Жанр: Электронное издание
privrat
...ла мало - в костюме старухи
из "Трира-простака" никого особенно не соблазнишь.
Первый из парочки был крепкий крестьянский парень, сбежавший,
по-видимому, из своего хутора навстречу превратностям городской жизни и
случайно угодивший в объятия профессоров. Второй казался сыном булочника -
круглый, бело-розовый, как пряник, усыпанный к тому же веснушками, будто
изюмом. Имея представления о вкусах Гезины, я предсказывала победу первому
и сокрушительное поражение второму.
Так оно и случилось. В один из дивных весенних дней Гезина и крепыш
отправились гулять за город, а веснушчатый парнишка остался один -
переживать свое горе.
И тогда я решила скрасить ему его одиночество.
Он был ужасно рад. Он улыбался и краснел, предлагая мне руку; он тут
же чистосердечно позабыл Гезину и, честно говоря, ему было все равно - та
актриса или эта. Цвет волос не имеет значения - лишь бы гулять под ручку,
горделиво поглядывать на прохожих и потом хвастать перед друзьями: видали,
мол, этих комедианток!
Звали его Якон, отец его оказался не булочником, как я сперва
подумала - нет! Отец его был лекарем, имел практику здесь, в городе, и
воспитывал сына в строгости. Бедняга жестоко страдал - дома его до сих пор
пороли, в Университете насмехались, женщины брезговали, и потому
приходилось ежечасно утверждать себя.
Как я поняла, частью этого самоутверждения была и дружба с самым
сильным студентом Университета (уж не знаю, чем лекарский сын покупал
этого бесхитростного бычка), и погоня за благосклонностью комедианток.
Теперь бедняга не верил своей удаче - я шлепнулась ему прямо в руки, как
перезрелый плод, и единственным препятствием к нашему сближению оказалась
моя блажь, естественный для актрисы каприз: я хотела увидеть Университет
изнутри. Если не весь, то уж библиотеку - обязательно.
Якон устал объяснять мне, что это не принято, что посторонних в
Университете не жалуют - я стояла на своем. Трудно? Что ж. Легкие дела я
могу свершать и без помощи влюбленных студентов.
Наконец, Якон сдался. Не отступать же ему от чудом обретенного
счастья, не идти же, в самом деле, на попятный! Мне была назначена
встреча; темным вечером, когда лишь самые прилежные студенты сидят при
свечах за книгой, а легкомысленные их товарищи бедокурят в городских
тавернах, когда в огромном учебном здании пусто и сумрачно, когда вокруг
бродит один только сторож, а в библиотеке шастает лишь кот-мышелов - в эту
самую пору трепещущий и потеющий Якон провел меня мимо железной змеи и
деревянной обезьяны, охраняющих вход.
Шумно дыша, он шлепал впереди; прыгающий огонек свечи выхватывал из
темноты коридоры с нишами, приземистые колонны, чьи-то лица на каменных
барельефах. Пахло пылью; я задрожала. Запах напомнил мне полуразрушенный
дом моей бабки, дом, где я росла.
Якон обернулся:
- Вот... Здесь... Только пять минут, ясно? Посмотри - и пойдем...
Он тоже трясся - от страха и, может быть, от предвкушения. Думал,
бедняга, что, насытив свое любопытство, я вслед за тем ублажу и его,
мальчишки, похоть.
Огромная дверь медленно отворилась. В темноте виднелись три высоких
окна - за ними ночь была чуть пожиже, в одном висела даже мелкая
звездочка. Якон сопел у меня над ухом.
Здесь лежала книжная пыль. Годами, десятилетиями; я ухватилась за
угол стеллажа, потому что голова моя вдруг пошла кругом. Детство, мама...
Там тоже лежала пыль - и никто ее не убирал. Время от времени часть
бесценной библиотеки пускалась на растопку; я долгими часами сидела на
полу, разглядывая золотые обрезы, кожаные переплеты, тисненые корешки;
особенно меня забавляли замочки - некоторые книги запирались цепью, будто
сокрытую в них мудрость можно было запросто выкрасть и унести... Оставить
пустые желтые страницы...
