Жанр: Электронное издание
Rezna09
... приговаривать к смертной казни, но
заменить оную бичеванием, позорным столбом и последующим заключением в монастырь, к
несчастью - в наш.
- А... женщина?
- Здесь и заключается самая неприятная часть истории. Эта женщина... имя еще у нее
было какое-то красивое - Астрея... или Селия... была арестована очень скоро после своего
побега. В Эрдском герцогстве. И представьте себе, по пути в Эрденон на конвой,
сопровождавший ее, напали разбойники, очевидно согнанные с привычных убежищ в области
Эрдского вала карательными отрядами, - вы, наверное, уже слышали об этой акции. Как
показало следствие, конвой был перебит и утоплен в болоте. Жители деревни, расположенной
поблизости, опознали те трупы, что удалось извлечь, - всего-то три из многих, но, насколько
удалось осмотреть болото, погибли все. Остальных засосала топь. Подробностей я не знаю, но,
за невозможностью достать тело грешницы, она, осужденная посмертно, была три дня назад
сожжена в изображении, и нам остается только молиться об этой погибшей душе. Какая
ужасная участь! - Отца Маэля передернуло. - Смерть на дне болота! И главное, солдаты
получают отпущение грехов заранее, заочно - in articulo mortis, но женщина... Если бы ее
доставили в Эрденон, плоть ее все равно бы погибла, но душа могла быть спасена. А так она
сгорела...
- В изображении...
- Так ведь это никакой разницы... и без всякой пользы для спасения души. Но довольно
об этой несчастной.
- Да, довольно, довольно... А колдун... брат Лактанций... значит, теперь у вас?
- Этого вряд ли возможно избежать, но пока что он все еще на Соборной площади...
Ударил колокол, призывающий к мессе. Оливер уже слышал его в прежний приход, но не
обращал внимания, как мрачно и глухо он звучит. Словно со дна морского. Отец Маэль
поднялся, однако карнионская учтивость в этот миг взяла в нем верх над приверженностью
уставу, и он не заспешил к выходу, но довольно вежливо и многоречиво начал прощаться.
Оливер пытался отвечать в том же духе, хотя был напряжен как струна и почти не в состоянии
подбирать слова. А Селии каково? Неудивительно, что она вообще не в силах ничего
вымолвить.
Он повернулся, чтобы предложить ей также попрощаться с библиотекарем, и сердце его
упало.
Селии в комнате не было.
Дверь в скрипторий была открыта.
А за дверью - пусто. Монахи уже покинули места своих занятий и двинулись в церковь.
Он не помнил, как очутился во дворе. Ему было все равно, что подумает старый монах об
его недостойном поведении.
Сколько кругом людей! И никого не различить... Или у него в глазах темно, и он не
может выделить темный плащ Селии среди множества ряс?
Когда она успела ускользнуть? И куда направилась?
Хотя на последний вопрос можно не отвечать.
Когда он добежал до ворот, они оказались заперты. Оливер рванул засов, и на скрежет из
каморки выбрался привратник. Впервые на его памяти это оказался не Луигне, а сменивший его
на посту маленький старичок - в отличие от Луигне, глаза у него были здоровы, зато он был
награжден двумя горбами - спереди и сзади. Стоило бы поразмышлять, нарочно ли здесь в
привратники избирают людей, чья наружность не без ущерба, или это случайное совпадение,
однако сейчас Оливера подобные вопросы не занимали.
- Эй, схолар! Погоди двери ломать, здесь тебе не кабак...
Оливер пытался его обойти, но горбун маячил на дороге.
- Завели себе обычай шастать туда-сюда как одержимые, только и знай запирай за ними,
потом отпирай...
- А что... - Оливер хватал воздух ртом, как большой пес, - сейчас кто-то выходил
отсюда?
- Твое какое дело?
- Тут был... друг один... Меньше меня ростом, плащ коричневый...
- А, этот... бледный такой, глаза черные, - горбун кончил, наконец, мучить засов, -
выскочил аккурат перед тем, как в колокол ударили. Эй, погоди!
