Жанр: Электронное издание
Pullman3
...хеме и протянул ей листок бумаги,
исписанный Джимом. Она прищурилась, потом вскинула на него глаза.
- Это написал Джим? - удивилась она. - Обычно я хорошо разбираю его почерк,
но...
- Он писал это в поезде, - объяснил Фредерик. - Тебе следовало бы установить
здесь несколько приличных светильников... Давай-ка я тебе прочитаю.
Дочитав, он поднял глаза и увидел на ее лице выражение сдерживаемого волнения.
- Итак? - сказал он.
- Что тебе известно об Акселе Беллмане? - спросила она.
- Да почти ничего. Он финансист, и мой клиент работает на него. Это все, что мне
известно.
- И ты называешь себя детективом?
Салли проговорила это насмешливо, но беззлобно и наклонилась, отыскивая что-то
среди бумаг, лежавших вокруг ее ног. Ее волосы опять упали на лоб; она нетерпеливо
отбросила их назад и посмотрела на Фредерика; ее щеки пылали, глаза блестели. Он
ощутил знакомую волну беспомощной любви, за которой последовала столь же знакомая
волна смирения и гнева. Как эта неаккуратная, фанатичная девчонка, полуневежда в
финансовых вопросах, сумела обрести такую власть над ним?
Он вздохнул и увидел, что она держит в руке какой-то документ. Он взял листок и
стал читать, сразу узнав ее отчетливый быстрый почерк.
"Аксель Беллман - родился в Швеции (?) в 1835 году (?), выдвинулся на торговле
лесом в прибалтийских странах; фабрики спичек в Гётеборге, Стокгольме; фабрика в
Вильно закрыта по распоряжению правительства после пожара, в котором погибло
тридцать пять рабочих; имеет интересы в пароходстве: компания "Англо-Балт"; шахты,
чугунолитейное дело; скупает по дешевке идущие ко дну компании, закрывает их,
распродает их авуары; впервые появился в Англии в 1865 году - темный скандал в связи
с Мексиканской железной дорогой, - затем исчез; в 1868-1869 годах, по слухам, отбывал
тюремное заключение в Мехико, потом будто бы объявился в России, вместе с партнером
Арне Норденфельсом предложил проект, опять имевший отношение к железным дорогам
(?); о Норденфельсе - никаких сведений, ни до, ни после. В 1873 году Беллман приехал в
Лондон, по-видимому, с нелимитированными фондами; газеты дали ему прозвище
Паровой король; учреждал новые компании, преимущественно горнодобывающие и
химические производства; финансовые интересы: паровые двигатели, железные дороги
и т. д. - "Полярная звезда"(?); не женат; адреса: Гайд-парк Гейт, 47; "Балтик-Хаус",
Треднидл-стрит".
Фредерик вернул Салли бумагу.
- Кажется, изворотливый тип. Почему ты интересуешься им?
- Моя клиентка потеряла все свои деньги в "Англо-Балтийском пароходстве". По
моей вине, Фред. Это было ужасно. Я посоветовала ей вложить в компанию деньги, а
несколько месяцев спустя она лопнула. Совершенно неожиданно... Я попробовала
разобраться и думаю, он проделал это сознательно. Просто стер ее с лица земли. Должно
быть, тысячи людей потеряли при этом свои деньги. И проделано все было чрезвычайно
умно, не подкопаешься... Но чем больше я в это вникаю, тем яснее чувствую, что здесь
что-то не так. Все слишком смутно, полной уверенности у меня нет, но происходит что-то
мерзкое. Этот человек, Норденфельс...
- Его партнер в России? Чей след потерян?
- Да. Сегодня я кое-что обнаружила; надо будет пополнить эту справку.
Норденфельс был конструктором паровых машин. Он сконструировал машину для
"Ингрид Линде" - этот пароход, принадлежавший "Англо-Балту", исчез по пути в Ригу.
Он не был должным образом застрахован, и это стало одной из причин краха компании.
Но Норденфельс вообще пропал; после России как в воду канул.
Фредерик почесал голову и откинулся назад, вытянув вперед ноги и стараясь при
этом не потревожить Чаку.