Читать я выучилась по старинной азбуке - на каждой странице там были
картинки, любую из которых можно было рассматривать часами. Азбука погибла
зимой в печи - и я не плакала, потому что на какое-то время сделалось
тепло... А еще досаждали мыши. Однажды я поймала на улице худую блохастую
кошку - но пара охотничьих псов, чьей родословной не могли подпортить даже
грязные колтуны под брюхом, изгнали мою протеже, спасибо еще, что не
съели.
Собаки были вечно голодны. Я тоже была вечно голодна; единственным, в
чем мое детство не испытывало недостатка, были горы старинных книг...
Я опомнилась. Якон, конечно, погорячился, выделив мне на просмотр
всего лишь пять минут. Однако в любом случае времени мало - не сидеть же
тут до утра?
На маленьком столике нашелся подсвечник. Засветив, к ужасу Якона, две
его толстых витых свечи, я принялась знакомиться с содержимым полок.
- Ты что, с ума сошла? - выдохнул он. - Столько света... Заметят...
- Я в темноте не вижу, - призналась я.
- Чего тебе здесь видеть? Это ученые книжки... ты, наверное, и
читать-то...
Я смолчала. Книг было слишком много, а времени слишком мало - я
поняла, что без посторонней помощи мне не справиться. Посторонняя помощь
могла быть одна - в лице перепуганного Якона.
Я обернулась, придав своему лицу восторженное, слегка растерянное
выражение:
- Да... Вижу, что ученые... Ты что же, - голос мой дрогнул от
восхищения, - все их прочитал?
Студиозус смутился. Вряд ли он блистал среди товарищей глубокими и
обширными знаниями, добытыми прилежным трудом. Я напирала:
- Ты знаешь... Я всегда мечтала... Встретить... познакомиться...
Ученые... они ведь не такие, как все. Они... Вот ты, наверное, знаешь, где
какая книжка стоит?
На лице его проступило сомнение. Я скрежетнула зубами: достался олух
на мою голову!
Теперь предстояло самое сложное. Надо было сообщить ему название
книги - и посвятить тем самым в свою тайну. Кто знает, сколько еще душ
вслед за толстощеким Яконом узнают, что такая-то комедиантка ищет такую-то
книжку...
Впрочем, плевать ему было на мои тайны. Он решительно схватил меня за
руку:
- Пойдем... да пойдем же... Хватит... посмотрела...
Я вырвалась. Хладнокровно выпятила губу:
- Не хватай. Не заработал еще.
Он тихонько застонал. Я удовлетворенно кивнула:
- То-то... А теперь найди мне, Якон, книжку декана Луаяна "О магах".
Кажется, я его потрясла.
С выпученными глазами он безмолвно углубился в пыльную книжную
темноту; оттуда долго слышались его охи, вздохи и сдавленные проклятья -
однако, когда он появился, книги у него в руках не было:
- Я не знаю... Тут была копия... А оригинал у госпожи Тории в
кабинете, я не знаю... А копия тут была...
Я шагнула к нему - он, бедняга, отшатнулся:
- Слушай, Якон... Если ты мне не найдешь сейчас эту книгу - я сейчас
самолично заору и позову на помощь, а сторожу скажу, что ты затащил меня
сюда, чтобы...
- Нет!! - он так побледнел, что даже веснушки пропали. - Ты... Ты
просто...
- Ищи, - бросила я холодно.
Он искал долго; кот-мышелов явился из темноты, чтобы потереться носом
о мою юбку.
Якон появился чуть не в слезах:
- Нету... Госпожа Тория... Она берет иногда... в кабинет... декана...
- Пошли в кабинет, - сказала я спокойно. Он чуть не упал:
- Да ты... Нельзя!! Туда только госпожа Тория... только при ней...
там заперто, нельзя!
Я скрипнула зубами. Похоже, все мои старания напрасны - остается
чмокнуть в щечку лекарского сына, чтобы не так сильно, несчастный,
переживал...
Я подняла подсвечник над головой - чтобы осветилось побольше, чтобы
бросить последний взгляд на это книжное великолепие...
