Жанр: Электронное издание
Pullman3
...я этому.
Случилось так, что первым ее клиентом в это утро оказалась именно женщина. Это
была жизнерадостная с сияющими глазами ланкаширская девушка, которая приехала в
Лондон учиться; она хотела стать учительницей и пришла к Салли посоветоваться, как ей
получше распорядиться той небольшой суммой, которую оставил ей ее дедушка. Когда
Салли обрисовала ей различные возможности, и они избрали наилучший вариант,
девушка сказала:
- Я так удивилась, обнаружив, что С. Локхарт - женщина. То есть я хотела
сказать, что очень обрадовалась. Как же вам удалось получить такую профессию?
Салли рассказала ей о себе, потом спросила:
- А вы откуда приехали, мисс Льюис?
- Из Барроу-ин-Фёрнес, - сказала она. - Но я не собираюсь провести всю жизнь в
этом забытом богом уголке Ланкашира. Мне хочется побывать за границей. Увидеть
Канаду, и Южную Америку, и Австралию... Вот почему я решила стать учительницей,
понимаете? Хочу научиться чему-то полезному, что может всегда пригодиться.
- Барроу, - сказала Салли. - Судостроение, верно?
- Да. Доки и железные дороги. Оба моих брата работают в доках. Клерками. Они
прямо вышли из себя, когда мой дедушка оставил свои небольшие сбережения мне, а не
им, хотя они имели на это право, ведь они мужчины. Но я была... понимаете, дед был
моряк, а я очень любила слушать его рассказы. Чего только он мне не рассказывал, про
Ниагарский водопад, и про Амазонку, и про Большой Барьерный риф и все-все, и я прямо
с ума сходила, только и мечтала о том, чтобы поскорей увидеть все это своими глазами. У
нас был старенький стереоскоп, мы вместе смотрели картинки, и он все мне про них
рассказывал. Он был прелесть что такое, мой дедушка!
Салли улыбалась. Вдруг ее озарило:
- Скажите... вам случайно не приходилось слышать о фирме "Полярная звезда"?
- "Полярная звезда"? Ну да, это в Барроу. Литейные заводы "Полярная звезда".
Что-то, связанное с железными дорогами. Толком-то я не знаю. Там, кажется, тредюнионы
выступали против чего-то. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. А знаете, кто может
знать про это? В Масуэлл-Хилл - это ведь, кажется, в Лондоне? - живет одна леди. Я
запишу вам ее адрес. Она была моей учительницей в воскресной школе, пока не вышла
замуж и не переехала сюда. Ее брат работал в фирме "Полярная звезда"... или, во всяком
случае, в фирме, которую перекупила "Полярная звезда". Она сможет рассказать вам
больше. Вот: миссис Седдон, Кромвел-гарденс, 27, Масуэлл-Хилл. Пожалуйста, передайте
ей привет от меня, хорошо? Скажите, что я непременно навещу ее, как только получу
место в колледже...
"Наконец! - думала Салли. - Теперь-то уж мне повезет".
- Если вам понадобится еще какой-то совет, дайте мне знать, - сказала она мисс
Льюис на прощание. - Желаю вам успеха, верю, вы будете хорошей учительницей.
Закончив все дела, намеченные на этот день, она заперла свой офис и немного
постояла на лестнице, решая, ехать ли ей в Масуэлл-Хилл прямо сейчас или написать
миссис Седдон письмо. Она еще стояла на пороге, как появился Джим.
- Привет, Сэл! Хочешь развлечься? Ты уж не домой ли собралась?
- Ладно... О чем ты?
- Пошли в мюзик-холл. Макиннон в опасности, и мы с Фредом собираемся
поглядеть, в чем там дело.
Был ранний вечер. Они пробирались сквозь толпу клерков в котелках, конторских
мальчишек, торговцев газетами, подметальщиков; по пути Джим рассказал о записке
Изабел. Они переждали у магазина, пока подметальщики освободят до-Рогу, перешли на
другую сторону и в прозрачной Дымке и мягком свете она увидела вдруг того Джима,
которого встретила впервые шесть лет назад - чумазого, в чернилах, конторского
мальчика на побегушках, независимого и расторопного, как воробышек, - и радостно
засмеялась.
