Жанр: Электронное издание
Rezna09
...же скульптурой
- святой Калгак, привязанный язычниками к колесу, перед тем как те повергли его со склона
горы. Увидев Оливера, он любезно поздоровался с ним и сразу спросил, с собой ли у него
деньги. Оливера подобная прямота отнюдь не покоробила - нужно было еще позаботиться о
свидетелях - это отец Амрун брал на себя, но они тоже наверняка захотят получить свое.
Оливер вручил священнику заранее заготовленную наличность, тот кликнул служку и дал ему
указания. Пока Оливер ходил за невестой (успевшей тем временем привязать лошадей),
появились и два свидетеля: один, судя по запаху, из рыбаков, другой отрекомендовался
местным ткачом, но, похоже, в трактире проводил больше времени, чем за станком.
Церемония прошла быстро и без сбоев. Отец Амрун призвал благословение Божие на
брачующихся, а те в свою очередь повторили за ним все положенные слова. Оливер надел на
палец Селии уже подаренное ей кольцо с аметистом. После чего их объявили мужем и женой.
Никакого трепета, и даже душевного волнения в Оливере это не вызвало. Селия тоже казалась
совершенно спокойной. Это и понятно - в действительности они считали себя женатыми
достаточно давно, и оба были равнодушны ко всякого рода обрядности, сколь ни была бы та
необходима в повседневной жизни.
Затем отец Амрун пригласил их пройти в ризницу - расписаться в церковной книге.
Поставив свою подпись, Оливер передал перо Селии, но смотрел больше не на молодую жену, а
на священника. Тот в своем захолустье, судя по всему, первый раз видел женщину, причем явно
не принадлежащую к знати, которая не довольствуется вместо подписи крестиком или хотя бы,
как многие горожанки из состоятельных семей, личным знаком, и пока та уверенно
расписывалась, брови пастыря домиком съехались к переносице, а рот приоткрылся.
Тем и закончился обряд. Отец Амрун вышел на крыльцо проводить их. Снаружи парило.
Священник схватился за виски.
- Голову ломит с утра, - пожаловался он. - Гроза, наверное, будет.
- Удивляюсь я, отец, - Селия оглядывала церковь, - как вы пожаров не боитесь. Такая
сушь, одной искры достаточно... или и впрямь гроза. Неужели у города так мало денег, что он
не может выстроить каменную церковь?
Отцу Амруну, без сомнения, не раз приходилось слышать подобные вопросы, и он
ответил без промедления, несмотря на головную боль.
- А это - одно из чудес святого Калгака. Эта церковь стоит здесь с давних времен, она
даже старше города, и, однако, все пожары обходили ее стороной, и сколько бы ни били кругом
молнии, все они миновали дом Божий.
- Аминь, - заключила Селия.
- Аминь, - подхватил священник.
Гроза началась, когда они порядком отъехали от Эйсана. Внезапно резко похолодало, и
потемневшее небо с грохотом раскололось. Огненная треххвостка хлестнула по горизонту.
Селия что-то сказала, но Оливер из-за нового раската грома не расслышал.
- О чем ты?
- Я говорю - любопытно, святой Калгак опять совершит чудо или лишит церковь
благодати, поскольку там венчались такие грешники, как мы.
За годы странствий Оливеру приходилось слышать немало историй о церквах, сгоревших
от удара молнии, а порой и видеть пепелища. Виновниками обычно считались нечестивые
священники, тайными пороками навлекшие гнев Господень. Встречались, правда, еретики,
утверждавшие, будто молния поражает церковные шпили по той же причине, что высокие
деревья. Но сейчас Оливера волновало другое.
- Не знаю, как церковь, а вот мы с тобой в грозу - на открытом месте. И спрятаться
негде.
- А мы и не будем прятаться...
Переживать из-за грома и молний пришлось недолго. На смену им вскоре пришел
северный ветер, такой пронизывающий, что повозка кренилась набок и едва не
переворачивалась, и проливной дождь. Оливер и Селия мгновенно промокли до нитки.