Старикашка, наверное, надеялся на какую-либо мзду за открытую дверь и сведения,
однако напрасно. Оливер отпихнул его и бросился по улице, надеясь увидеть, как мелькает
впереди плащ Селии. Упоминание о "черных глазах" - хотя они у Селии были светлые, и даже
очень светлые, его не обманывало. Мало ли что старику может померещиться. Куда она
направилась, он сомневался не больше, чем в тождестве Найтли и брата Лактанция. Конечно же
ее путь туда - на Соборную площадь.
А вот что она там собирается предпринять, он догадаться не мог. Более того, он не был
уверен, что это понимает и сама Селия.
Добро еще, если она бежит туда, чтобы увидеть Найтли. А что, если...
Найтли причинил ей худшее зло, какое можно сотворить с живой человеческой душой.
Но он также заботился о ней с рождения и научил всему тому, что она знает.
Что, если она попытается его освободить?
Оливер рванулся со всей мочи. Этого нельзя допустить. Не важно, имеет ли Найтли право
на спасение, Селию нужно остановить. Осужденная заочно, она попадет прямо в руки палачей.
Даже если она не будет пытаться спасти Найтли - на площади могут быть люди из Трибунала,
брат Джеффри собирался лично следить за наказанием грешников, а он занимался ее делом...
ее узнают.
Каждый раз, когда они разлучались хотя бы ненадолго, случалось что-нибудь ужасное.
Как в Кулхайме, как у Сломанного моста. Может быть, поэтому он согласился брать ее с собою
при походах в монастырь, пусть это было поперек всякому здравому смыслу. И вот случилось
как раз то, чего он боялся.
Стоп! Еще ничего не случилось. И может, не случится, если ее задержать. Он сильнее, он
сумеет с ней справиться. Догнать ее! И ни за что не оставлять одну.
Как бьют колокола! Сколько же церквей и звонниц в этом городе? Совсем недавно, в
первую ночь января, они слушали эти раскаты, изгонявшие зиму, выкликавшие весну. Тогда это
были колокола жизни, теперь - смертный перезвон. И весь этот город, покаянно искупающий
праздничное веселье, это звучащее днем и ночью по его улицам гнусавое пение...
Оно ему не примерещилось. Из-за угла вывернулось очередное покаянное шествие и
преградило ему , путь, с пением "Dies irae", воем и плачем.
Проталкиваясь среди бичующихся и калек на костылях и в тележках, Оливер с ужасом
осознавал, что каждое мгновение все увеличивает расстояние между ним и Селией. Кто-то из
смиренно кающихся грешников, разозленный его не слишком деликатным продвижением,
ткнул ему в лицо горящей свечой - Оливер лишь машинально уклонился и продолжал
прорываться дальше, провожаемый проклятиями.
Все было безнадежно. Он отстал. Теперь ее уже не догнать. Но он и не думал
останавливаться. Точнее, он вообще не думал. Просто бежал.
Когда ноги вынесли его на Соборную площадь, он едва не упал. Но перевел дух и ринулся
дальше, в толпу. Людей здесь было не меньше, чем во время карнавала. Хотя исчезли и
скоморохи, и поводыри зверей, и канатоходцы. От смертных костров, пришедших им на смену,
виднелись только следы на брусчатке, да и те почти стерлись. Однако у горожан все еще
оставалось здесь развлечение как раз против фонтана, с которого они с Селией смотрели
потешный турнир, на галерее, где прежде были выставлены звери... Правда, теперь там были
выставлены люди.
И возле одного из столбов в галерее, обвитом ржавой цепью, толпился народ, и гулко
отдавались голоса, и гнусно пахло паленым, и солдаты в медных касках - такие же, как в
достопамятном конвое, - лениво тыкали под вздох не в меру напиравшим зевакам древками
копий, и два монаха нищенствующих орденов яростно спорили, стоя под каменной аркой,
размахивая костлявыми ручищами, - о чем, нельзя было разобрать...