- Развлечься, говоришь? - сказала она. - Черт возьми, еще как хочу, дружище!
Ну-ка, веди!
Чака почувствовал ее настроение и помахал хвостом.
Она зашла домой, переоделась, и в половине восьмого все трое встретились в
очереди перед мюзик-холлом "Ройял". Фредерик был в вечернем костюме с тростью в
руке; к его крайнему изумлению, Салли поцеловала его.
- Ради этого стоило прийти, - сказал Фредерик. - Что там в программе, Джим?
Джим как раз изучал афишу на стенде у входа. Вернувшись на свое место в очереди,
он спокойно сказал:
- Думаю, Макиннон назвал себя Великим Мефистофелем. Сомневаюсь, что он
вошел в труппу венгерских велосипедисток мадам Тароцци или выступает как сеньор
Амбросио Чавес, человек без костей...
- Любопытно, что это за женские велосипеды? - сказал Фредерик. - Партер или
галерка? Думаю, нам следует быть как можно ближе к сцене, на случай, если понадобится
вскочить туда. А вы как считаете?
- С галерки быстро не спустишься, - сказал Джим. - Надо пробраться вперед,
насколько удастся. Тут только одно плохо: из первых рядов мы не сможем следить за
публикой и засечь этого чертова Секвилла.
Двери распахнулись, и зрители хлынули в ярко освещенное фойе; колеблющиеся
огни газовых светильников отражались на позолоте, красном дереве и стекле. Они
заплатили по шиллингу и шестипенсовику каждый за кресла в конце первого ряда и,
усевшись в пропитанном табачным дымом зрительном зале, стали наблюдать, как оркестр
занимает свои места в оркестровой яме и настраивает инструменты. Джим время от
времени вертел головой, рассматривая публику.
- Беда в том, - проворчал он, - что мы не знаем, кого ищем. В конце концов,
навряд ли они повесили себе на шеи плакаты.
- А парни, которых ты видел, когда вытаскивал Макиннона из "Британии"? -
спросил Фредерик.
- Понимаешь, здесь чертова прорва народу, Фред. А эти могут быть там, за
кулисами, хотя почему-то я сомневаюсь. У них здесь должен быть свой человек возле
двери на сцену. Думаю, они бросятся прямо к нему, если вообще собираются что-то
сделать.
Салли, также поглядев вокруг, подняла глаза на ложи с противоположной стороны
зала. Их было шесть, причем четыре оставались темными, но в одной из двух освещенных
лож сидело трое муж чин, и один из них смотрел через театральный бинокль прямо на нее.
Он поймал ее взгляд, опустил бинокль, улыбнулся и слегка поклонился. Она
заметила отблеск золотой оправы его очков.
- Мистер Уиндлсхэм, - пробормотала она не вольно и отвернулась. *
- Кто он? - спросил Фредерик.
- Секретарь Беллмана. Во второй ложе от центра, и он видел меня. Что будем
делать?
- Что ж, игра продолжается, это ясно, - сказал Фредерик и обернулся, чтобы
посмотреть вверх. - Прятаться теперь нет смысла - он же видит, что мы вместе. Там
еще один парень, Джим... нет, двое. Ты можешь сказать, кто они?
Джим тоже вытянул шею, но, приглядевшись, покачал головой.
- Нет, - сказал он. - Они держатся сзади, в тени. Возможно, коротышка и есть
тот парень, которого я видел в гримерной Макиннона, но все-таки я не поклялся бы, что
это он. Чертовски не повезло. Я бы поднялся туда и запер их в ложе, как сделал в тот
вечер, но они же увидят, куда я иду.
Фредерик по-приятельски помахал сидевшим в ложе рукой и повернулся к сцене.
Оркестр был уже наготове.
- Они могут следить за нами, - сказал друзьям Фредерик, - зато мы можем
оказаться на сцене быстрее. Если дело дойдет до потасовки, Джим, мы их задержим, а
Салли займется Макинноном. Кастеты с тобой?
Джим кивнул.