- Ты мне, помнится, купание на обратном пути обещал, - сообщила она, силясь отжать
пропитавшийся водой плащ. - Это оно и есть?
- Тебе бы все язвить. Вот простудишься...
- Зато засухи не будет!
Она была права. Засуха, может, и хороша для виноградников, но губительна для всего
остального. Бывали года, когда в засушливые месяцы урожай пропадал на корню, и если не
случалось повального голода, то лишь благодаря развитой торговле и рыбной ловле. Но теплее
от этой мысли не становилось, и Оливер не преминул съязвить в свою очередь:
- А если на нас нападут, то и твой хваленый арбалет не поможет. Он, поди, и под
сиденьем размок!
- Не поможет, - произнесла она. Струи дождя текли по ее лицу, волосы залепляли
лоб. - Не поможет...
Постепенно ветер начал стихать, но дождь не унимался. Нельзя сказать, чтоб это
производило столь уж удручающее впечатление. Пропыленные сады и рощи на окраинах
Старого Реута приобрели вид свежий и умытый. Дети на улицах шлепали по лужам и с
упоением гоняли тощих бродячих собак.
По возвращении Оливер сдал Селию на руки кудахтающей Морин, наказав немедленно
переодеться в сухое и лечь в постель, - а то, не дай Бог, и в самом деле заболеет, много ли
надо в ее положении? Сам же задержался, чтобы позаботиться о лошадях, - они были заемные,
а ссориться с дядей - никакой охоты. Только после этого он умылся и переоделся.
Дождь длился до вечера и прекратился, когда уже начало темнеть. В это время зашел
Лукман - еще один чиновник с таможни, сплетник необыкновенный - узнать, как дела, а
заодно и поведать новости. В заливе сегодня был сильный шторм, рыбацкие суда, стоящие на
приколе, порядком потрепало. Но в порту больше болтают о другом. Тримейнскую галеру
понесло ветром прямо на Клыки. Моряки там, хвала Господу, были опытные и удалось
выгрести, только днище о камни побило, да волна была так сильна, что за борт перехлестывало.
Товар испорчен крепко, а корабль императорского флота, отдуваться кормчему придется -
тому самому, что галеру от верной гибели спас, а у него и так убытки - двое
гребцов-кандальников захлебнулись... Ну да ладно, спишут убытки, всегда найдется, на кого.
- Значит, два человека в грозу все-таки погибли, - сказала Селия, когда Лукман ушел.
- Думаешь, эти галерники были худшими грешниками, чем мы с тобой?
- Может, и были. Разве это важно? Двоим предстояло сегодня умереть, и они умерли. А
кто и как безразлично.
- Что за мысли в свадебный вечер!
- Свадьба и похороны - они всегда рядом. Так же, как смерть и рождение. И потому
нечего бояться. Так было всегда.
- Я и не боюсь. Кстати, этой галере действительно повезло. Корабль несло на Клыки, и
он не разбился - на моей памяти такое в первый раз. Будем считать это удачным знамением.
- Ты по-прежнему веришь в судьбу... Надо полагать, церковь Святого Калгака не
сгорела, раз жертва была принесена в другом месте.
- С чего ты вдруг заговорила как язычница?
- Разве наша вера исключает понятие жертвы? И довольно об этом. Ты, как всегда, прав
- ни к чему разводить богословский диспут. Ни в свадебный вечер и ни в какой иной.
В конце того лета много говорили об убийстве ландграфа Роуэна, заколотого в
собственной спальне при обстоятельствах, о которых в присутствии женщин и детей
предпочитали умалчивать. Вскоре, однако, по обвинению в пособничестве убийцам, а то и в
прямом их найме были арестованы жена и сын ландграфа и под стражей препровождены в
Скель - сухопутно, ибо начинались уже страшные в этих краях осенние шторма.