Она стояла у меня над головой. Поблескивал золотом тисненый корешок.
Только руку протяни.
Я протянула.
Луаян. "О магах... Жизнеописания великих, которые..."
- Она? - спросила я у Якона.
Тот сглотнул слюну. Затравленно кивнул.
Книга была тяжелая. Она была неподобающе новая - каких-то пару
десятков лет... Переплет еще пах кожей.
Свет двух витых свечей упал на гладкие, не успевшие пожелтеть
страницы. Содержание книги; у меня захватило дух.
Какие имена. Их звук уже был полон магии - Бальтазарр Эст... Ларт
Легиар... Орлан-отшельник... Руал Ильмарранен по кличке Марран, именуемый
в дальнейшем Привратник...
Я почему-то вздрогнула. Может быть потому, что Руал - это как бы Луар
наизнанку. Бывает же...
Якон постанывал у меня за спиной. Вернее, уже не постанывал, а скулил
- тонко и безнадежно.
Я перевернула страницу назад, к началу книги. Меня трясло все сильнее
- вот он, Первый Прорицатель... Какая-то немыслимая древность... А
рядом...
Я тихо охнула. Рядом - "Старец Лаш, великий и безумный"...
Ладони мои вспотели. Осторожно, чтобы, упаси небо, не повредить ни
странички, я принялась искать главу о великом и безумном старце. Таких
совпадений не бывает - какое отношение безумный старец может иметь к
Священному Привидению Лаш, которому поклонялся целый орден служителей,
двадцать лет назад который наслал на живущих Мор, орден, из которого
происходил отец Луара Фагирра...
Какая это была книга. В каждую страницу хотелось впиться и читать не
отрываясь - но нельзя, нет времени, где глава о Лаш...
Якон закричал, как заяц. В библиотеке стало светлее; я не обратила бы
внимания, но Якон не умолкал, лебезя, желая закрыть книгу своей спиной -
закрыть от кого-то, стоящего в дверях:
- А... Нет... Это... Она... сама...
Пес, подумала я злобно. Плевать мне на сторожа и плевать мне на Якона
- я унесу эту книгу, украду, она мне нужна... Если потребуется, я буду за
нее драться.
- Нет... Я... не я... - причитал лекарский сын. Я сжала зубы и с
ледяным лицом обернулась.
Держа подсвечник с такими же, как у меня, двумя витыми свечами, в
дверях стояла госпожа Тория Солль, и красивое лицо ее было маской ярости.
Всю мою решительность и злость будто прихлопнули мокрым мешком.
Наверное, когда госпожа Тория лупила канделябром по лицу своего сына, у
нее было похожее выражение глаз. Таким взглядом убивают.
- Любезная комедиантка любопытна? - осведомилась Луарова мать. Она
говорила тихо - и в шелестящем голосе ее мне послышался звук скользящей по
камню змеиной чешуи. - Любезная комедиантка решила, что театр ее
безграничен?
Конечно, она меня узнала. Конечно, с моим обликом в ее памяти
вязалось жуткое воспоминание о Луаре, капюшоне Лаш и прозрении Эгерта
Солля.
- Она... - прохрипел Якон - и был безжалостно сметен с дороги. Тория
шагнула ко мне, и глаза ее горели, как два ледяных огня:
- Что тебе здесь надо, дрянь?!
Оскорбление, будто шлепок по щеке, вернуло мне утраченные было силы.
Я выпрямилась:
- С какой стати госпожа считает себя вправе...
Зрачки ее расширились. Она увидела на столе за моей спиной раскрытое
Луаяново сочинение.
- Ах ты...
Меня отшвырнули прочь, словно котенка. Тория захлопнула книгу, язычки
свечей заплясали, едва не погаснув; с тяжелым томом наперевес, будто желая
меня ударить, Тория Солль слепо двинулась вперед, загоняя меня в угол
между полками:
- Как. Ты. Посмела.
- Он разрешил мне! - крикнула я в перекошенное яростью лицо. - Луар
разрешил мне, он имеет право, это его книга тоже!