- А "Полярная звезда"? Почему у тебя там стоит знак вопроса?
- Просто я не знаю, что это такое. Вот почему этот ваш сеанс так взволновал меня.
Ну-ка, что она там сказала?
Салли взяла у Фредерика листок и, поднеся к глазам, прочитала:
- "Это не Хопкинсон, но они не должны знать"... Потом она говорит: "Регулятор".
Просто поразительно, Фред. Эта компания - "Полярная звезда"... никто не знает, что она
такое и каковы ее цели; в документах ничего об этом нет. Единственное, что мне удалось
разузнать, - производство это каким-то образом связано с машиной, или процессом, или,
во всяком случае, с чем-то, называющимся "саморегулятор Хопкинсона"...
- Паровые машины имеют регуляторы, - сказал Фредерик. - А этого типа,
Беллмана, называют Паровым королем, не так ли?
- Да. Думаю, кто-то работает на него, может быть, журналист, который помещает о
нем статейки в газетах, - не реальные новости, а короткие статейки, чтобы представить
его интересной и важной фигурой, человеком, достойным того, чтобы в его дело
вкладывать деньги. Ему дали это прозвище, когда он приехал сюда впервые, пять-шесть
лет назад, и учредил свои первые компании. Но с некоторых пор его перестали так
называть. И то, что сейчас о нем пишут, больше похоже на реальные новости. Хотя их не
так уж и много. Он почти нигде не появляется. Но он самый богатый человек в Европе, и
он опасен, Фред. Он все разрушает. Сколько людей поступили так же, как моя клиентка, и
вложили свои деньги в его компанию - зачем? Чтобы он сознательно погубил дело? Я
собираюсь вывести его на чистую воду. Я намерена заставить его платить.
Она сжала кулаки на коленях, ее глаза сверкали. Огромный пес тихонько ворчал у ее
ног.
- Но что ты скажешь об этой истории со спиритизмом? - спросил Фредерик чуть
позже. - Действительно ли медиум - миссис Бад - выхватила эту историю прямиком
из воздуха или она лжет? Не могу разобраться.
- О ней ничего сказать не могу, - ответила Салли. - Но я знала нескольких
человек в Кембридже - ученых, которые исследовали это явление. Что-то в этом есть, я
уверена. Думаю, она могла читать мысли твоего клиента. У него же вся информация
должна быть прямо в кончиках пальцев.
- Возможно... Хотя об этой вспышке он ничего не знал. Или взять те триста фунтов.
Ведь это же грошовая сумма, коль скоро мы говорим о самом богатом человеке в Европе.
- Может, речь шла не о деньгах, - сказала Салли.
- Вес? Что, он такой толстяк?
- Паровые машины, - напомнила она.
- А... Давление. Триста фунтов на квадратный дюйм... Немыслимо. Может, дело в
саморегуляторе. Который позволяет наращивать давление до этого уровня. Но ведь на то
существуют клапаны... Интересная материя, Локхарт. Только вчера у меня был другой
клиент - ну, не совсем клиент, Джим привез его домой из мюзик-холла, просто
фокусник. У него бывают видения или что-то такое - он называет это психометрией, -
так вот, он считает, что видел убийство. Не знаю, какой он ждет от меня помощи...
- Хмм... - Салли думала, вероятно, о чем-то другом. - Значит, собираешься
заняться этими спиритами? - спросила она.
- Ты имеешь в виду сеанс? Я уже взялся. Собираюсь навестить Нелли, как только
фотография будет проявлена. Посмотрю, что она скажет. А что?
- Просто не перебегай мне дорогу.
Он сердито выпрямился в кресле:
- Ну, вот это мне нравится! Я мог бы сказать тебе то же самое, ты, наглая
замарашка, не будь я человеком воспитанным. А поскольку я именно таков, уж лучше
придержу язык. И ты не перебегай мне дорогу!
Она улыбнулась:
- Ну, хорошо. Мир. - Но тут же ее улыбка померкла; она опять выглядела усталой.
- Но, пожалуйста, Фред, будь осторожен. Я должна вернуть те деньги. И если ты
узнаешь что-то полезное для меня, я буду тебе благодарна.