- Они даже не отпирались, - рассказывал Луций Груох Оливеру, вернувшись из
магистрата. - Будь на их месте кто попроще, сразу бы головы долой или, по крайности,
удовольствовались судом в Старом Реуте. А так нет - повезли в Скель, хорошо еще, что не в
самый Тримейн, чтобы провести все надлежащим образом - дознание там, разбирательство, и
только после этого - на плаху.
- Почему вы так уверены, что их осудят? Могут и помиловать. Я не говорю -
оправдать, но помиловать? В честь тезоименитства императора или в церковный праздник -
День святого Михаила, например. Почему нет? О преступлениях ландграфа слышала вся
провинция.
- Конечно осудят. Они же сознались. И какое преступление может быть страшнее
убийства мужа и отца? Какой пример был бы, если такое оставлять безнаказанным!
На другом конце комнаты Тимандра терзала Селию вопросами об имени будущего
ребенка. Та кротко отвечала, что по обоюдному согласию с мужем они решили, что, буде
родится мальчик, назвать его в честь покойного отца Оливера - Бенедиктом, то бишь
благословенным, а если девочка - именем матери Селии, Армгарда.
- Какое странное имя! - вздыхала Тимандра. - Хотя, разумеется, там, на Севере...
- Ну уж ежели речь пошла о дурных примерах, то что за пример для нашего дворянства,
когда с женщиной и отроком благородного происхождения обращаются хуже, чем с собаками?
А он помыкал ими точно так же, как челядью.
- Люди скажут - он был в своем праве. Будь уверен, послушай опытного человека.
Правда, сугубо между нами - пусть я считаю, что семью и слуг содержать надо в строгости,
этого я никогда не понимал. Ну пей, ну гуляй, ну охоться, на то ты и мужчина... если не брать в
счет, что мужчине пристало спать все-таки с женщинами... Я даже могу понять, когда грабят -
преумножают богатство, так сказать. Но ведь покойный дурил без всяких границ, без всякой
выгоды, и, по-моему, даже без удовольствия. Как по обязанности.
- Быть может, он стремился к совершенству, - сказала Селия.
Советник взглянул на нее с глубочайшим изумлением. Доселе при встречах с ним она не
произносила ничего, что выходило бы за рамки благопристойной светской беседы. Она и
сейчас не сказала ничего непристойного, однако само вмешательство в беседу мужчин
выходило из ряда вон. Но на Селию пронзительный взгляд Луция Груоха не производил такого
действия, как на Тимандру.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Оливер.
- Совершенство - вот тайная цель любого поступка, не так ли? Не польза, а
совершенство. Художник стремится к совершенству в искусстве, мастеровой, не отдавая себе в
этом отчета, - в ремесле, а ваш ландграф стремился достигнуть совершенства во зле.
- Так и до платоновских идей можно дойти...
- Но тени, которые он видел из глубины своей пещеры, смешались и потеряли четкие
очертания.
- Жена! - рявкнул советник. - Ты что за отраву на стол подавала, что они хором
бредят? Или нет, мы то же самое ели. Тогда не пойму, кто из вас кого с толку сбивает.
- Ничего, дорогой, не пугайся, у нас, у женщин, бывают причуды...
- Нашла слово! У беременных причуды, у ландграфа тоже причуды были, а жена с
сыном взяли да начудили... прикончили. И роду теперь конец. Делу венец, прости меня
Господи...
Разговор тем не менее имел продолжение дома.
- Тебе не понравилось то, что я сказала о совершенстве.
Это был не вопрос, а утверждение. Оливер постарался смягчить ответ.
- Мне не понравилась тема беседы. Эти несчастные, которым даже не сочувствуют, не
говоря уж о том, чтобы попытаться их освободить...
- Мы с тобой могли бы попытаться, - задумчиво произнесла она, глядя в окно, за
которым сгущались сумерки. Она часто теперь сидела у окна.
- Ты с ума сошла! Думаешь, я позволю тебе рисковать жизнью ради людей... -
"Которых мы не знаем и никогда не видели", - хотел было сказать он и остановился. Год
назад жизнь повернулась по той самой причине. Оба поставили на кон жизни ради людей,
которых не знали и не видели: Селия ради Лины, Оливер ради нее самой. - Людей, что,
возможно, уже не хотят жить, - докончил он.