Поздно. Все поздно. Он не успел.
Но Селии нигде не было видно. Неужели ее уже увели? Или она еще там, в галерее, в
окружении солдат и попов... живая или мертвая? "Будь уверен, сжечь себя не позволю", -
сказала она...
Слепо и отчаянно он втиснулся в толпу любопытствующих, но преуспел лишь в том, что
увидел затылки собравшихся впереди. Он проглотил ком в горле и, обернувшись, не видя
ничего, спросил:
- Что здесь?
Ему охотно ответили:
- Да какого-то хрена старого у позорного столба кондрашка хватила, вот они и
суетятся...
Дышать сразу стало легче. Оливер даже смог рассмотреть говорившего - это был
горожанин средних лет, в серо-зеленой котте, короткой, как приличествовало его сословию.
- А... с чего вдруг?
- Да Бог его знает. Стояли себе эти грешники так они уж не первый день стоят.
Позорище, конечно, ну и думали бы о том прежде, чем развратничать, воровать да
богохульствовать! Народ пошумел немного, в первые дни навозом пошвырялся - так не
камнями же! А после только кричали да ругались, и то без большого зла. Вон один парень на
край фонтана влез и брякнул оттуда: "Доброго пути, жаркого огня, удобной могилы!" Всего-то.
А этого и прихватило. Попы уж проверяли его, каленым железом жгли, думали, притворяется:
ан нет, ни рукой, ни ногой не движет. Теперь спорят, снимать его или до ночи оставить...
Оливер посмотрел на фонтан. В тот первый, еще ничем не омраченный день Селия стояла
на его краю и смеялась.
А неделю спустя здесь жгли ее изображение.
"...Жаркого огня, удобной..."
Ее по-прежнему нигде не было. И, как ни ныло сердце, Оливер догадывался, что вряд ли
найдет ее здесь.
В толпе началось какое-то движение. Солдаты, спрыгнув со ступеней галереи, начали
теснить горожан в сторону, прокладывая дорогу. Похоже, монах, настаивавший на том, чтобы
расковать сраженного ударом грешника, одержал верх в споре. Соорудив носилки из двух
копий и щита, болящего повлекли прочь, туда, где один из охранных воинов изловил какого-то
несчастного, на свою голову заехавшего на площадь в телеге, и затребовал телегу, лошадь, и
возницу для нужд Церкви.
Оливер, бешено работая локтями, пробился к самому оцеплению, и когда пораженного
проносили мимо, увидел наконец-то человека, о котором столько слышал за последние полгода.
Старческое лицо, перекошенное ударом, казалось неестественно розовым. Из
полуоткрытого рта на изрытую морщинами щеку стекала слюна. Один глаз был зажмурен,
другой выпучен и, как на миг показалось Оливеру, уставлен в упор прямо на него.
Только это он и запомнил.
Голубой с прожелтью глаз в кровавых прожилках.
Селия не могла обогнать его намного, но, когда он вошел в комнату, оставалась
неподвижна, словно сидела так уже несколько часов. Даже головы не подняла. Она сбросила
плащ, но не перевязь, и орлиная лапа на рукояти меча хищно высовывалась из-за ее плеча.
Оливер замер в дверях. Он был вне себя, но усилием воли заставил себя молчать. Ее
чудовищная дикарская выходка - в виду окон служителя Трибунала - могла стоить ей жизни,
и, кажется, стоила ее Найтли, о нем же, Оливере, она опять предпочла забыть. Но он не знал,
как сказать ей об этом. То, что произошло сейчас, - гораздо хуже, чем поединок на публике, и
ссора, которую он повлек, могла оказаться лишь бледным предвестием того, что способно было
привести к полному разрыву. И неизвестно, что площе - дать волю своему гневу или
унизиться, полностью подавив его.
Он сказал:
- Я был на площади. И видел, как его унесли.
- Вот как? - Голос ее звучал пусто и безжизненно. - А я вот не дождалась...
- Зачем ты бросилась туда? Зачем? Увидеть его? Убить?
