Жанр: Электронное издание
shramko
...с вереницами погруженных
в себя пешеходов и стремительно-легких, шуршащих шинами машин, а я иду,
иду, иду между ними - иду, вглядываясь в лица, вчитываясь в жизни,
всматриваясь в судьбы - я ищу.
Ищу тех, кто еще не понял, хотя может понять. Тех, кто не понимает,
почему какая-то неведомая сила тянет вперед, не требуя никаких усилий,
кроме тех, что изначально отмерены при создании персонажа. Тех, кто не
понимает, как им удается выжить в самых невероятных условиях - так, как
если бы кто-то главный, некто сверху - тянул, подгоняя, по видимому сверху
пути, тянул, тащил за шкирку, наставлял...
Наставлял на путь. И не мне судить, какой из путей - истинный. И не мне
судить, сколько раз еще упадут кости - мой игрок никогда не убьет меня. Я -
неплохой персонаж. Я быстро набираю опыт и уровни. Скорее всего, я существую
уже много модулей подряд - но я не знаю целей каждого из них. Но это ерунда,
ерунда, честное слово. Я - понятливый.
Я ищу. Я ищу тех, кто еще не понял, что мы - в Игре, хотя и участвует в
ней. И усталый человек в черном, актер по сути, актер и трагик, человек с
больными, красными от недосыпа глазами - тоже умеет убивать.
Я не игрок - и так даже лучше. Потому что иногда у меня получается
забыть, что не я - живу, а мной - играют в жизнь, играют жестокие дети,
творящие эту иллюзию именно такой, какова она для нас. И тогда я счастлив -
торопливо стучит пишущая машинка, и пишу я, не взирая на темень в окнах, и
летят листочки черновиков в мусорную корзину, и звенят до крови на пальцах
струны.
Но я боюсь, и этот страх - главный страх, пожалуй! - въелся в
подсознание, пропитал меня насквозь, точно губку.
Я боюсь, что один из тех, кто подобен мне, придет за мной.
Sergey Kashmensky 2:5000/111.40 19 Sep 99 13:55:00
Станислав ШРАМКО
КЛУБНИКА СО ЛЬДОМ
"Но она не любит мужчин - она любит клубнику со
льдом".
"Крематорий"
Ночью мне плохо спалось, а потому пробуждение было на редкость
неприятным: во рту и на душе донельзя гадко, а в голове носились поезда.
По всей видимости, товарняки.
Морщась от боли в свинцовой голове, я посмотрел на часы: семь сорок
две. Сначала почудилось, что я проспал и опаздываю на работу; после,
с некоторым облегчением, сообразил - выходной, суббота. Шестнадцатое.
А вчера, пятнадцатого, был день рождения у приятеля, где я и напился.
Впрочем, туда он пришел уже под немаленьким градусом. И эта девушка,
Вера, пришлась, как показалось тогда, весьма кстати. Зато сейчас
- так мерзко, как будто предал кого-то очень близкого...
Себя.
А еще - Ингу.
Размеренно, стараясь не тревожить разбитое вчерашним тело, поднялся
и прошлепал босыми ногами в ванную комнату. Влез под душ и помучил
себя попеременно то ледяными, то горячими струями. Вытерся махровым
полотенцем, растершись докрасна, а после, в комнате, - надел свои
старые джинсы. Проходя мимо, включил магнитофон. За спиной почти сразу
негромко запел Кинчев.
"Ой, мама, мама, больно мне..."
На кухне - ревизия провианта. При мысли о кофе резко затошнило. Я
извлек бутылку "девятки" и соорудил бутерброд. Отхлебнув пива, начал
вспоминать, что же было вчера...
Пил, как обычно: если начал - то пей до потери пульса и темперамента.
Получилось на удивление хорошо, то есть плохо, то есть... А, ладно,
черт с ним!.. Главное - что до дому добрался. Как говорится, черти
донесли...
Служба доставки: Так её и этак, эту службу!..
А Вера... Вера.