- Давай работать вместе. Почему бы и нет?
- Нет. Работая отдельно, мы достигнем большего. Я уверена.
Она была упряма, Фредерик это знал. Несколько минут спустя он поднялся, чтобы
уйти. Она проводила его вниз, впереди них в темноте шел огромный черный пес, стуча
когтистыми лапами. На пороге Фредерик обернулся и протянул руку, после секундного
колебания она пожала ее.
- Мы будем делиться информацией, - сказала она, - но и только. Кстати...
- Да?
- Сегодня я видела Джима. Ты должен ему полгинеи.
Глава шестая
Леди Мэри
Фредерик засмеялся.
- Ну-ну! Что там у тебя? - спросил Вебстер, колдуя у полки.
Это было на следующее утро после сеанса; Фредерик, вручив полгинеи
торжествовавшему Джиму, проявлял фотографию Нелли Бад.
- У нее оказалось четыре руки, - сказал Фредерик. - Кстати, освещение хорошее.
- И все-таки на вспышку полагаться нельзя, - сказал его дядя. - Работай с
магнием, вот тебе мой совет. - Он вытер руки и подошел, чтобы лучше рассмотреть
отпечаток. - Черт побери, а ведь она тут решила устроить парочку трюков, верно?
Миссис Бад вышла на снимке великолепно - одна ее рука приподымала край стола,
в то время как другая дергала тонкий шнур, протянутый к шторам. Джим справа от нее
сжимал что-то, похожее на набитую ватой перчатку.
- Выглядит сейчас довольно глупо, - сказал Фредерик. - Но одну руку я держал
сам, и это была рука как рука. Ты погляди на Джима...
Веселая физиономия Джима была запечатлена в тот момент, когда выражала нечто
среднее между почтительным восхищением и смятением человека, который вот-вот
потеряет штаны. Вебстер расхохотался.
- За такое и впрямь полгинеи не жалко, - сказал он. - Ну и что ты собираешься с
этим делать? Поедешь и лишишь старушку ее заработка?
- Нет, - возразил Фредерик, - этого я не сделаю, она мне слишком понравилась.
Если члены Лиги спиритов Стритхема настолько тупы, что клюют на это, желаю Нелли
Бад удачи, вот что я скажу. Пожалуй, напечатаю этих снимков побольше и буду
продавать. Назову "Дурные предчувствия, или Джим и призраки". Нет, я просто
воспользуюсь фотографией, как визитной карточкой, когда поеду к ней.
Фредерик собирался посетить медиума в тот же день, однако ближе к полудню
произошло нечто, заставившее его отложить визит: появился Макиннон в длинном плаще
и широкополой шляпе, надеясь проскользнуть не узнанным, - впрочем, когда он
проходил через магазин, этот маскарадный наряд привлек к нему больше внимания, чем
если бы он ворвался туда с кавалерийским эскадроном.
Вебстер был занят на студии, Джим куда-то ушел, так что Фредерик принял его один
в комнате позади магазина.
- Мне нужна ваша помощь, - сразу же заговорил Макиннон, как только они сели.
- Сегодня вечером меня пригласили выступить в частном доме, и мне хотелось бы,
чтобы вы тоже там были. В случае если тот человек... ну, вы знаете...
- В частном доме?
- Благотворительное выступление у леди Харборо. Примерно сто человек. Гости
платят по пять гиней, сбор пойдет в больничный фонд. Разумеется, я выступаю бесплатно.
Чисто номинальное вознаграждение за расходы.
- Но что я должен там делать? Я вам уже говорил: охраной я не занимаюсь. Если
вам нужен телохранитель...
- Нет, нет, не телохранитель. Я бы чувствовал себя лучше, если бы кто-то еще
проследил за тем человеком, только и всего. Если он попытается войти в контакт со мной,
вы могли бы втянуть его в беседу. Отвлечь его, понимаете?
- Я не знаю даже, как он выглядит. Вы изъяснялись тогда на редкость туманно,
мистер Макиннон. Вы считаете, что он преследует вас, так как знает, что вам было
видение, как он убивает кого-то, но вы не знаете кто, и не знаете где, и не знаете когда, не
знаете даже его имени, и не знаете...