- Не исключаю. Ландграф сделал с их душами то же, что солдаты с телом той несчастной
женщины в Эрде. - Селия тоже вспомнила Лину, но мысль ее шла иными путями. -
Совершенство во зле... как они к нему стремятся.
- Ты опять про "зло и свободу"?
- Да. Твой дядя не может понять причины поступков ландграфа. Я, к величайшему
сожалению, могу. Большинство людей вполне довольствуется мелким земным злом, но иных
тянет запредельщина, и они взывают к Силам, этим злом обладающим.
- "Зло, владеющее мной, в мир, им созданный, вернется". Я бы счел эту песню
вульгарным манихейством или порождением альбигойской ереси, но... Та женщина из
"Крещения эрдов" - я тебе рассказывал о ней, - ей ведь удалось призвать Силы. И Козодой
хотел сделать это...
- И Хьюг. Ты помнишь часовню в его замке? Часовню, откуда исчезло распятие? Хьюга
уберегло то, что он, как почти все люди, отождествлял Силы с дьяволом. Но это не спасло его
рассудок.
- Мы еще тогда предполагали, что Хьюг убил своих слуг, - принес их в жертву, чтобы
привлечь...
- Не знаю. Все вероятно. Но если так, это лишь подтверждает, что нет необходимости
играть с чужими мирами в поисках зла. Зло в нас самих.
- Мы никак не можем остановиться. А ведь, кроме зла, была и свобода. Или не было? И
мы дойдем до того, что наше прошлогоднее странствие начнет казаться воплощением истинной
свободы, праздником духа и плоти, наподобие фораннанского карнавала, и забудется, что в те
дни мы бежали от опасности, метались в безнадежности, страдали, наконец.
- Что ты знаешь о страданиях?
Воцарилось неловкое молчание. Селия с видимым трудом проговорила:
- Я сказала то, чего не должна была говорить.
- Я не сержусь. В твоем положении...
- Причуды, как выражается твоя тетка. Роуэн видел тени из глубины пещеры, но
некоторые пещеры ведут в небо... Я и в самом деле начинаю бредить, а?
- Возможно. Эти бесконечные разговоры о зле... Почему, убей меня Бог, никто не
пытается достигнуть совершенства в добре? А если пытается, это выглядит еще хуже?
- Потому что, с определенной точки зрения, никакой разницы нет. Совершенство - оно
и есть совершенство. Как латы, в которые облекаешься с ног до головы, а после их уже
невозможно снять...
Жизнь порта, еще недавно такая бойкая, если не сказать бурная, постепенно замирала,
чтобы к зиме и вовсе остановиться. Море вблизи Реута никогда не замерзало, но шторма,
ураганные ветра и ливни, свойственные этой поре, препятствовали навигации. Который день в
прибрежных водах не появлялось ничего, кроме рыбацких лодок - этим все было нипочем. Но
никто не подозревал рыбаков в провозе запретных товаров - только сумасшедший рискнул бы
сейчас добираться морем до пограничного Южного Мыса. Патрульный корабль Лиги,
долженствующий нести службу в заливе, не покидал порта, и здешний официал вел долгие и
нудные переговоры с магистратом, доказывая, что ловля сухопутных контрабандистов не
входит в его обязанности, чиновники же магистрата в свою очередь напирали на то, что налог
Лиге платится не затем, чтоб ее представители месяцами бездельничали.
Оливер решил прийти домой пораньше. Он бы добросовестно досидел в портовой конторе
до вечера, но у Лукмана там была назначена приватная встреча, и он прозрачно намекнул, что
раз ему нечего делать, так пусть возвращается.
Дома было пусто. Судя по тому, что отсутствовала обычно стоявшая на кухне большая
корзина, в которой Морин носила покупки, обе женщины отправились на рынок. Что
поделаешь - он же не предупреждал.