- Я не могла... - Она не договорила, задохнувшись, словно боролась с кашлем.
- Что изменилось бы, если бы ты хоть немного подождала? Если бы мы пошли туда
вместе? Но ты упорно отшвыриваешь меня в сторону, потому что я могу удержать тебя, могу не
позволить тебе погибнуть глупо, бессмысленно и страшно.
- Ты забываешь, - медленно произнесла она, - мне ничего нельзя сделать. Я уже
мертвая.
Оливер снова призвал на помощь все возможное хладнокровие. Напомнил себе, что
известие о собственной смерти могло так потрясти ее сознание, что она на время потеряла
способность управлять своими поступками... Не властна? Но это не вяжется с тем, как она
поступила с Найтли.
- Доброго пути, жаркого огня, удобной могилы, - пробормотал он.
Селия подняла голову. Ему стало не по себе. Такой он видел ее только раз, в тот жуткий
вечер после возвращения от моста. Глаза запали, кости выступили под кожей, губы дергались.
- Это он сказал... - она сделала паузу, - Алиене, когда та уходила... туда, на мост. Его
последние слова. Больше никто их не слышал. Не думаю, чтоб он сознательно желал мне
смерти. Хотя, может, и желал. Но он считал, что я испугаюсь и вернусь.
Оливер выпустил, наконец, притолоку двери, за которую цеплялся, шагнул вперед, сел
против Селии на пол. Он не знал, что пугает его больше, - это вновь возникшее в ее речи "я"
или то, что Селия видит в его словах и поступках сходство со словами и поступками Найтли.
- И все сбылось... - продолжала она. - Все. Знаешь, я видела эту могилу. А он, должно
быть, хорошо помнил свои слова, если... если...
- Если пытался изменить прошлое, - тихо докончил Оливер. - И поскольку его слова
слышала только Алиена, когда он услышал их от тебя, то понял, что опыт его был удачен. И это
его добило. Но, - внезапно он оживился, - что, если он придет в себя? Он же расскажет, что
ты вовсе не умерла! Нам нужно немедленно уезжать отсюда!
- Что он им расскажет? - саркастически спросила она. - Что я была мертва, он меня
воскресил, потом меня снова убили и я снова воскресла? Даже Лазарю евангельскому удалось
через такое пройти только один раз. Нет, если к нему вернется речь, в чем я сомневаюсь, все его
признания сочтут бредом умалишенного. А коли ум у него еще остался, для него же лучше
держать язык на привязи.
- Я, наверное, никогда не пойму тебя. Твою безмерную расчетливость и неспособность
действовать разумно... твое благородство и равнодушную жестокость...
- Это хорошо, что ты не понимаешь. - Усмешка тронула ее губы.
- Хорошо - для тебя или для меня?
- Для нас обоих... А что до моей жестокости... ты прав, я жестока, знаю это, но знаю
также, что за все мне придется заплатить. За всех убитых мною, за то, как я обращалась с тобой,
равно как и за то, как я поступила сегодня, - за все воздается.
- Ты же сама говорила, что жизнь несправедлива по своей сути.
- А разве я сказала, что плата будет равноценной?
Она встала и подошла к столу, чтобы выкресать огонь. Маленький фитилек свечи
колебался от сквозняка, и Селия прикрыла его ладонью, тут же окрасившейся бледным
сиянием. А лицо - в тени.
Почему все же привратник сказал, что у нее черные глаза?
Оливер настоял, чтобы отправиться в монастырь одному. И Селия не возражала.
Очевидно, она все же осознала, что ее последняя выходка перешла всяческие границы. Они и
без того уже достаточно долго щелкали судьбу по носу. Конечно, наглость лучшее оружие и
главное счастье жизни, но всякий наглец потеряется в пыточной камере.
Отец Маэль встретил Оливера, как всегда, любезно, рассеянно поинтересовался: "А где
же ваш фамулус?" - видимо, имя спутника Оливера он не запомнил и, получив ответ: "Болен",
тут же забыл о нем, но не о болезнях и хворях.