- Привет! - бросаю я, заходя в комнату. Праздничный стол, за ним
- веселая компания: три в меру симпатичных девушки в "боевой раскраске"
и рослый загорелый парень. Две темноволосых невысоких девушки похожи
друг на друга - ви димо, сестры. Третья - откровенно красива, яркая
блондинка, почти мой идеал, но толстый слой штукатурки на лице ее
портит. Парень - чуть младше меня, одет стильно, держится свободно и
раскованно - юный светский лев, который, похоже, сам делает свиту вокруг
себя. Он, как мне кажется, пришел сюда вместе с этой светленькой.
Компания приветствует меня разрозненно и слегка отчужденно. Я
прохожу и сажусь за стол рядом с парнем; Женька всё еще никак не может
вернуться из прихожей - ищет, куда бы повесить мой плащ. На столе -
салатики, горячее, ополовиненная "Монастырская изба" и начатая бутылка
водки. Эх, жаль, не пьяны они еще, а потому слегка зажаты. Что ж, подумаем,
как бы произвести наилучшее впечатление.
- Поскольку именинника с нами еще нет, то позволю себе представиться.
Надеюсь, никто не в обиде? Меня зовут Сергеем, я бывший одногруппник
Женечки. Учились с ним вместе в колледже. Потом дорожки наши
разошлись - хорошо, что дружба осталась.
Внимательно смотрю в глаза парню и протягиваю руку.
- Тезка, - улыбается мне бритый. Улыбается открыто и немного иронично.
Затем представляет мне девушек:
- Вера, Света, Полина. Прошу любить и не жаловаться!..
- С удовольствием! - соглашаюсь я. Собственно, за этим сюда и
пришел.
Девушки же с удовольствием смеются над предложенной Сергеем шуткой.
Хм, а ведь этот парень определенно начинает мне нравиться.
Сергей тем временем налил мне водки из слегка початой бутылки.
- Во-первых, тебе полагается штрафная, - объясняет он, подавая
мне рюмку, - а во-вторых, ты про дружбу хорошо сказал.
Наливает себе.
- За дружбу! - провозглашаю я с улыбкой, приподнимая рюмку. Сергей
опять смотрит в глаза. Мы чокаемся. Девчонки присоединяются к тосту.
Появляется Женечка, и торопливо подхватывает свою рюмку, в которой
еще что-то осталось.
Пьем тост. Сергей наливает мне снова:
- А ну пей, опоздавший!..
Смеется. Ну и ладно. Все закусывают, я пью и запиваю водку лимонадом.
Начинать - так с "русской".
Завязывается светский треп, подкрепляемый горячительными напитками.
Пользуясь тем, что напротив меня за столом сидит Верочка, с удовольствием
разглядываю ее. Она замечает мои оценивающие взгляды и начинает
строить глазки.
Симпатичное личико, ладная фигурка, короткое облегающее платье.
На вид - лет шестнадцать, не больше. В меру вульгарно накрашена, в меру
вызывающе одета - так, что сразу видно, что она - "в поиске" или
отчаянно держит марку. Мол-де "роковая женщина". Смешно.
Настолько, что я понимаю - я нашел цель.
Очередную.
Полчаса за столом, затем Женька врубает музон и мы идем танцевать.
Верочка, разумеется, оказывается рядом со мной.
Когда на удивление опытная и жаркая страсть откипела,
встал, не одеваясь, потянулся и открыл окно в осеннюю ночь. Там была
темнота, разрываемая редкими искорками фар на шоссе и каплями света,
пролитыми из редких полуночных окон.
А еще была луна. Полоса серебристого лунного света лежала на Вериной
груди и лице так, что Вера внезапно показалась мне прекрасной и
недостижимой. Загадочной и неповторимой.
Глупости!
Я закурил и выбросил спичку в окно. Молча курил, стоя у окна.
Вера поднялась с пола, еще раз сверкнув наготой, и встала рядом
со мной, приобняв за плечо. Я слегка усмехнулся внутри себя: сейчас я
был властен над ней. Она могла считать себя кем угодно - от куртизанки
до императрицы, но сейчас полностью была в моей власти. И, черт возьми,
ей это явно нравилось.