От имени сына она зашаталась, как от пощечины. Остановилась; снова
двинулась на меня:
- Я. Отучу тебя. Забираться в щели. Ползучая тварь.
В жизни меня обзывали по-всякому - я научилась пропускать оскорбления
мимо ушей. Но теперь мне сделалось больно до слез.
- Я - тварь? - крикнула я сквозь эти непрошенные, унижающие меня
слезы. - Я от своего сына не отрекалась!
Она схватилась рукой за грудь. И сразу же - другой рукой за стеллаж,
чтобы не упасть. Ее взгляд бессильно скользнул по мне, как коготь по
стеклу. Я испугалась.
- Ты... - выдохнула она.
Я всхлипнула:
- А что... Он... В чем он-то виноват? Он что, не любил вас, как мать?
Он что, не верил вам? Он что, отвечает за...
Я осеклась. Нельзя было этого говорить. Нет.
Шаря, как слепая, она повернулась ко мне спиной. Придерживаясь за
полки, отошла к столу - сгорбленная, шаркающая, старуха. Взяла подсвечник
и побрела к выходу; забытый Якон плакал в каком-то углу. Я подумала о нем
равнодушно, как о чужой вещи.
В его комнате было непривычно, неестественно чисто. Далла убирает
каждый день... Да и некому мять постель, марать половицы и разбрасывать
где попало вещи и книги.
Тория постояла на пороге, не решаясь войти. В детстве она вот так же
боялась войти в комнату, где лежала ее мертвая мать...
Тихо и чисто. Как при покойнике.
Комната ее мертвого сына.
Она закрыла дверь, так и не переступив порога. Луар...
Имя обожгло, как кнут.
Ночью она проснулась оттого, что посреди комнаты кто-то стоял -
молчаливый и холодный, как отражение в толще льда.
- Уйди, - взмолилась она, натягивая на голову одеяло, - уйди...
Что... За что...
Тогда, в подземелье, она тоже плакала и спрашивала, за что. Он
объяснял, не жалея времени, что чудовищное преступление должно быть
покарано... Наслать Мор - чудовищное преступление, не так ли?.. Она
умоляла - но ведь не я... Я не виновата... И он объяснял, понимающе кивая:
наказывают не обязательно виноватых. Жертва должна быть невиновна - иначе
какая она жертва?..
Да, еще он хотел знать, где медальон... Очень хотел знать; Тория
сказала бы, чтобы прервать мучения - но в шоке и боли позабыла...
Посреди комнаты уже никого не было. Только запах горелого мяса.
Отвратительный запах.
...Руки, привязанные ремнями к деревянной скамье. Насладившись ее
стонами, он ослабил ремни, стягивающие ее щиколотки... Снял вовсе... Она
хотела ударить его ногами - но сил не было, она лишь жалко дернулась, и
тогда руки в перчатках развели ей колени...
В перчатках? Разве он был в перчатках? Она же вспоминала
отвратительно-теплое, бескостное прикосновение голых ладоней...
Стояла глухая ночь. Тория встала, зажгла светильник, оделась и села у
окна.
Так и просидела до рассвета.
Мальчишка явился в кабинет, сопровождаемый старичком-служителем.
- Студент Якон? - осведомилась она холодно.
Мальчишка всхлипнул. Белесая головенка, россыпь веснушек на
пухленькой детской физиономии.
- Больше не студент, - она повертела у него перед носом приказом
господина ректора.
Глаза его сделались большими-большими, жалкими и мокрыми:
- Госпожа... Я клянусь... Не надо, госпожа... За что... Я не хотел...
Она кивнула служителю; тот вывел парня за плечо. Из коридора
донеслись несдерживаемые, истошные рыдания.
Тория ничего не испытала. Разве что чуть-чуть облегчение - теперь обо
всем этом можно будет забыть...
С глаз долой.
Река лежала в изгибах - голубое с зеленым. Голубое небо в воде,
весенняя трава на мокрых осклизлых кочках.
