушить пульты и системы обеспечения пуска? Он командует своим
подчиненным покинуть место боевого дежурства, а сам баррикадируется за
стальными дверями толщиной со среднеупитанного человека и не отвечает ни
на какие требования и запросы толпы... К месту конфликта прибывает вначале
непосредственный командир лейтенанта, затем - другие военачальники, но
лейтенант к тому времени впадает в такой черный пессимизм, что никому и
ничему больше не верит... Дело получает широкую огласку в прессе, но
газеты преподносят героического парня как маньяка-одиночку, решившего
пустить весь этот мир в расход, и экстраполируют его поведение на прочих
ракетчиков, риторически вопрошая саженными заголовками: "И ТАКИМ ЛЮДЯМ
ДОВЕРЕНА СУДЬБА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА?!"... Между тем, у лейтенанта постепенно
кончается запас продуктов, рассчитанный на случай ядерного нападения
"противника", и он начинает питаться разными частями своего
обмундирования... Специальные подразделения саперов роют подземный ход,
чтобы добраться до "маньяка", и не проходит и года, как им удается
ворваться на пост через пролом в толстой железобетонной стене и
расстрелять в упор исхудавшего до скелетообразности, поседевшего и
изъеденного язвами от всепроникающей радиации, немощного старика, который
выжил только потому, что верил: благодарное Отечество не забыло о нем и
обязательно найдет способ спасти его...
В этом месте Рамиров вернулся к действительности и, вспомнив про
деньги, спустился в вестибюль, где стоял древний, как некое ископаемое,
армейский полевой телефон общего пользования. Тайна его появления в
пансионе была покрыта мраком. Швейцар Георгий, например, туманно намекал
на какого-то Одноглазого, который, будучи мелким валютным махинатором,
должен был постоянно находиться в курсе последних биржевых новостей, а
посему, едва поселившись в "Голубой розе", купил на "толкучке" сей аппарат
и великодушно установил его в вестибюле, незаконным образом подключившись
к единственной телефонной будке в двух кварталах отсюда (в результате чего
мадам Лэст якобы неоднократно имела неприятности). Рамиров, правда,
сомневался в истинности этой легенды: едва ли субъект, через руки которого
ежедневно протекали тысячи денежных единиц разных стран мира, стал бы
экономить на средствах связи. Да у него в номере стоял бы мощнейший
радиофакс со множеством функций!.. Более правдоподобным Яну казалось
предположение, что телефон принадлежал покойному мужу мадам Лэст, которому
она упорно присваивала посмертно чин генерала, хотя, судя по фотографиям,
он закончил службу прослужил задрипанным обер-капралом...
Редактор "Морнинг газетт" поставил Рамирова в известность, что
представленный им труд не подходит данному изданию "по внутриредакционным
соображениям". При этом он почему-то изъяснялся таким стилем, каким
пишутся витиевато-официальные письма и скверные литературно-критические
статьи.
- Уважаемый господин Рамиров! - почти декламировал он. - Мы
внимательнейшим образом изучили ваше... э-э... эссе, но к сожалению,
вынуждены признать, что оно получилось недостаточно внятным.
- Что вы имеете в виду? - сухо спросил Рамиров.
- Видите ли, современная обстановка настолько сложна, - продолжал
редактор, словно не слыша собеседника, - что всякий творческий работник
обязан - я подчеркиваю, обязан! - четко определить свою позицию, чтобы
излагать свое мировосприятие... Особенно это касается такого философского
жанра, как... м-м... эссе...
- Вы не могли бы изложить свое мировосприятие покороче? - осведомился
обозлившийся Рамиров.
- Что ж, извольте, - изящно продолжал редактор. - Повествуя о
проблемах социального бытия, вы избираете роль стороннего наблюдателя...
Говоря о Добре и Зле, вы невольно даете почву для предположений, что вы
сами витаете где-то вне этих категорий. В чем же, по-вашему, сила такой
авторской позиции?
- Значит, по-вашему, человек должен быть обязательно на стороне Добра
и бороться со Злом, причем так бороться, чтобы от этого самого Зла пух и
перья летели? - спросил Рамиров.
Краем глаза он ловил на себе уважительный взгляд швейцара, пившего
чай на своем рабочем месте у входных дверей. Видно, кричал Рамиров в
трубку на весь пансион, а Георгий обожал умные разговоры.
- Вы предлагаете другую альтернативу, господин Рамиров? - спросили в
трубке. - Ваши полемические аргументы мне, откровенно говоря, непонятны...
- Да поймите вы, черт вас побери, - заорал Рамиров, - что для начала
нужно хотя бы уяснить, что такое Добро, а что такое Зло! И вообще,
существуют ли эти понятия в чистом виде или они постоянно смешиваются,
переходят одно в другое? Я, прежде всего, хотел, чтобы люди задумались над
этим и не были излишне категоричными, иначе такое Добро добром не
кончится! А сегодня - тем более!.. И так уже на наших глазах одни люди во
имя добра уничтожают других, а все остальные аплодируют и кричат "бис"!
Это, по-вашему, Добро?!
- Что вы имеете в виду? - растерянно спросили в трубке. - Я
категорически отказываюсь вас понимать, господин Рамиров...
Ян решительно брякнул трубку на рычаг.
Таким образом, еще один вариант добывания денег, который теплился в
душе Рамирова слабенькой надеждой, отпал сам собой.