Хмыкнув, я стал смотреть в окно. Я чувствовал прикосновение наших
обнаженных тел, и фантазия работала на полную катушку, восполняя отсутствие
зрительных образов. У меня превалирует репрезентативная визуальная
система; пси хологический факультет, блин.
- О чем ты сейчас думаешь? - спросил я. Интересно, что она скажет.
- Я вспоминаю стихи.
Боже мой, стихи! Да она же сейчас начнет порываться играть в любовь!
- Какие?
Она начала просто говорить, совсем без позы.
- "И когда друг друга проклинали
В страсти, раскаленной добела,
Оба мы еще не понимали,
Как земля для двух людей мала"...
- Вера, я знаю эти стихи. Это Ахматова, я тоже их знаю...
Она молча прикрыла мне рот ладошкой - молчи, мол, - и продолжила
читать.
- "И что память яростная мучит,
Пытка сильных - огненный недуг! -
И в ночи бездонной сердце учит
Спрашивать: о, где ушедший друг?"...
Боже, до чего похоже на то, что я сейчас чувствую! Не надо!
- Вера, прекрати! Вера, хватит!
- "А когда, сквозь волны фимиама,
Хор гремит, ликуя и грозя,
Смотрят в душу строго и упрямо
Те же неизбежные глаза".
Она помолчала и добавила, погружаясь в легкую меланхолию:
- Такие вот... стихи. Да, это Ахматова...
- Вер, ты откуда их знаешь? - спросил я, чтоб выдернуть ее из
этого состояния.
- А мне по рангу положено, - ответила она, слегка усмехнувшись. -
Я учусь на пятом курсе пединститута. Учитель русского языка и литературы.
Эта девчонка? Пятый курс?!
- Шутишь?!
- Тебе что, студенческий показать?.. - озлилась вдруг она. - Трахаться
- так документов не спрашивал!..
- Не надо. Я верю, Вера, верю, - я улыбнулся занятному каламбуру.
Но внутри царило смятение.
- Вера, тебе нужен совсем не такой парень.
- Почему?
- Потому что я не умею любить.
- Врешь, - спокойно отрезала она. - По тебе видно, что ты врешь.
- ?
- Ты просто любишь другую. Пусть и пытаешься от этого убежать на
подобных попойках. Ты хотел бы не любить - мечтал бы даже! - да только
не выходит.
Я молчал, стараясь прийти в себя. Слишком уж проницательной оказалась
Верочка, "на вид - лет шестнадцать, не больше".
- Я права? - безжалостно спросила она.
Я кивнул и выбросил сигарету за окно.
Пауза. Это сердце бьется или стучат в дверь? Нет, всётаки сердце.
Вера взяла с холодильника салфетку и ручку. Записала что-то, протянула
мне.
- Возьми. Тут мой телефон. Будет грустно - позвони.
Я машинально принял салфетку и положил ее в карман рубашки.
Она помолчала и притянула меня к себе.
- Ты уйдешь, - сказала она, - я знаю, что уйдешь. Но до утра побудь
со мной, хорошо?..
Таинственная русская душа!..
Самолюбие ничуть не было согрето вчерашним, - скорее, наоборот.
Не отвык я еще чувствовать себя сволочью после таких приключений. Не
получалось. Измены жгли меня, и я ничего не мог с собой поделать.
Для неё - всё правильно. Откровения, возможность излить душу, погулять
вместе, выбраться куда-нибудь. Для меня - компромисс, выглядящий
не более, чем изощренной издевкой. А для той же, скажем, Веры?..
Плохо.
А как - хорошо?..
Мир тихо сходил с ума. Вставал на голову и нисколько не смущался
данным обстоятельством...
Мы познакомились с ней четыре года назад.
Я учился тогда на втором курсе. Она - на третьем. Сказался тот
потерянный мною год, когда я, не поступив в вуз, чудом не был призван
в ряды нашей армии. Откосил, пролежав две недели в психушке. Собственно,
тогда я и задумался, кем стать; но сейчас речь не об этом.