Он поднялся наверх, чтобы переодеться. На письменном столе лежал листок бумаги,
исчерканный грифелем. Оливер с гордостью подумал, что на Севере, и даже в самом Тримейне,
бумага доступна далеко не всем, там в обиходе все еще вощеные дощечки. А вот на Юге бумагу
научились делать уже два столетия назад. В путешествия Оливер брал с собой пергамент - он
не рвется и не промокает. Другое дело дома. На бумаге писать не в пример удобнее, а здесь она
так дешева, что и домашние хозяйки могут производить на ней повседневные расчеты, - это
были именно они, как убедился Оливер, взглянув на записи. Он машинально перевернул листок
и нахмурился. Он не знал прежде, что Селия умеет рисовать.
Правда, потребовалось полгода, чтоб он узнал об ее умении петь.
Это был всего лишь набросок, но сделанный уверенной, опытной рукой - и в то же время
легко, словно играя.
Женщина. Гордая голова с отброшенными назад прямыми темными волосами.
Пристальный взгляд, не ведающий страха и колебаний. Черные глаза... Оливеру показалось,
что они обязательно должны быть черными, хотя какими еще они могли выглядеть на рисунке,
сделанном грифелем?
Лицо ее было утонченным и прекрасным.
Оливер отшвырнул рисунок. Он знал, кто на нем изображен. Боль, что, казалось, навсегда
покинула его с тех пор, как они оставили Фораннан, вернулась, и была она гораздо
мучительнее, чем он склонен в нынешнем своем благополучном бытии вспоминать.
"Что ты знаешь о страданиях?"
Все странности в поведении Селии, что он привык списывать на чужую унаследованную
память, на переживания, не прошедшие бесследно, на беременность...
Холодность, нежелание считаться ни с чем, стремление швырнуть на кон судьбу - разве
все это не читается в черных глазах?
И безграничная радость, озарившая лицо в миг смертной опасности: " Наконец-то..."
И еще она много, слишком много знала о вызове запредельных Сил и о том, что при этом
происходит с людьми. И когда она заставляла Вальтария произносить опущенные им -
случайно ли? - определенные строфы в известных им песнях, то никогда не повторяла их
сама. Как будто от простого звучания этих песен что-то зависело.
При чем здесь песни?
А что, если он все это выдумал? Кто может знать, каково должно быть поведение той, что
получила вдобавок к собственной еще одну память, еще одно сознание, - как они смешались,
как наложились друг на друга? Оно ни за что не будет обычным.
Но оно было обычным, было все последние месяцы, пока...
Кто рядом с ним - Селия, его жена, которую он любит и которая любит его, ждет от него
ребенка, или та, другая?
Оливер почувствовал, что бесконечная, неизбывная ненависть Найтли к Алиене, жажда
сотворить ее заново, чтобы уничтожить за превосходство над остальными, возможно, не была
лишена оснований.
Но как узнать? Спросить прямо? Если Алиена обманывала его столько времени, вероятно,
сумеет обмануть и сейчас.
А если она не обманывала? Все слова, что могли свидетельствовать в пользу присутствия
Алиены, никогда не были ложью. Умолчания, двусмысленности, расчет на его слепоту. И
никогда - ложь в чистом виде.
И тут новая мысль... глупая, наверное... если не все, что он наворотил, глупость и
безумие. Пусть. Он использует любую возможность, чтобы узнать.
Лошадь Оливер занял у коменданта порта. Ему не хотелось возвращаться в таможенную
контору - Лукман пристал бы с расспросами, что и зачем, ведь ему лучше, чем кому-либо,
было известно, что сегодня в Эйсане нет торговли. Но ждать до ярмарки Оливер не мог. И
стремился попасть в Эйсан до темноты.
Сеялся мелкий дождик, покуда он скакал по дороге, по которой они не так давно
громыхали в двуколке, веселые и беспечные. Или это лишь он один был весел и беспечен?