- А у нас в монастыре прибавилось хлопот, - сообщил он. - Помните, я рассказывал
вам об осужденном грешнике, коего приговорили отбывать наказание в нашей обители? Так
вот, несомненно, грехи его оказались слишком тяжелыми, дабы он мог ограничиться
пребыванием в монастырской келье, или даже в узилище, которое, должен признаться,
несмотря на мягкость царящих здесь нравов, у нас существует, - однако и оно, должно быть,
показалось бы ему теперь императорским дворцом. Ибо ныне он заключен в гораздо более
тесной темнице, темнице без замков, стен и решеток - темнице собственного тела.
- Я что-то не понимаю вас, отец Маэль. - Оливер был несколько сбит с толку
риторической фигурой. - Он умер?
- Лучше бы ему умереть, да простит мне всемилостивый Господь подобные речи! Он
жив, но жизнь его есть подобие смерти: без движения и без языка. Иными словами, его хватил
удар.
Стоило выслушивать весь этот поток элоквенции, дабы узнать то, что Оливеру и так было
известно!
- Следует ли понимать, что его пользуют в лечебнице вашей обители?
- Пользуют, пользуют... Только пользы от этого не видно. Брат Этерскел, наш лекарь,
уверяет, что при надлежащем уходе он сможет прожить еще достаточно долго, но надежды на
то, что он встанет, - если только Господь Всемогущий не совершит чуда, - почти никакой.
Впрочем, - библиотекарь слабо улыбнулся, - приор уже придумал, как обратить прискорбное
сие событие на пользу монастырским нравам. Поскольку недавние происшествия требуют
укрепления порядка и усиления наказаний, ужесточать же их до крайности приор считает
неблаготворным, он наложил послушание на молодых новициев, провинившихся во время
карнавала, по очереди нести службу при этом болящем. Убогий получит надлежащий уход, а
послушники более чем зримо познакомятся с последствиями грехов и неправедной жизни.
- И заодно поучатся у лекаря, как достойно оказывать помощь больным, и, может быть,
пойдут по стопам врачевателя, а не врачуемого...
- Да, да! Именно это я и хотел сказать! Вы все превосходно понимаете.
Когда Оливер рассказал Селии о параличе, в котором обречен пребывать Найтли, ответом
ему было яростное:
- Пусть теперь на себе узнает, каково разуму быть пленником, не хозяином тела!
Его несколько смутила эта вспышка.
- Ты так его ненавидишь?
- Теперь уже нет, наверное. То, что случилось с ним, - и правда хуже проклятия.
Несчастная его судьба... всегда была несчастной, не только ныне. Праведник из него получился
такой же, как ученый, а ученый - такой же, как герой. Вечно он поступал неправильно и делал
из этого неправильные выводы. А что в результате? Душонка, обремененная трупом. Кстати,
это еще один пример его неправильных выводов. Я действительно не читала Эпиктета. Точно
так же, как и Алиена. Эту фразу я вычитала у Марка Аврелия.
- Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На лекарку, пытающуюся заговорить зубную боль.
- Да, - она рассеянно кивнула, - прости, что своими благоглупостями тебе мешаю...
Ты из-за меня деньги взять у отца Маэля не забыл?
Столь странный переход мог удивить еще больше, но Оливер уже устал удивляться.
- Не забыл, как ни удивительно. Видимо, потому, что засунул кошелек в сумку до того,
как он рассказал мне... о Найтли. Так и таскал. Вот он. - Оливер выложил кошелек на стол, но
стягивавший его ветхий ремешок порвался, и монеты с глухим стуком покатились по
столешнице.
Селия подняла выпавшую печатку отца Маэля и подкинула ее:
- Знак честности... Он, между прочим, не взял с тебя расписку в получении денег. Если
бы дело было не в Карнионе, я бы сказала, что приор выделил большую сумму, а библиотекарь
часть денег присвоил. Но он приложил этот камень, уже не помня смысла обычая... Красный,
белый и черный... цвета Святой Девы... или же Владычицы зверей... - Она бросила печатку
на стол и обхватила голову руками. - Заговорить боль... только не зубную... Нам нужно
уехать отсюда.