Так вот, познакомились мы с ней на одной из тусовок во время каникул.
Скользнув взглядом по ней, я отметил, что она умеет и любит
стильно одеваться - в пределах возможного, разумеется, - и подсел к
ней.
Разговорились.
Выяснилось, что она любит Стругацких. С этого совпадения всё и
началось. Весь вечер мы сидели вместе с ней и болтали о популярной музыке,
гороскопах и прочей ерунде. Потом незаметно переехали на китайскую
философию и на стихи Басе. Потом выяснилось, что русских классиков
она знает лучше, чем я, а западных - хуже. Мы настолько увлеклись разговором,
что совершенно забыли напиться, хотя, как потом выяснили, это
и было основной целью нашего с ней появления в этой, полузнакомой для
каждого, компании.
Ушли под утро. Гуляли по сонному городу, смеялись и грустили
вместе. Затем я проводил её до дома, - и появился у себя лишь под утро.
В тот же день я позвонил ей. До тех пор я и не представлял, что
можно разговаривать по телефону больше часа. Нас интересовали одни и
те же вопросы, и мы искали ответы на них в разных книгах. Мы слушали
разную музыку, и разные строки западали нам в душу. Всем этим мы делились
друг с другом.
Мы фантастически быстро подружились. Да, это была дружба, но не
более.
Зато какая дружба!
Через пару месяцев мы понимали друг друга с полуслова. Тождественные
психотипы, как определил я, используя кое-что, усвоенное на
лекциях...
Увлечения постепенно тоже становились общими.
Я, ударившись в компьютерные сети, утянул и её за собой. Она в
ответ приучила меня ценить авторскую песню. Я заразил ее в отместку
российским "хард-роком". Чуть позже мне стало казаться, что даже дыхание
у нас - одно на двоих.
Тут-то и прозвучал первый звоночек. Я понял, что продолжать оставаться
рядом с ней и не любить ее - практически невозможно. Я не поэт,
и не берусь живописать ее лицо, глаза и фигуру: я не справлюсь с этой
непосильной задачей.
Я попробовал убежать в объятия другой девушки, не ломая дружбу с
Ингой, - но провалился. Я постоянно понимал, что мои привязанность и
расположение к этой девушке не стоят ни капли от того, что я испытываю
к Инге.
Инга была ветрена и никого не любила, однако парни за ней так и
бегали. Я понимаю, как ей это удавалось: сам пользуюсь теперь тем же
самым. Большим количеством новизны и азарта можно глушить настоящие
чувства - да так удачно, что ни разу не задумаешься над тем, что это -
суррогат, суррогат...
Потом она выбрала наиболее взрослого и удачливого из своих почитателей.
Знакомые заговорили о свадьбе. И я ушел, порвав всякие отношения
- и затоптав мечты. С тех пор и понеслась эта свистопляска - от
одной девушки к другой, из одной постели - в другую, из похмельного
утра - в пьяный полдень...
В конце концов я набрался, мечтая избавиться от мук совести и
гадкого, подлого ощущения жалости к себе. Шатаясь, прошел по квартире
и сфокусировал взгляд на телефоне. Нужно позвонить кому-нибудь. Например,
Вере - с ней я еще не наигрался. "И будет еще одна пьяная
ночь..."
Пальцы левой руки легли на трубку.
И тут телефон зазвонил. Интересно, кто это?.. Неужели Вера?
Я снял трубку.
Её голос я узнал сразу. Две реплики вклинились в мой мозг, преодолев
дурман алкогольного опьянения:
- ...куда ты пропал? - и:
- Я люблю тебя...
Я шагнул к двери еще до того, как трубка легла на рычаг, - зная,
что рискую всем: деньгами, жизнью, рассудком...
Но это ровным счетом ничего не значило.
18 марта 1999
Stanislav Shramko 2:5000/111.40 17 Jan 00 00:13:00
Станислав ШРАМКО
МОЛИТВА
Новый мотив разлуки всё еще впереди...