Потом ветер унес тучи в зеленое море и проглянуло солнце - спокойное солнце изобильной
осени. Дрок вдоль дороги был таким же золотым, как летом, цикады, притихшие во время
дождя, снова звенели. Что бы ни происходило в империи и в душе человеческой, для южан это
был удачный год. Во всех окрестных деревнях давили виноград, в пригородных садах
вызревали апельсины. И если кто-то умирает на плахе в Скеле или под соленой водой на
Клыках, жизнь все равно идет своим чередом.
Отца Амруна Оливер не застал - служка сообщил, что он на берегу, благословляет
чью-то новую фелюгу и придет не скоро, потому как после пить, конечно, будут...
Дураковатый отрок никак не мог взять в толк, что Оливеру надо, и упорно отказывался вынести
ему церковную книгу. Утратив терпение, Оливер оставил денежные посулы и рыкнул на
служку - за месяцы работы в порту он успел приобрести некоторые навыки. Действие было
самое сокрушительное - мальчишка ринулся внутрь и, звеня ключами в трясущихся руках,
стал отпирать ризницу.
Оливер вошел вслед за ним. Ангелы и грешники вопили на резных колоннах. Святой Кал
гак корчился на колесе, точно эллинский Иксион или тримейнский фальшивомонетчик.
Служка отпер дверь, но вместо того, чтобы идти за книгой, жался к стенке. Оливер
швырнул ему монеты и взял свечу с алтаря. Пусть простят его Бог и все праведники Его за
святотатство... единственное ли в жизни?
Он уже бывал в ризнице и знал, где лежит книга. Вряд ли с тех пор в Эйсане произошло
столько свадеб, крестин и похорон, что ее успели заменить.
Но их и взаправду оказалось довольно много - венчаний то есть. Осенью, после сбора
урожая, играются свадьбы, и поэтому большинство крестин приходится на весну и начало лета.
У них - все наоборот... хотя книга - та же. Он узнал собственную подпись. А под ней...
Мускулы руки, державшей свечу, оцепенели, он не чувствовал, как расплавленный воск
каплет на руку и на страницу, но свечу не выронил. Иначе бы чуду, оберегавшему эйсанскую
церковь от огненной напасти, пришел конец.
Ниже его подписи четким, твердым, несколько угловатым почерком было выведено:
Селия Алиена.
Алиена старше Селии, говорила она, поэтому ее имя должно быть первым. Но он не
согласился.
Так разгадал он загадку или нет?
В комнате стоял полумрак, и Оливер замер на пороге, опасаясь потревожить женщину в
кресле у окна. Она задремала за шитьем и прикорнула, привалясь к спинке. Оливер увидел то,
что выскользнуло из ее рук на колени, - детская рубашечка, крестильная, должно быть...
Сердце его болезненно сжалось.
Но он обязан знать.
- Алиена!
При звуке его голоса женщина резко выпрямилась, повернулась к нему, мгновенная
судорога прошла по ее лицу.
Он узнал это взгляд.
Оливер сделал несколько тяжелых шагов. Что делать, как поступить, как быть дальше -
он потерял всякое представление. Женщина наблюдала за ним, явно не намереваясь начинать
разговор первой.
- Ты вернулась, - наконец выдавил он.
- Я всегда была здесь.
Последний раз он слышал этот голос зимним вечером, на опушке дубовой рощи... или
нет?
- Что это значит?
- Это значит, что первая попытка не удалась. Правда, если тебя не затруднит вспомнить,
я не исключала такой возможности. Кстати, сядь.
И в самом деле, почему он торчит перед ней навытяжку, как слуга? Оливер сел. Он
чувствовал себя до крайности глупо, и от этого родилась злость.
- И все это время ты обманывала меня!
- Мы обманывали тебя, если тебе так нравится это слово, - вежливо поправила она. -
В ту ночь по соседству со Сломанным мостом, когда стало ясно, что ничего не произошло, мы
пришли к соглашению. Селия настаивала на том, чтобы по возможности утаить правду. Она
пошла бы на все, чтобы избавить тебя от страданий. Я приняла ее доводы. Если двое
пребывают в аду, зачем тащить туда и третьего?