- Я нанимаю вас все это выяснить, - сказал Макиннон. - Если вы не беретесь
сами, то крайне меня обяжете, порекомендовав другого детектива, который может это
сделать.
Он выглядел суровым и требовательным, но был при этом немного смешон в своем
цыганском плаще и шляпе. Фредерик усмехнулся:
- Ну что ж, прекрасно. Если вы так ставите вопрос, я согласен. Но вашим
телохранителем я не буду, имейте в виду. Если этот парень вздумает проткнуть вас
шпагой, я, насвистывая, отвернусь к окну. Драк с меня уже хватит.
Он потер нос, сломанный во время схватки шесть лет назад на пустынной верфи в
Уоппинге - схватки, из которой ему все же удалось выйти живым.
- Так, значит, вы придете? - сказал Макиннон.
- Да. Но скажите мне, что я должен делать. Вы хотите, чтобы я был, так сказать,
вашим ассистентом на сцене - или?..
Выражение лица Макиннона сказало Фредерику, что думает маг об этой идее.
Взамен он протянул пригласительный билет.
- Вы покажете это швейцару, заплатите свои пять гиней и войдете с другими
гостями, - сказал он. - Разумеется, вечерний костюм... Вы просто... просто осмотритесь.
Понаблюдайте за гостями. Устройтесь так, чтобы я мог легко вас увидеть. Я найду способ
дать вам знать, кто он, если он там будет. Я не знаю, явится он или нет. Но если вы его
увидите, выясните, кто он такой, - впрочем, не мне вас учить, что делать.
- Выглядит все достаточно несложно, - сказал Фредерик. - Тут только одна
ошибка: пять гиней, которые я там заплачу, будут ваши, а не мои.
- Само собой, - нетерпеливо ответил Макиннон. - Это понятно. Словом, вы там
будете. Я полагаюсь на вас.
Если вы зайдете в студию на Бёртон-стрит и пожелаете сняться для портрета,
фотографировать вас будет, вероятней всего, смуглый, крепкого телосложения молодой
мужчина, Чарльз Бертрам, которого Вебстер Гарланд ценил очень высоко; Чарльз обладал
воображением, был прекрасным фотографом, и портреты, им выполненные, передавали
движение, атмосферу реальной жизни. Чарльз Бертрам, со своей стороны, как и Салли,
имел вескую причину ценить непринужденную богемную демократию Гарландов: дело в
том, что его отец был бароном, и сам он, соответственно, имел титул достопочтенного, так
что был обречен навсегда остаться аристократом-дилетантом - если бы не встретился с
Вебстером. Но в обществе художников и мастеров своего дела ценились только
способности, а у Чарльза Бертрама их было предостаточно. Таким образом, он нашел свое
место в почтенной компании Джима, рабочего сцены, Фредерика, детектива, Вебстера,
гения, и - иногда - Салли, консультанта по финансовым вопросам.
Конечно, он трудился здесь вовсе не ради практики, дабы стать профессиональным
фотографом. Делать портреты за два шиллинга и шесть пенсов - для достопочтенного не
слишком высокая цель. Он и Вебстер работали над идеей, куда более амбициозной: они
мечтали, не более и не менее, запечатлеть на фотографической пластинке движение, как
таковое. Чарльз вложил в дело некоторое количество своих денег, и они построили во
дворе за магазином более просторную студию, готовясь к тому времени, когда их
эксперименты потребуют больше места. А пока Чарльз помогал Гарландам и в магазине, и
в любых, самых разнообразных делах, как только они возникали, - в это утро, например,
он вставлял новый объектив в главную студийную фотокамеру.
Фредерик сидел на кухне, наскоро записывал свои соображения о Макинноне и
Нелли Бад и раздумывал о том, действительно ли эти два случая связаны между собой, как
подозревал Джим; вдруг Чарльз просунул голову в дверь и окликнул его:
- Фред!
- Привет, Чарли! Ты что-нибудь знаешь о спиритизме?
- Слава богу, нет. Послушай, ты не поможешь мне с новым объективом? Ктонибудь
должен там стать, напротив, и...