Когда Ян вернулся в номер, ему смертельно захотелось выпить. Это
желание было таким нестерпимым, что еще бы немного - и он плюнул бы на
данный самому себе обет и отправился бы к Георгию, по ночам
приторговывавшим наполовину разведенным спиртным, и долго уламывал бы его
дать в долг бутылку, а швейцар, конечно, упирался бы, бегая по сторонам
хитрыми глазками, но, скорее всего, Яну удалось бы уговорить бывшего
прапорщика, и потом последовала бы кратковременная эйфория, когда кажется,
что все вокруг - замечательно, и что все проблемы решаются легко, и что
тебя окружают только честные, близкие люди, и он, шатаясь, таскался бы по
пансиону из номера в номер в поисках понимания и очередных порций
спиртного, а потом бы наступило равнодушное отупение, а затем - только
тьма и беспамятство, и проснулся бы Ян на следующий день с жуткой головной
болью и ноющим, будто от побоев, телом, и тогда бы, наверное, опять пришли
черные мысли о том, что пора перестать влачить жалкое существование на
белом свете...
На этот раз его спас исписанный листок, валявшийся под столом.
Рамиров поднял его и машинально пробежал взглядом.
Он опять увидел перед собой лицо командира десантной группы
лейтенанта Евгения Бикоффа и услышал его презрительный голос: "Красиво
говоришь, писатель... Что же ты предлагаешь? Устроить всеобщее братание с
противником?!"...
И так отчетливо, будто это происходило вчера, Ян вспомнил свои мысли
и переживания в тот момент, когда нужно было во что бы то ни стало
доказать умным, честным, но слишком категоричным парням в военной форме,
что любая война - это жестокость, вытравливающая из души человека все
человеческое.
И тогда Рамиров схватил ручку и кинулся лихорадочно писать.
Он писал до тошноты, забыв обо всем на свете. Только когда у него
заломила спина, заболели отвыкшие от писания глаза и пальцы свело
судорогой до такой степени, что они уже не держали, наверное, сотую за
сегодняшний день сигарету, Ян пришел в себя, увидел, что за окном уже
темнеет, и тут же услышал, что, оказывается, в его дверь давно стучат.
Судя по характеру стука, это была его родная дочь Джулия. Обычно в
пансионе "Голубая роза", если не считать мадам Лэст, стучаться в номер к
соседу было не принято. Более того, это считалось дурным тоном среди
постояльцев. Торговцы наркотиками, сутенеры, гангстеры местного масштаба
если уж и стучали к кому-нибудь в номер, то непременно посреди ночи,
причем не рукой, а ботинком или каким-нибудь увесистым подручным предметом
типа бутылки или рукоятки пистолета. Воры же и проститутки не стучались
никогда.
Полгода назад, когда Рамиров обретался в состоянии жуткого
алкогольного "штопора", выражаясь языком бомжей и завсегдатаев пивных
точек, он впервые услышал этот стук в свою дверь. Пока Ян раздумывал, чем
бы запустить в того, кто войдет в его "берлогу", дверь распахнулась, и на
пороге вырисовалась стройная девичья фигурка, чем-то смахивающая на
сказочную фею. Рамиров настолько был поражен предательством его,
несомненно, омраченного белой горячкой, сознания, что немедленно вырубился
и очнулся лишь на следующие сутки. Оказалось, однако, что фея и не думала
исчезать. Напротив, за это время она успела трансформировать дикий хаос
холостяцкого быта, при котором грязные носки почему-то хранятся в поддоне
холодильника, а стопы раскрытых книг соседствуют с импровизированной
пепельницей в виде наполовину опорожненной пивной банки, в почти идеальный
порядок. Воздух был чист и свеж, от стола доносился аппетитный запах, все
обозримые предметы одежды были выстираны и выглажены...
В ходе последующей беседы девушка призналась Рамирову, что является
его родной дочерью, что зовут ее Джулией, но можно и называть просто
Джилькой, кратко пересказала свою биографию и попросила разрешения время
от времени наведываться "к папхену в гости".
Рамиров был так потрясен происходящим, что не посмел сформулировать
вслух два мучивших его вопроса: во-первых, зачем он ей нужен, человек,
которого она никогда в жизни до этого не видела, который, если судить
только по рассказам Юлии, бывшей жены, был грубым негодяем, убивавшим
других людей и не совершившим в жизни ничего путного? А во-вторых, как она
сумела найти его спустя столько лет?!.
С тех пор Джилька приходила к Рамирову так часто, что постепенно он
привык к ней и полюбил запоздалой отцовской любовью. Именно из-за нее он
окончательно бросил пить. Джилька заканчивала колледж по какой-то там
лингводидактике, и Рамиров намеревался принять самое активное участие в ее
дальнейшей судьбе.
В этот визит Джилька была задумчива. Они поужинали вместе принесенной
ею пиццей с грибами, запили пиццу чаем и сидели, не зажигая света, в
наступивших сумерках.
- Что-нибудь случилось, дочка? - спросил немного погодя Рамиров. -
Какая-то ты сегодня не такая...
Вместо ответа она протянула Рамирову пачку плотных листов, так что
ему все-таки пришлось встать и зажечь тусклую люстру с абажуром
обывательской расцветки.
Это были фотографии, с которых на Яна глянуло в разных ракурсах еще
совсем не старое, сохранившее миловидность, но уже нажившее горькие
морщинки невзгод женское лицо. Юлия...
- Почему ты никогда не расспрашиваешь меня о маме, па? - тихо
спросила Джилька.
- Эта тема для меня закрылась еще "дцать" лет назад, - сам не зная
почему, резко ответил Рамиров.
- Но почему? У тебя что - есть другая женщи
...Поділитися у соцмережах