- Дверь, что позади конферансье, ведет прямо за кулисы, - сказал он. - Они
просчитались, выбрав ту ложу, чтобы поджидать его. В этом наше единственное
преимущество.
- Если у них нет еще кое-кого за кулисами, - сказала Салли.
Больше разговаривать они не могли: грянул оркестр, зазвенели цимбалы, загремели
медные тарелки - там, где они сидели, больше ничего не было слышно. Джим, крайний в
ряду, чуть ли не ежесекундно поглядывал на ложу, а Фредерику ничего не оставалось, как
наслаждаться представлением.
Появились венгерские велосипедистки мадам Тароцци и удалились; за ними
последовали мисс Эллалина Бегуэл (сопрано), Молниеносный импровизатор (скетчи) и
мистер Джексон Синнот (комические и патриотические песни); те трое по-прежнему
оставались в своей ложе. В какой-то момент Салли поглядела вверх и увидела, что
Уиндлсхэм все так же не сводит с нее глаз, увеличенных поблескивающими очками, со
странным, снисходительным выражением; она ощутила себя неприятно обнаженной. Она
резко отвернулась и постаралась не думать об этом.
Наконец конферансье объявил: "Великий Мефистофель"! Барабанная дробь,
дирижер за роялем левой рукой берет громовый басовый аккорд, правой подает знак
четырем скрипкам, и раздается таинственное тремоло; наконец включаются цимбалы,
туш, занавес взвивается. Фредерик и Салли подались вперед.
В центре сцены стояла изящная фигура во фраке, с белой бабочкой. Лицо артиста
закрывала белая маска. Салли никогда не видела Макиннона, но тотчас узнала его, и не
только потому, что настороженно выпрямившийся Джим слева от нее прошептал:
- Это он, чертова кукла!
Фредерик, сидевший справа от нее, опять откинулся на спинку кресла. Салли
увидела на его лице выражение чистого детского наслаждения и почувствовала, что
улыбается ему в ответ. Он повернулся к ней и подмигнул. Представление началось.
Каков бы он ни был в других ситуациях, этот Макиннон, но он был артист. И маска
не только скрывала его лицо, она действительно была важной частью того, что он делал
на сцене, - столь же значительной, как и тот белый грим, которым он воспользовался в
прошлый раз. Он не произносил ни слова, и создаваемая им атмосфера была зловеща, еще
усиленная множеством трюков, материализовавшихся в виде ножей и шпаг, режущих,
пронзающих и вспарывающих. Движения, пантомима и бесстрастная месмерическая
маска - все это обостряло ощущение опасности и ужаса. Публика, которая только что
бурно веселилась, буквально застыла, но это не было неодобрением или отвращением -
она благоговейно замерла. То же испытывала и Салли. Макиннон был феноменален.
Несколько минут они смотрели на сцену, не в силах оторвать от него глаз; но тут
Джим повернул голову, взглянул на ложу - и толкнул руку Салли.
- Они ушли! - шепнул он.
Она встревожено обернулась и тоже увидела, что ложа пуста. Джим выругался,
Фредерик весь напрягся.
- Они оказались умнее нас, - сказал он чуть слышно. - Черт побери, они уже за
кулисами. Как только он пойдет со сцены, мы рванем туда...
Но Макиннон приготовил свой собственный сюрприз. Музыка внезапно оборвалась,
маг стоял, высоко вскинув руки, - и вдруг резко опустил их. Два мерцающих пурпурных
полотнища, шелково струясь по его рукам, соскользнули вниз, до самого пола, словно два
кровавых водопада.
Вдруг все светильники разом погасли, и лишь единственное пятнышко света
сконцентрировалось на нем. В зале воцарилось гробовое молчание. Он торжественно
подошел к авансцене.
- Леди и джентльмены, - сказал он (это были первые слова, им произнесенные).
Его голос был ясен и мелодичен, хотя сквозь маску на лице звучал таинственно, словно
голос чужеземного божества в древнем святилище.
Оркестр замер. Никто не шевельнулся. Казалось, вся публика одновременно затаила
дыхание.
- Под этими шелковыми покровами, - продолжал он, - я держу в руках два
могущественных дара. В одной руке у меня драгоценный камень, изумруд, старинный
бесценный изумруд, в другой же моей руке - кинжал.