- С удовольствием. А потом и ты можешь кое-что сделать для меня, - сказал
Фредерик, идя вместе с ним в захламленную, с тяжелыми портьерами комнату, которая
служила студией.
Когда Чарльз закончил свою работу, Фредерик рассказал ему, какую задачу он
должен выполнить в этот вечер для Макиннона.
- Похоже, нудный и увертливый тип, - сказал Чарльз. - Я сам его видел неделюдве
назад в "Британии". Джим посоветовал мне пойти. Потрясающее мастерство... Кто-то
его преследует, говоришь?
- Так он говорит.
- Наверно, Мефистофель. Макиннон продал свою душу, и сатана явился
потребовать ее.
- Меня бы это не удивило. Но, видишь ли, Чарли, ты всех этих людей знаешь -
лорд Этакий, графиня Такая-то... не мог бы ты пойти со мной и показать мне, кто есть
кто? Отправь меня на скачки или в опиумный притон, и я сразу пойму, что там к чему, но
высшие классы Англии для меня закрытая книга. Ты вечером занят?
- Нет. Я с удовольствием пошел бы. Думаешь, там может дойти до скандала? Взять
мне пистолет?
Фредерик засмеялся.
- Тебе лучше знать обычаи твоих пэров, мой мальчик, - сказал он. - Если на
благотворительных собраниях это обычное дело, тогда тебе лучше подготовиться. Но
имей в виду, если там начнут швыряться стульями, я мигом ретируюсь... Макиннону я так
и сказал.
Когда Фредерик и Чарльз явились в дом леди Харборо на Беркли-сквер, там было
полно гостей. Они предъявили пригласительный билет лакею, заплатили за вход и были
препровождены в чересчур жарко натопленный салон, где яркий свет газовых рожков и
канделябров сверкал и переливался на драгоценностях, украшавших дам, и
накрахмаленных манишках мужчин. Двустворчатые двери открывались в бальный зал, где
небольшой оркестр, укрытый за карликовыми пальмами в горшках, негромко наигрывал
вальсы, почти заглушаемые гомоном самоуверенных аристократических голосов.
Чарльз и Фредерик остановились у входа в бальный зал и взяли у лакея по бокалу
шампанского.
- Кто из них леди Харборо? - сказал Фредерик. - Думаю, мне следует знать ее.
- Старая выдра с лорнеткой, - сказал Чарльз. - Вон там, у камина, разговаривает
с леди Уитхем. Интересно, здесь ли ее дочь? Она изумительна.
- Чья дочь?
- Уитхема. Того, что беседует с сэром Эшли Хейуордом, играет на скачках.
- Ну да, Хейуорда я знаю. В лицо знаю, то есть. Я выиграл десять фунтов на его
лошади Гренди в прошлом году. Итак, это лорд Уитхем? Член кабинета министров?
Лорд Уитхем был высокий седовласый мужчина; казалось, он страшно нервничает;
его глаза беспокойно бегали по сторонам, он беспрерывно жевал губами и то и дело,
прикрывая рукой рот, грыз палец; он был похож на голодную собаку.
Возле леди Харборо сидела тихая девушка, Чарльз сказал Фредерику, что это и есть
леди Мэри Уитхем. Ее окружала группа молодых шумных людей, и она вежливо им
улыбалась, но в основном сидела молча, опустив глаза и сложив на коленях руки. Как и
сказал Чарльз, она была прекрасна, хотя Фредерик, у которого при виде ее перехватило
горло, подумал, что слово "прекрасна" мало что о ней говорило. Девушка была
невыразимо очаровательна, грациозна, скромна, с нежно-коралловой кожей, ему хотелось
бы схватить в руки камеру, и он понимал при этом, что никакая фотокамера не передаст
цвет ее щек и нервически, чувственно напряженную линию шеи и плеч.
Впрочем, Вебстер, может быть, и сумел бы. Или Чарльз.
Странная, однако, семья, думал он. На лицах отца и дочери было написано
сдержанное отчаяние. Леди Уитхем тоже выглядела затравленной; она была скорее мила,
нежели прекрасна, как дочь, но ее темные озабоченные глаза были столь же трагичны.