Луар осадил коня. Дорога шла прямо - но в конце ее не было медальона;
зато на пологом берегу в стороне от тракта медленно прохаживался человек -
маленькая фигурка то наклонялась, подметая землю полами плаща, то странно
взмахивала рукой, приседая, будто в танце. Один только человек на широком
берегу - и больше ни души.
У Луара перехватило дыхание. Безумному пути его пришел конец; теперь
он точно знал, что еще до захода солнца Амулет будет у него в руках. Даже,
если ради этого придется убить.
Под ногами чавкала вода. Вода проступала сквозь слой травы - рыжей,
полусгнившей, вперемешку с ярко-зеленой, новорожденной. Луар смотрел под
ноги - на человека он пока не смотрел; все его силы шли на то, чтобы шаги
не сбились в торопливую семенящую рысь. Он должен ступать, как хозяин.
Запах реки сделался сильнее. Сапоги по щиколотку проваливались в
раскисшую грязь; потом Луар ступил на мокрый песок, и тогда только вскинул
голову.
Человек не смотрел на него. Человек пускал по воде камушки.
Тщательно выбрав среди валявшейся на берегу гальки самый плоский и
круглый камень, он долго примеривался, зажав снаряд между средним и
указательным пальцем. Потом красиво замахивался, бросал - и камушек летел
по поверхности воды, летел бесконечно долго, прыгая, как лягушка, по
безупречной прямой - а незнакомец вслух считал его прыжки. Дело это
казалось в его исполнении торжественным и важным, как коронация. Или как
похороны.
Луар стоял и молчал. Вероятно, так чувствует себя странствующий
рыцарь, отыскавший в каменном лабиринте сокровище - и на страже его
свирепого дракона. Равнодушного, как все сторожа.
- Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь... - метатель камушков
поморщился - "двадцать семь" казалось ему неудачей. Он наклонился,
высматривая - плоский как монета камушек лежал в границах длинной,
падающей от Луара тени.
Незнакомец помедлил, и казалось, что вот сейчас он наконец поднимет
голову. Луар напрягся, готовясь встретиться с ним взглядом - но незнакомец
отвернулся, так и не подобрав камушек. Теперь он стоял спиной к юноше,
стоял, глядя на реку - высокий, худой, прямой как палка. Луар до сих пор
не разглядел его лица.
- Я пришел за своей вещью, - глухо сказал Луар. - У вас есть то, что
принадлежит мне.
Незнакомец медленно обернулся.
Он не переменился с тех самых пор, когда пятилетний Луар глотал слезы
за сундуком, потому что его любимую вещь, тайную игрушку отдавали в чужие
руки - в длинные сухие руки этого вот старика. И отец, и мать, бывшие
тогда чуть старше теперешнего Луара, трепетали под его, незнакомца,
взглядом - и теперь Луар отчасти понял, почему. Он был нездешний, этот
старик. Кто знает, какая бездна его исторгла.
- Ты вырос, - медленно сказал старик. - И ты так похож на отца.
Кончики его губ язвительно приподнялись. Старик имел в виду вовсе не
Эгерта Солля; Луар, затрясшийся, как от пощечины, вспомнил тем не менее,
что, когда четырнадцать лет назад его заставили поздороваться с этим
страшным стариком - так вот уже тогда узкие губы язвительно изогнулись, а
прозрачные глаза без ресниц впились в Луара, будто нанизывая его на
вертел. Старик уже тогда все знал. Видел насквозь.
- Отдайте мне мое, - сказал Луар все так же глухо. - Больше мне
ничего не надо.
- Чего уж больше, - усмехнулся старик.
Луар молчал, соображая, уж не отказ ли это и что в таком случае
делать. Мысли его ворочались медленно - но он твердо знал, что пойдет до
конца. Если понадобится, утопит старика в реке вслед за его камушками.
- Иногда мне кажется, что мне уже все равно, - старик поднял лицо к
непрерывно меняющемуся небу. - Я уже все видел... Теперь пришел ты. И
просишь вещь, которая... умирает. Вместе с нами. Вместе с миром. А я еще
не решил, заботит это меня или нет...