Безмолвный трепет пробежал по залу.
- Жизнь, - продолжал он завораживающим гипнотическим голосом, - и смерть.
Изумруд подарит своему владельцу, если он пожелает продать его, здоровье и роскошь до
конца его дней. Кинжал, в другой моей руке, пронзит его сердце - и вместе с ним придет
смерть... Один из этих даров, но только один, я вручу тому смельчаку, который решится
ответить на очень простой вопрос. За правильный ответ он выиграет изумруд, за
неправильный - кинжал. Но, прежде всего, сами дары...
Он взмахнул левой рукой. Покрывало с шелковым кроваво-красным шелестом
соскользнуло на пол, и в руке мага вспыхнуло темно-зеленое пламя - изумруд размером
с куриное яйцо, мерцающий искрами морских глубин. Публика ахнула. Макиннон
бережно положил его на стоявший возле него столик, покрытый черным бархатом.
А затем взмахнул правой рукой. Соскользнувший шелк открыл взглядам
поблескивавшее стальное лезвие пятнадцатисантиметрового кинжала. Макиннон держал
оружие горизонтально. Левая рука опять взлетела вверх - и в кончиках его пальцев
оказался белый шелковый платок.
- Лезвие кинжала такое острое, - сказал он, - что этот практически невесомый
платок, упав на него, собственным весом будет разрезан пополам.
Макиннон высоко поднял платок и отпустил его. Платок медленно спланировал на
клинок и мгновенно, легко соскользнул с него, разрезанный надвое. Еще одно чуть
слышное "а-ах!" публики, на этот раз скорее напоминавшее прерывистый испуганный
вздох. Салли почувствовала, что и сама подпала под чары фокусника. Она яростно
потрясла головой и крепко сжала пальцы. Где эти люди из ложи? Может, они уже за
сценой, поджидают там, за кулисами?
- Смерть, - мягко продолжал Макиннон, - смерть от этого кинжала будет такой
же мягкой и нежной, как падение шелка. Подумайте о мучительных болезнях, жалком
существовании в старости, беспросветном отчаянии бедности... Все это исчезнет в единый
миг, навсегда! Этот дар не меньший, чем тот, первый. А может быть, и больший.
Он положил кинжал рядом с изумрудом и сделал шаг назад.
- Я должен совершить этот поступок, - сказал он, - здесь и сейчас, на этой сцене,
перед лицом шестисот свидетелей. И, следовательно, буду повешен. Я это знаю. Я готов...
Он помолчал.
- Поскольку это в высшей степени необыкновенный выбор, я не жду ответа
незамедлительно. Даю для решения две минуты. По моим часам.
В темноте позади него ярко высветился циферблат больших часов; стрелки
показывали без двух минут двенадцать.
- Сейчас я заведу часы, - сказал он, - и буду ждать. Если за указанное время
никто не предложит ответа, я заберу дары и на том закончу мое представление. Завтра я
повторю предложение и буду повторять вновь и вновь, пока кто-то не примет его... Итак,
посмотрим, найдется ли среди вас тот, кто решится сделать это сегодня... Мне же остается
только задать вопрос... Он совсем простой: как меня зовут?
И Макиннон умолк. В театре не слышно было ни звука, кроме шипения газовых
светильников и внезапного первого "тик-так", отчетливо услышанного во всех уголках
зала.
Тикала секундная стрелка. Никто не двигался. Макиннон стоял как статуя, его тело
было столь же неподвижно, как маска на лице. Тишина слышалась отовсюду - из
публики, из оркестра, из-за кулис. Часы продолжали тикать. Люди из ложи затаились,
вероятно, за кулисами, озадаченные сюрпризом Макиннона; но вечно стоять там они не
будут, а одна минута уже прошла.
Ждать бессмысленно, решила Салли. Она посмотрела на Фредерика и Джима.
- Мы должны это сделать, - прошептала она, и Фредерик кивнул.