О. Медведев
- В мире будете скорбеть; но мужайтесь: я победил мир, - сказал им он
и вышел прочь, в теплую и густую, как парное молоко, темень, заботясь
вовсе не о производимом эффекте в странной и страшной пьесе, капризом
автора лишенной заглавия и эпиграфа...
Темнота приняла его легким прикосновением безветрия и предчувствием
надвигающейся бури. Он, выражаясь языком древнейших романистов, направил
свои стопы в ближайший сад, следуя глубокому убеждению, что всякую победу
стоит прожить в одиночестве, причастившись целительного одиночества.
Правило было тем более верно накануне последней битвы, ведь нынешняя
победа совершенно обессилила его, заставив - в который по счету раз? -
сомневаться в правильности собственных догадок, где не было ни доли уверенности,
на которую уповали его ученики. Но густая листва тенистого сада,
днем скрывающая людей от палящего солнца, сокрыла теперь ото всех
его сомнения.
Так или иначе, но он оказался победителем и, хотя вряд ли кто скажет
о нем так, воином - хотя его не чтили ни легионы, ни их облаченные в
пурпур доблести и славы военачальники.
Но не палачом, а воином, в отличие от многих и многих, коим нет числа,
и потому имя им - легион...
Воином.
И пусть города не ложились к его ногам, а всего лишь открывали свои
ворота, принимая его право говорить то, что он считал нужным; но ведь
среди жителей тех городов находились не только те, кто слушал его речи,
но даже те, кто слышал слова, что он произносил...
Опустившись на землю подле дерева и ручья, он долго молчал. Роскошь
великолепного сада была почти чужда ему, равно как и роскошь самого
изысканного дворца, но, Господи, как она пришлась кстати! Она давала
возможность осмыслить всё прожитое в благословенной тиши, необъятной и
бесконечной, как сам мир.
Ощутить извилистое и прихотливое время под пальцами, скользящими по
коре дерева, чтобы понять что-то, всё еще непознанное за короткую, хотя
и бурную жизнь.
Прикоснуться к вечности.
Говорят, что молитва сродни колдовству. Может быть, это и так; только
он не колдовал. Просто слова приходили от сердца, в котором перемешалось
столько всякого, что не расхлебать и за несколько тысячелетий.
{
Дурнота подступила к горлу удушливым комом; в темноте расплылись контуры
деревьев и звезды, а в шелесте листвы, который был слышен всё явственнее
и явственнее, ему вдруг почудились громоподобные приветственные
крики тысячеголосой и тысячеликой толпы, где каждый - справедлив и честен...
да что там! Попросту избран или богоподобен...
Ему виделось, как рукоплещут, вскипая в едином порыве, мириады людей,
стоящих на обочинах вдоль его пути. Все заглядывают ему в глаза - и обмирают
в благоговении. Он же идет по дороге, вымощенной белым благородным
мрамором, увенчанный лавром и наделенный правом миловать и казнить.
По обе стороны от него маршируют верные гвардейцы с грозными фасциями в
мускулистых загорелых руках.
"Спусти, спусти же нас, мы твои верные псы!" - кричат глаза каждого в
раболепствующей толпе...
Эти люди готовы и убивать, и молиться - лишь бы во славу его.
"Спусти нас!.."
Но всё в нашем мире смутно и преходяще, и спустя несколько мгновений
картина изменилась. Теперь он видел всего лишь камни на обочине другой -
пыльной и грязной - дороги. Бесконечный ряд серых камней, так похожих
один на другой. Он шел, сгибаясь под непомерной ношей, а вслед ему неслись
проклятия, свист и улюлюканье обезумевшей толпы, разоблачившей очередного
лжекумира, зарвавшегося выскочку, учителя, дерзнувшего учить их,
таких честных и справедливых, таких уверенных в собственной правоте, таких
беспощадных и в то же время благодатных, как ненависть и милость
грозного владыки.
Очень сильно болела голова.