- Расскажи мне о Уитхемах, - попросил Фредерик Чарльза.
- Ну, значит, так: седьмой граф, имения где-то на шотландской границе, министр
торговли - по крайней мере, был им, но думаю, Дизраэли* [Бенджамин Дизраэли (18041881)
- премьер-министр Великобритании.] уже вытолкнул его из кабинета министров.
Леди Мэри его единственное дитя; о родственниках жены мало что знаю. По правде
сказать, это вообще все, что я о них знаю. Он здесь не единственный политик. Смотри,
вон там и Хартингтон...
Чарльз назвал еще с полдюжины имен, каждое из которых вполне могло, на взгляд
Фредерика, принадлежать преследователю Макиннона. Но он вдруг осознал, что глаза
против воли все чаще и чаще обращаются к стройной, покойной фигурке леди Мэри
Уитхем, сидевшей на софе у камина в белом вечернем платье.
У них еще хватило времени осушить по второму бокалу шампанского, и тут
объявили о начале представления. Через раскрытые двери в зал можно было видеть
расставленные широким полукругом, в несколько рядов, легкие кресла, обращенные к
небольшой сцене. Задником служил бархатный занавес, авансцену обрамляли
папоротники и карликовые пальмы.
Оркестр удалился, но пианист остался у инструмента, стоявшего ниже сцены.
Публике хватило пяти-шести минут, чтобы разместиться в зале.
Фредерик убедился в том, что он и Чарльз сидят достаточно близко к сцене, чтобы
Макиннон мог их хорошо видеть, но при этом ничто не помешало бы им при
необходимости оказаться у дверей. Он обратил на это внимание Чарльза. Тот рассмеялся.
- Твои приготовления напоминают анекдоты Джима, - сказал он. - Сейчас
появятся Попрыгунчик Джек или Дубина Дик, захватят нас всех и потребуют денег. Чего
ты, собственно, ожидаешь?
- Понятия не имею, - ответил Фредерик. - Так же, как и Макиннон, половина
проблемы как раз в этом. Смотри, вот и наша хозяйка.
Леди Харборо, которую слуги заверили, что все гости уселись, вышла на сцену и в
короткой речи обрисовала важную деятельность ее больничного фонда. Состояла она,
главным образом, в том, что бы спасать безмужних матерей от бедности, обращая их
фактически в рабство, да еще подвергая дополнительным неприятностям в виде
ежедневных наставлений священников-евангелистов.
Впрочем, речь и в самом деле оказалась недлинной. Леди Харборо помогли
спуститься со сцены. Пианист занял свое место, раскрыл ноты и сыграл несколько
зловещих арпеджио в басовом ключе. Занавес раздвинули, и появился Макиннон.
Он совершенно преобразился. Джим описывал это, но Фредерик ему не очень
поверил; сейчас он изумленно моргал глазами: хитрый, увертливый человечек, каким он
его знал, вдруг превратился в значительную, властную фигуру. Известково-белый грим,
эксцентричный на первый взгляд, в действительности же истинный шедевр, так как
позволял артисту в разное время быть то зловещим, то комичным, то умоляющим: голым
черепом, клоуном, Пьеро.
Внешний вид Макиннона был важной частью всего действа. Он не просто показывал
фокусы, как обычные фокусники; да, он тоже превращал цветы в чашу с золотыми
рыбками, выхватывал карты прямо из воздуха, у всех на глазах исчезали массивные
серебряные подсвечники - но эти трюки были лишь подготовкой к заключительной
части его представления, а именно - к сотворению мира. В этом мире все было непрочно,
изменчиво; индивидуальности сливались и разделялись, привычные качества, как,
например, жесткое и мягкое, верх и низ, горе и радость, в мгновение ока менялись
местами и теряли смысл, и единственным надежным гидом была подозрительность,
единственной постоянной темой - недоверие.
Это был мир, думал Фредерик, напоминавший, пожалуй, некое царство дьявола, ибо
представление Макиннона не дарило радости, в нем не было ничего похожего на
невинную игру. Фредерик гнал от себя пришедшую в голову мысль (неужели и он
становится суеверным?), но она явилась сама: Макиннон сгустил мрак, накрыл мир тенью,
хотя при свете все это могло показаться просто смешным.