Она открыла сумочку, вынула карандаш и бумагу, которые всегда были при ней, и
стала быстро писать. Рука ее дрожала; она спиной чувствовала напряжение публики,
почти убежденной, что изумруд настоящий, что маг действительно воспользуется
клинком, что тот, кто выйдет на сцену, окажется перед выбором - жизнь или смерть.
Минутная стрелка подкралась уже к двенадцати. Общий вдох, как шелест, как
шорох, - и публика опять затаила дыхание. Салли взглянула на Фредерика и Джима,
увидела, что они наготове, и встала.
- Я могу ответить, - громко сказала она.
В следующую секунду раздался бой часов, но никто этого не услышал - люди,
освобождаясь от непомерного напряжения, шумели, кричали. Все головы повернулись к
Салли; она видела в сумраке только белки широко распахнутых глаз.
- Удачи вам! - крикнул кто-то, и возглас был моментально подхвачен хриплыми и
насмешливо одобрительными голосами. Салли медленно шла вдоль сцены к конферансье,
стоявшему внизу у лесенки. Обернувшись, как будто на аплодисменты, она увидела
Фредерика и Джима, которые незаметно проскользнули в дверь, что вела за сцену. Но
думать об этом было некогда: она должна полностью сосредоточиться на Макинноне.
Конферансье подал ей руку, и, когда она поднялась на сцену, аплодисменты стихли.
Воцарившееся молчание было еще глубже, чем прежде. Салли шла к центру сцены.
(Уиндлсхэм тоже где-то здесь, в тени, думала она, и он знает, кто я, даже если остальным
это неизвестно...)
- Внимание! - провозгласил Макиннон, когда она остановилась в пяти шагах от
него. - Нашелся человек, готовый дать ответ. Эта дама поднялась сюда, чтобы встретить
свою судьбу... Итак, мы слушаем: как меня зовут?
Сквозь прорези в известково-белой маске Сал ли видела потрясающую тьму его глаз.
Она медленно вынула лист бумаги. Он ожидал, что она заговорит, поэтому чуть-чуть
растерялся; впрочем, публика этого не заметила. Так, словно он неделями репетировал это
движение, Макиннон с нарочитой, мучительной медлительностью протянул руку, взял
листок, повернулся лицом к публике. Салли ощущала ее напряженное присутствие всем
своим телом.
Он развернул бумагу, его взгляд приказывал хранить молчание. В целом зале не
слышалось ни вздоха - в том числе и Салли. Он опустил глаза и прочитал:
БЕРЕГИТЕСЬ. Люди Беллмана ждут Вас за кулисами. Я Ваш друг.
У нее не было времени написать больше.
Макиннон даже не моргнул. Он просто повернулся к публике и сказал:
- Эта храбрая юная леди написала здесь имя - имя, знакомое каждому в этом зале,
каждому мужчине и женщине во всем королевстве. Для меня это великая честь - но это
не мое имя.
Все замерли. Он рвал бумагу на мелкие кусочки, и они падали на сцену меж его
пальцев. Салли чувствовала себя пойманной, словно маленький зверек,
загипнотизированный взглядом змеи. Все ее замыслы, она чувствовала это, были сметены
полностью, и вся ситуация перевернулась с ног на голову; еще минуту назад он был в ее
власти, но сейчас в его власти она сама. Она не могла заставить себя посмотреть ему в
глаза, на его маску или красные губы, ее взгляд был прикован к рукам, методически
рвущим бумагу в клочки. Красивые, сильные руки. Кинжал - настоящий? Неужто он?..
Нет, конечно, - но тогда что?!
Единственное, что она знала, - его мозг должен сейчас лихорадочно работать. Она
надеялась, что он отыщет выход.
Долго это продолжаться не могло. Он взял клинок, подержал перед собой,
пристально на него глядя, а потом высоко его поднял. Он держал кинжал над ней,
спокойный и холодный, как сталь, как лед...
И вдруг началось что-то невообразимое.
Откуда-то из-за кулис вырвался громкий вопль, что-то с грохотом упало на пол,
словно обрушенное в яростной схватке, кулисы раскачивались.
Рядом с Макинноном с громким стуком откинулась крышка люка, и оттуда
поднялась квадратная платформа.
Из публики раздался женский визг, и еще, и еще.