Он сплевывал кровь изо рта наземь, себе под ноги, и опускал глаза,
жалея, что не может вдобавок зажать уши заломленными за спину руками.
И видел только серые камни на обочине, так похожие один на другой...
}
Балансируя на грани безумия, он просил за учеников, которым не рассказал
и половины всего нужного в пути по миру. Боялся - не поймут. Или
- что еще хуже - поймут, да не так!
Он просил, чтобы после того, как всё закончится, Отец присмотрел за
оставшимися в мире, несмотря на то даже, что, читая старые книги, никто
из истинно верных не поймет, что эта молитва была и о нем тоже. Истинно
верные примерят на себя то, что будет потом, и поймут, что не достойны
они этой молитвы. Только зря, зря!.. Весь смысл жизни и смерти был в
служении им одним, а они - не приемлют...
- Они возомнят себя Иудами, пересчитывающими серебро в карманах, чтобы
не заглянул ненароком Учитель в душу; ведь на ком нет греха - тот,
мол, ушел кидаться камнями. Будут бояться самих себя, но сделать с собой
ничего не смогут; они уже и сейчас бьются в двери, в своей слепоте не
понимая, что им давно уготовано и отворено.
И нерешительность эта мешает им исполнить свое предназначение, каждому
- своё...
Измени же такой уклад!
Пронеси сию чашу мимо них, Господи!..
Страстный шепот ручья в саду сливался с голосом человека.
Любовь толпы страшнее ее же гнева.
Так же, как штиль страшнее бури.
Так же, как победа страшнее поражения.
Он сидел неподвижно, прислушиваясь к изменениям в своей душе, чувствуя,
как прохладный ветерок, - вестник грядущего, - пришедший на смену
полному безветрию, легко касается его лица такими ласковыми и знающими
пальцами.
Надвигалась буря, холодным дыханием предупреждая о предстоящем безумии.
Но во всем мире не было ничего бесполезнее, чем отучать людей от зависти
и гордыни.
Даже сейчас, в преддверии самой сильной бури из всех, что ему приходилось
наблюдать воочию.
Но во всем мире не было ничего смешнее и бесполезнее, чем опускать
золото во влажную плодородную землю, искренне надеясь на будущий урожай.
Тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, он поднялся с земли и
двинулся обратно, шагая быстро и легко.
Сын шел навстречу Отцу.
Отныне точно зная эпиграф и заглавие своей пьесы.
16 января 2000
!!!
p.s. Мне страшно требуется конструктивная критика сего писания. Не
сравнение меня с Павликом Безяевым, не объяснение, по сравнению с чем моя
продукция малоперевариваема, не объяснение, что эпиграф ставится справа, и не
прочие постебушки, подколы, ругань (нужное подчеркнуть), на что я последние два
месяца наталкиваюсь в дружелюбном и гостеприимном ОВСЕ. Меня интересуют прежде
всего ваши мнения по идее и по исполнению. Но! — я не надеюсь сыскать таким
провокационным ходом свою толику славы. Скорее, речь идет о толике понимания.
:)
Не сочтите за труд по прочтении нажать на F5 и ответить на данное письмо,
отправив мне свой отзыв. Наиболее удобным для меня окажется, если вы сделаете
это нетмейлом (боюсь, что со ЗВОН'ом у меня вскоре не будет связи).
Stanislav Shramko 2:5000/111.40 10 Jul 99 14:50:00
монолог в пустоту
Я говорю это тебе лично. Да, да, именно тебе! Ты - депрессивный
романтик? Ты - сердце мира? Ты являешь собой образец метаний русской
интеллигенции?
Стой, где стоишь. Ты ценишь себя, не правда ли? Ах, да? Но почему? Что в
тебе ценного? Ты изо дня в день валяешь дурака, и все должны уважать тебя за
это?
Почему?
Мир для тебя - не более, чем плоская картинка. Он утрирован, он
фальшив, он гадок, а ты... ты - не такой. Ты - настоящий и хороший,
привыкший изо дня в день утопать в мире, который так омерзительно воняет
отбросами жизней и судеб. Тебя не понимают друзья?