- Из империи?
- Из Фораннана... из Карнионы... от всей этой древности, что пропитала здешнюю
жизнь... Это она во всем виновата... Променять хрустальную башню на обычный дом...
Может, ты и был прав, ты всегда в конечном счете оказываешься прав, и мне нечего возразить
тебе.
- Ты забыла - это я предложил ехать в Фораннан. И это я виноват в том, что тебе так
плохо.
- Значит, и тогда ты был прав. Мы могли бы поехать в любой другой город, но судьба
Найтли решилась здесь, и нам нет причины бежать...
- Значит, не я был прав, а судьба. Я всегда тебе говорил, что верю в нее.
Сила скоро перемелется,
И судьба во всем обманется.
Пусть ничто не переменится,
Но зато душа останется.
<Песня, приписываемая Голиарду из Тримейна (XIII век). В "Carmina" брата Ширы
Несского не вошла.>
Оливер не сразу нашел в порту "Холле", корабль Сторверка Хагбардсона Брекинга -
таково было полное имя их приятеля. "Холле" стояла у дальнего пирса, и пока Оливер туда
шел, он успел много чего наслушаться, в отличие от предыдущего своего похода в порт.
Разумеется, заботой порта было не покаяние, как у города. Здесь ждали наплыва беженцев из
области Эрдского Вала - дешевой рабочей силы. Это могло бы порадовать некоторых
судовладельцев, но портовый люд - плотников, конопатчиков и в особенности грузчиков -
это обстоятельство приводило в бешенство.
"Холле", несмотря на мрачное название (или в семье Брекингов в ходу такие шутки?
Впрочем, Сторверк упоминал, что корабль принадлежал его тестю), оказалось довольно
красивым судном. Белобрысый веснушчатый парень, драивший палубу, жизнерадостно
сообщил, что капитана нет, когда будет, неизвестно, а вообще-то, если ног своих не жаль,
искать надо в "Трех подковах", дела там у него какие-то, ну и подхарчиться тоже решил...
Пришлось проделать весь путь в обратном направлении.
Сторверка он заметил сразу - тот сидел за тем же столом, что и в прошлый раз, видимо,
это было его привычное место, и с довольным видом тянул пиво из кружки. Увидев Оливера,
он махнул рукой, приглашая за стол.
- Привет! Где вы пропадаете все время? Свечки в церквах ставите за свои грехи? Эй! -
крикнул он служанке. - Бутылку реутского...
- Может, не стоит?
- Стоит. Я тут одно дело удачно провернул. А партнер, понимаешь, попался постник - в
покаянные дни ничего, кроме пива, причем темного, в цвет смирению, не трескает... Я почему
еще рад тебя видеть? Вот. - Сторверк указал на соседний стол. Там худосочный, замученный
донельзя малый с жадностью поглощал похлебку из кислой капусты. - Нейл наконец выбрался
из дока. Я ему нарочно ничего не говорил, ждал тебя, чтобы пристойно беседу завести.
- Вот и хорошо, что ничего не говорил, - сказал Оливер. - Знаешь, мы решили внять
твоим словам насчет заморских поездок...
Они покинули Фораннан, как и намеревались, - с окончанием зимних штормов. Но до
этого успели произойти кое-какие события. С грустью сердечной пришлось расстаться с
"полководцами". Неопределенность их судьбы не позволяла тащить лошадей вдоль побережья
морем, да вдобавок платить за это. Из "Хрустальной башни" они переехали сначала в "Три
подковы", а потом, по настоянию Сторверка, прямо на "Холле". Сторверк беспокоился не
напрасно - жданные и нежеланные беженцы прибыли. Местные грузчики нападали на них при
каждом удобном случае. Пару раз случались кровавые драки с поножовщиной, и однажды
подожгли портовые трущобы, где беженцы обитали, огонь же из-за сильного ветра затем
перекинулся на близлежащую таверну, носившую, по иронии судьбы, название "Подпаленный
кабан". "Три подковы" пока не пострадали, но кто знает...