Вдруг Макиннон объявил, что для следующего номера должен позаимствовать у
кого-нибудь из публики часы. Сказав это, он посмотрел прямо на Фредерика, и его
темные, мрачные глаза полыхнули огнем; Фредерик понял мгновенно, отстегнул цепочку
от жилетного кармана и протянул часы фокуснику. Еще полдюжины рук тянулись к нему
с часами, но Макиннон грациозно спустился со сцены и мгновенно очутился рядом с
Фредериком.
- Благодарю вас, сэр, - сказал он громко. - Вот человек, который верит в
благосклонность мира чудес! Знает ли он, какие ужасные превращения произойдут с его
часами? Нет! Что, если они вернутся к нему, например, в виде хризантемы? Или копченой
селедки? Или грудой пружинок и винтиков? Здесь происходили странные вещи! - И тут
Фредерик, еще того не осознав, услышал шепот: - Возле двери. Только что вошел.
В следующую секунду Макиннон уже был на сцене и заворачивал часы в шелковый
платок, сопровождая свои действия цветистой декламацией. Показалось ли Фредерику,
что в голосе Макиннона зазвучали истерические ноты? Что говорил он теперь быстрее, а
жесты стали более экзальтированными, менее точными... Фредерик, стараясь не
привлекать внимания, обернулся и взглянул на человека, о котором сказал Макиннон.
У самого входа в зал сидел крупный, мощного сложения мужчина с гладкими
светлыми волосами. Он смотрел на сцену бесстрастными, широко расставленными
глазами; одна его рука лежала на спинке соседнего свободного кресла, и весь он был
олицетворением настороженности и власти. Несмотря на его безукоризненный вечерний
костюм, в нем проглядывало что-то звериное. Или нет, подумал Фредерик, не звериное,
ведь звери одушевленные существа; этот же человек был автоматом.
Но откуда такая мысль?
Поймав себя на том, что смотрит на него в упор, Фредерик опять повернулся к
сцене. Макиннон совершал какие-то сложные манипуляции с часами, но мысленно был
далеко - Фредерик видел, что его руки дрожали, когда он, вытянув руки над столиком,
пропускал платок между пальцев взад-вперед, видел также, что его глаза устремлены на
человека у двери.
Фредерик повернулся на кресле боком, вытянул и скрестил ноги, словно хотел
просто усесться поудобнее. Теперь он мог держать в поле зрения одновременно
Макиннона и человека у двери; последний едва заметно пальцем поманил лакея. Лакей
пригнулся, слушая блондина, а он опять взглянул на Макиннона и вроде бы что-то сказал
о нем лакею. Фредерик знал, что Макиннон тоже видел это, и, когда лакей, кивнув,
вышел, заметил, что фокусник пошатнулся. Теперь, по-видимому, в зале оставалось лишь
три человека, которые имели значение: блондин возле дверей, Макиннон и Фредерик,
наблюдавший эту необыкновенную дуэль: здесь столкнулись в поединке две силы воли.
Публика уже понимала: что-то не так. Макиннон словно застыл, платок в его руке
вяло висел над столом, лицо стало ужасным, призрачным; вдруг он совсем выпустил
платок из рук и, пошатываясь, отступил назад.
Музыка смолкла. Пианист растерянно поднял глаза. Макиннон стоял, держась за
занавес в на электризованной тишине, наконец, с трудом выговорил:
- Прошу прощения... мне дурно... вынужден покинуть сцену...
Отвернув занавес, он скрылся.
Публика была слишком воспитанная, чтобы реагировать бурно, однако комментарии
посыпались градом. Пианист по собственной инициативе стал наигрывать легкие вальсы,
леди Харборо поднялась со своего кресла в первом ряду и шепотом совещалась с
пожилым господином, возможно, это был ее муж.
Фредерик сидел, постукивая пальцами по подлокотнику, и, наконец, принял
решение.
- Чарли, - сказал он спокойно, - вон то
...Закладка в соц.сетях