Оркестр заиграл безумный пассаж из "Фауста", впечатление было такое, что играют,
по крайней мере, в двух тональностях сразу.
И тут Макиннон обхватил рукой Салли и увлек ее к люку. Почувствовав на талии
его руку, она изумилась ее силе.
Огни вдруг заметались, стали багровыми, словно адское пламя, а тем временем
платформа с Макинноном и Салли начала спускаться.
В зале бушевало море звуков - вой, визг, крики и вопли, - но над всем этим
преобладал могучий сатанинский хохот Макиннона, он смеялся, смеялся, грозя кулаком,
когда они вместе с Салли провалились во тьму...
Люк со стуком захлопнулся над их головами.
Мгновенно рев зала оборвался - и Макиннон тут же сломался. Он прильнул к
Салли и дрожал как дитя.
- О, помогите мне, - простонал он.
В одно мгновение он преобразился, это был другой человек. В тускло освещенном
подвале (калильная сетка газового фонаря, среди хаоса брусьев, канатов, рычагов, была
единственным источником света) Салли увидела, что его маска сдвинулась в сторону. Она
сорвала ее и сказала решительно:
- Быстро, скажите мне... Почему Беллман охотится за вами? Я должна знать!
- Нет! О, нет!.. Пожалуйста! Он убьет меня! Я должен скрыться...
Его шотландский акцент стал более явным, он говорил высоким, паническим
голосом и истерически бил в ладоши, как обезумевший ребенок.
- Говорите же! - рассердилась Салли. - Иначе я позволю им схватить вас. Я от
Гарландов. Я ваш друг, слышите? Фред Гарланд и Джим Тейлор в эту минуту удерживают
тех мужчин, но если вы не скажете мне правду, я вас оставлю, и ступайте на все четыре
стороны. Итак: почему Беллман преследует вас? Или я...
- Хорошо... хорошо!
Он озирался вокруг как загнанное животное. Они все еще стояли на деревянной
платформе, между железными полозами, по которым она скользила вверх, к люку посреди
сцены. Это сооружение именовалось "дьявольской западней" и использовалось в
пантомимах, когда требовалось вознести на сцену самого Сатану. Где-то здесь, подумала
Салли, должен находиться человек, который следит, чтобы механизм работал исправно,
однако, кроме них, никого не было видно.
Вдруг машина заработала. Салли не видела ни чего, кроме путаницы шкивов и
цепей, но тут Макиннон испуганно дернулся, соскочил с платформы и спрятался между
крепкими деревянными стояками, поддерживавшими сцену.
- Не в ту сторону! - негромко позвала его Салли.
Это сработало. Он заколебался, и она успела, в ее неудобном облегающем платье,
спрыгнуть вслед за ним и схватить его за руку.
- Нет! Отпустите меня...
- Послушайте вы, идиот, - шикнула она на него. - Я сдам вас Беллману, клянусь,
я сделаю это, если вы не расскажете мне то, что я хочу знать.
- Хорошо... но только не здесь...
Он затравленно озирался по сторонам. Она не позволила ему сбежать. Неподалеку от
них с шипением горел газовый рожок, в его мертвенно-бледном свете Макиннон выглядел
истеричным безумцем.
Внезапно она разозлилась и сильно тряхнула его.
- Послушайте, - сказала она, - вы для меня ничего не значите. Сейчас я вас
брошу, справляйтесь сами, но мне нужно кое-что узнать. Речь идет о мошенничестве,
кораблекрушении, убийстве, и вы каким-то образом вовлечены во все это. А теперь
говорите: почему он за вами охотится? Чего он хочет?
Макиннон пытался вырваться, но она крепко держала его; и тогда он разрыдался.
Салли была шокирована. Испытывая что-то вроде брезгливости, она опять встряхнула его,
посильнее.
- Говорите же! - воскликнула она сдавленным от бешенства голосом.
- Хорошо! Хорошо! Но только это вовсе не Беллман, - сказал он. - Это мой отец.
- Ваш отец? Так. И кто же он, ваш отец?
- Лорд Уитхем.
Салли молчала, ее мозг напряженно работал.