Встань, мразь, и отвечай: это так?
А что ты сделал для того, чтобы понять их?
Ты хороший, ты правильный, ты... идеальный. Молчишь? А что тебе еще
остается?
Тебе не хватает настоящего дела. Ты сохнешь без него. Тебе плохо утром и
совсем херово вечером. Ты молодой, и ты спиваешься, поклоняясь себе самому.
И еще - ты лелеешь где-то, на донышке сознания, мечту о том, что придет
кто-то, кто сможет приказать тебе совершить подлость, - ведь сподличать
без приказа ты даже не сможешь: слишком мелок.
И ты... о, да! - ты совершишь эту подлость! И совершенно спокойно,
обвиняя кого-то, - кого-то плохого, того, кто приказал, - а вовсе не себя,
ты выпьешь водки, чтоб оглушить ударной дозой взбесившуюся совесть, и ляжешь
в теплую постель.
Потом ты будешь терзаться о совершенной подлости, и разобьешь попутно
еще несколько судеб.
Ты убьешь равнодушием девчонку, которая отдает тебе всю себя, всю без
остатка, которая верит в то, что ты - человек, и делит с тобой постель, и
убирает в твоей засранной квартире, чтоб ты не утонул в своем же говне.
Ты выстрелишь в человека неосторожным словом. Ты ударишь туда, где он
уязвим. Ты убьешь его мечты и притязания. Ты окажешься сильнее, боясь
оказаться слабым.
Ты, в конце концов, примкнешь к мертвым заживо обывателям, лелея свои
драгоценные быт и уют. Ты будешь жить, в отличие от твоих друзей, что умрут
в молодости, и благополучно доскрипишь до шестидесяти. Ты будешь признан
всеми и уважаем, - и это - твой приговор.
Но те, кто умрут молодыми, будут любить - а ты не сможешь вверить свою
уязвимую душу другому человеку, и не поймешь, что это такое: принадлежать
без остатка.
Те, кто умрут, будут первыми и в следующей жизни - у них есть ум и
талант, а ты - обделен. Из своей депрессивной романтики ты уйдешь прямиком
в солидную жизнь без права на ошибки и лирику, а они - либо туда, где не
солидностью единой, либо - в могилу.
Я не имею права судить, но всё-таки знай: из-за таких, как ты, мир и
воняет отбросами.
Понял?!
И самое страшное - что ты не поймешь ничего из сказанного выше и
равнодушно пойдешь дальше.
И будешь так же медленно умирать, - как и все, кого ты обрек на смерть.
Stanislav Shramko 2:5000/111.40 17 Jan 99 03:36:00
НАВАЖДЕНИЕ.
"Здесь для слабых - места нет..."
Ария.
Сплетня. Тишина.
Сначала был вопрос. "За что?". Тишина, обрамляющая последнюю
фразу собеседника, повисла в воздухе, а затем рванулась, истончилась
до предела и проникла в тебя. В боксе это, кажется, называется
нокдауном. Ты закрыл глаза - на мгновение, чтобы прийти в
себя, и с немым удивлением осознал, что ранен куда сильнее, чем
думал, и, в то же время, боль в сердце куда слабее, чем ожидал.
Обида хлестнула по глазам; отчего-то захотелось заплакать. Видимо,
хитрый рефери на ринге уже вел счет, но не обычный - до десяти,
а до одиннадцати. Или до четырех.
- Да? - Как будто со стороны услышал ты собственный голос. - Ну
что ж, он здорово устроился. Правда, здорово.
Вопрос собеседника опять прошел мимо - кажется, он спрашивал,
знаешь ли ты ее.
- Да. Знаю, - ответил ты. И - вышел из нокдауна. Тишина...
Тайм-аут. Оскорбленное самолюбие.
...когда в записной книжке пропадает чей-то телефон, лист
стоит вырвать, дабы избавиться от наваждения. Сигарета,
...Поділитися у соцмережах