Казалось, тут бы и вмешаться силам Лиги, но ее официалы утверждали, что их
обязанность - поддерживать порядок в море, а не на берегу, городская же стража
предпочитала не соваться в доки, дожидаясь, пока все уладится само собой. Однако жестокость,
грубость и опасность портовой жизни словно бы выводили порт из сферы внимания возможных
агентов Святого Трибунала. "На воде, хоть и соленой, костры не слишком разведешь", -
заметила Селия.
Со Сторверком они подружились, как ни опасно было им доверять кому бы то ни было, -
а они, скрывая от Сторверка правду о своем прошлом, все же доверили ему свои жизни.
Именно Сторверк нашел покупателей для Гая и Гнея. Он переселил их на свой корабль. Вообще
он казался воплощением правила "Честность - лучшая политика". Он торговал чем угодно, но
никогда не переступал закона, поэтому мог не опасаться внимания Лиги. Все его матросы были
свободными людьми, но причины, по которым Сторверк отказывался иметь дело с
вербовщиками и работорговцами, ничего общего с принципами морали и христианского
милосердия не имели. "Эти рабы, - отмахивался он, - что покраденные, что запроданные... с
виду-то с ними вроде выгоднее, а на деле - один убыток. Пусть с ними императорский флот
возится, с галерами-то своими. Я лучше жалованье платить буду - себе дороже". И то, что он
не постеснялся взять с них комиссионные за продажу лошадей - представитель древнего
рода! - и часть платы за проезд вперед, как-то внушало к нему симпатию. Иначе он был бы
слишком хорош, чтобы быть правдивым.
Что ж, для них он был хорош и так - добродушен, жизнерадостен и разговорчив. Обожал
распространяться о своей семье - родителях, братьях (которых иногда брал с собой в
плавание), сестрах, сыновьях Олафе и Магнусе - в той же мере, как другие моряки любят
трепаться о муссонах, пассатах, морских змеях, сиренах, плавающих островах и тому
подобном. Несомненно, у него было остро развитое чувство семейственности, плановости - и
по этой именно причине он и подружился с Оливером и Селией. "Из-за этого мерзавца Хьюга
мы с вами вроде бы как родственники", - как-то сказал он. Последние же признавали между
собой, что для тех, кого Сторверк родственниками не считал, он мог быть весьма и весьма
опасен.
Каюта, в которую они вселились, располагалась на полуюте, рядом с капитанской. Это
были единственные отдельные каюты на корабле, и, поскольку "Холле" не была предназначена
специально для перевозки пассажиров и принимала их лишь от случая к случаю, логично было
предположить, что там жили братья Сторверка - Эйнар и Торвальд, когда он брал их с собой,
или же его тесть, он же компаньон.
Команда проживала в носовом пристрое на полубаке. "Холле", в отличие от большинства
торговых кораблей, была палубным судном. Построить такое стоило больших затрат, но, по
мнению Сторверка, они окупались. Так, товары в трюме не страдали от морской непогоды, и
это вызывало уважение у солидных коммерсантов.
Команда "Холле" состояла из двадцати пяти человек, не считая помощника капитана и
кормчего - звали их соответственно Родри и Датан, - которые по судовой росписи к
матросам не причислялись, имели, согласно контракту, заключенному со Сторверком, ряд
привилегий, в частности, право обедать за капитанским столом. Вообще, среди моряков
существовала определенная иерархия, не хуже, чем при дворе, и чем моложе и неопытнее они
были, тем меньше было у них прав, но, поскольку все с этого начинали, таковой обычай
считался единственно правильным. .
Итак, на смену вполне пристойной комнате в "Хрустальной башне" пришла теснейшая
каюта, в которой вдвоем было не повернуться, однако она обеспечивала приватность, какую
они вряд ли получили
...Поділитися у соцмережах