- Докажите, - сказала она.
- Спросите мою мать. Она вам скажет. Она этого не стыдится.
- Кто она?
- Ее зовут Нелли Бад. И я не знаю, где она живет. Кстати, не знаю и того, кто вы. Я
же просто зарабатываю себе на жизнь, стараюсь совершенствоваться в своем искусстве.
Говорю вам, я невиновен, я никому не сделал ничего дурного. Я артист, мне нужен мир и
покой, мне нужно только, чтобы мне не докучали, не тревожили, не терзали и не гонялись
за мной без конца... это нечестно, это несправедливо!
Нелли Бад...
- Но вы все еще не сказали мне, почему он преследует вас. И каким образом тут
замешан Беллман? Твердить, что к нему это не имеет отношения, бессмысленно, - его
секретарь сегодня был здесь. Его зовут Уиндлсхэм. Как он с этим связан?
Однако Макиннон не успел ответить: где-то наверху над ними открылась дверь
люка, Макиннон ловко вывернулся из ее рук и исчез в темноте, словно крыса. Она
шагнула было за ним, но остановилась; теперь его не поймать.
Она полагала, что наверху по-прежнему стоит несусветный гвалт и публика
возбуждена, потрясенная их исчезновением. Вместо этого она увидела крайне довольного
режиссера, на сцене было полно танцоров, и публика веселилась от души.
По-видимому, внизу должен был находиться рабочий сцены, чтобы проводить Салли
к ее креслу: люк, платформа и красный адский огонь - все было так, как задумал
Макиннон для завершения своего действа. Оно исполнялось здесь впервые, и режиссер
был в полном восторге от произведенного им эффекта.
Причина, из-за которой внизу никого не оказалось, была в том, что всех имевшихся в
распоряжении режиссера людей вызвали на усмирение бурной ссоры за кулисами. Там
появились неизвестно откуда четверо мужчин и яростно набросились друг на друга; после
отчаянной схватки они были удалены. Скорей всего, сказал режиссер, опять какой-нибудь
взбесившийся муж.
- Взбесившийся муж?
- Видите ли, мистер Макиннон имеет подход к дамам. Они летят на него, как
мошки на свет. Почему, не знаю, да вот взять хоть вас. Там, где появляется он, всегда
случается какая-нибудь веселенькая заварушка. Он поистине змий-искуситель. А теперь,
мисс, разрешите мне найти кого-нибудь, кто проведет вас к вашему креслу. Вы ведь
сидели в первом ряду, не так ли?
- Пожалуй, мне лучше уйти. Я получила достаточно развлечений в этот вечер,
весьма вам признательна. Как пройти отсюда к выходу?
Оказавшись на улице, она с колотившимся сердцем поспешила за угол, к
служебному входу, и увидела Фредерика, сидевшего на ступеньке, поигрывая тростью, в
то время как Джим расхаживал взад-вперед, устремив глаза в землю. Кроме них, на
тупиковой аллее не было ни души.
Она подбежала и присела рядом с Фредериком.
- Ты в порядке? Что случилось?
Он поднял голову, и она увидела порез на его щеке; однако он улыбался. Она нежно
коснулась раны.
- О... мы им всыпали по первое число. Там, внизу, было тесновато, занавес мешал,
кулисы; но когда всех нас выставили за дверь, и я мог свободней помахать своей тростью,
дело пошло у нас лучше. Мерзкая парочка! И все же я выбил немного пыли из Секвилла, а
Джим размазал второму парню нос по всей физиономии, так что для нас все кончилось
недурно. По крайней мере, для меня... Ты его так и не нашел? - спросил он Джима.
Джим буркнул что-то. Салли вскочила и повернула его лицо к свету. Его губы были
разбиты, а когда он открыл рот, стало видно, что одного переднего зуба не хватает. Ее
терзали угрызения совести: они оба ранены, а она позволила Макиннону удрать...
- Ты что-нибудь узнала? - спросил Фредерик, вставая.
- Да. Но сперва найдем кеб и отвезем вас домой - я хочу обработать твою рану,
Фред. Да и у Джима вот-вот все разболится.
...Закладка в соц.сетях