В ту самую ночь... Он стиснул руки - суставы хрустнули. Но в ту ночь Селия заклинала
его не верить Алиене, не поддаваться убедительности ее утверждений.
- Слова! Ты просто использовала меня! Впрочем, и ее тоже... - Стиснутые пальцы
расслабились, потом сжались в кулаки. - Тебе просто нужно было, чтобы Селия родила
ребенка, как полагалось по твоим расчетам.
- Не стану спорить. - Последовал знакомый округлый жест. - Что же, теперь ты
знаешь, каково на самом деле положение вещей, и волен поступить соответственно.
- Третья часть плана, которую ты пыталась скрыть? Думаешь, я забыл? Господи, как
велика твоя жажда власти и как сильна ненависть!
- Неправильный вывод, - бесстрастно возразила она. - Я никогда не знала ненависти.
- Слышать это от той, что погибла в сражении?
- Сражаться и ненавидеть - разные понятия. Как могла я ненавидеть существо, не
рожденное для этого мира? Оно вне суда. И для него мы все, возможно, неизмеримо большее
зло. Но я принадлежала этому миру, а ему оно причиняло вред. Поэтому данное существо
следовало уничтожить.
Этот удивительно четкий выговор, уверенность, парадоксальность логики затягивали
против воли, словно водоворот. Но Оливер не желал поддаваться.
- Как будто таракана прибить... А Найтли? Он-то - нашего мира. Его ты тоже
уничтожила без ненависти?
- Каждому - по заслугам его... Хотя Найтли - это долгая история. Разумеется, тогда
его звали по-иному.
- Что связывало вас? - вырвалось у него. Он вдруг осознал, что вопрос этот для него
важен.
- Традиция. Забытая карнионская традиция. Поход двоих.
- Мне сказали, что это предрассудок.
- А что есть предрассудок? Косвенное свидетельство традиции. Данная восходит ко
временам Темного Воинства. - Поясняя, она отнюдь не впадала в тот менторский тон,
который предполагает в собеседнике не то слабоумие, не то младенческую наивность,
напротив, в нем ощущалась спокойная доброжелательность.
- Безличию, бесформенности порождений Темного Воинства, оскорблявшим
представления карнионцев о мироздании, нужно было найти противовес. Что же могло служить
им?
- Порядок, наверное...
- Ошибочная мысль. Не порядок, а гармония. Гармония же рождается из единства
противоположностей. Ты должен знать - это есть во многих учениях. Небесное и земное,
правое и левое, свет и тьма - и так далее. В человеческом воплощении это союз мужчины и
женщины. Совместно они изгоняют Темное Воинство - так учат "Логии" монастыря Четырех
Врат и "Апокриф святого Хамдира".
Итак, в его жизни произошел слом, а в результате приходится выслушивать лекцию по
древнекарнионской философии. И - странное дело - Оливер готов был с этим примириться.
- Никогда не слышал о таких.
- Еще бы. Их искореняли так усердно, что я не уверена, сохранился ли в империи хоть
один полный список. В старинных семьях их заучивали наизусть... И Темное Воинство
изгнали, и смысл обычая забылся, даже родители твоего приятеля Сторверка не знали его,
несмотря на то, что действовали в полном соответствии с ним.
- Но Брекинги - очень древний род.
- Эрды, - произнесла она с некоторым оттенком превосходства. - Северяне... Я имела
в виду карнионские семьи. Но согласимся, Брекинги - это удачный случай. А вот у нас с
Найтли ничего хорошего не вышло. Ему всегда недоставало силы воли. И вдобавок он был
слишком умен для обычного воина. Это дурное сочетание свойств. Поэтому он все бросил и
стал заниматься науками. Но он не знал, что для ученого недостаток воли - порок куда
худший, чем для воина.
- Ты называешь слабовольным человека, который около сорока лет посвятил твоему
возвращению?
- А ты путаешь силу воли с привычкой. Что стало с Найтли, когда он убедился в успехе
с
...Поділитися у соцмережах