Луар смотрел на старика, пытаясь разглядеть на длинном, прорезанном
морщинами лице его след сумасшествия. Старик поймал этот взгляд и хмыкнул:
- Да... мальчик. Дитя пыточного подвала... Ты - Прорицатель?
Наследник Орвина?
Он захохотал, желчно кривя узкий рот. Потом оборвал себя, деловито
выбрал камушек и запустил его по водной глади.
- Отдайте! - неожиданно для себя крикнул Луар. Старик молчал. Камушек
прыгал и прыгал - где-то у противоположного берега.
- Я - Прорицатель, - сказал Луар. Язык, выговоривший небывалое
сочетание слов, отнялся, онемел.
- Ты вправду пришел за ним? - старик смотрел на противоположный
берег.
Рука его скользнула за пазуху. Луар шагнул вперед, как пьяный,
которого толкнули в спину. На жесткой ладони старика лежала золотая
пластинка со сложным фигурным вырезом.
- Он ржавеет, - сказал старик шепотом. - Видишь, он ржавеет.
Луар не слышал. Весь мир сжался до сокровища на старческой ладони.
- Ты... - старик чуть усмехнулся, - никогда не читал... завещания
Первого Прорицателя. Тебе не понять...
Луар протянул трясущуюся руку.
- А зачем он тебе нужен? - легко спросил старик. - Так ли нужен, как
ты думаешь, а?
Неуловимое движение рукой.
- Не-ет!
Луар захлебнулся криком.
Блеснула на солнце золотая цепочка; Амулет Прорицателя, выстраданная
Луаром вещь, пустился прыгать по гладкой зеленоватой поверхности.
...Вода обожгла - так, будто он бросился в костер. Глинистое дно
выпало из-под ног, и на секунду он увидел водную гладь изнутри -
колышущаяся светлая пленка с шариками пузырей. И впереди - маленькая
золотая комета, пластинка, опускающаяся на дно, влачащая за собой тонкий
хвост цепочки.
Его руки впились в мутную ледяную воду. Он видел только свои руки
цвета мертвечины, зеленую воду и белый песок на дне; на миг испугался, что
потерял - но медальон звал его, тонкая пластинка стояла ребром, до
половины утонув в иле.
И тогда его вытянутые пальцы коснулись Амулета Прорицателя.
4
Ясным и солнечным, по-весеннему теплым днем Флобастер объявил, что
завтра - завтра! - мы покидаем город и трогаемся в путь.
Фантин обрадовался, как ребенок. Бариан все знал заранее, Муха
довольно шмыгнул носом, а Гезина загадочно улыбнулась. Одна только я
стояла с деревянным лицом, будто сельская невеста, которой уже на свадьбе
показали наконец жениха.
Вечером все вместе отправились в трактир - пить и веселиться,
радоваться весне и предстоящим странствиям. Я сидела в углу, цедила кислое
вино и смотрела в стол.
Трактир был еще полон, когда Флобастер железной рукой отправил всех
спать - рассвет ждать не будет, ворота открывают на заре, дорога не
снизойдет к жалобам сонных лентяев, дорога любит лишь тех, кто выступает в
путь затемно...
Я шла позади всех. Флобастер тоже чуть поотстал - и тогда я его
окликнула:
- Мастер Фло!
Вероятно, он ждал от меня выходки - обернулся нервно, даже несколько
суетливо:
- Ась?
- Я не поеду, - сказала я.
Весь вечер я мучительно сочиняла эту короткую фразу. Весь вечер я
боялась вообразить, каким сделается лицо Флобастера; однако в переулке
было темно - и потому я так его и не увидела.
Долго тянулась пауза; голоса, смех Гезины, хрипловатый басок Мухи
отдалялись по улице.
- Он бросит тебя, - спокойно сказал Флобастер. - Он бросит тебя и
забудет. Ты наймешься служанкой в какую-нибудь лавку, всю жизнь будешь
мыть заплеванный пол и выслушивать брань. А когда жирный хозяин станет
тискать тебя где-нибудь в кладовке, ты будешь вспоминать своего
благородного рыцаря и глотать слезы...
Мне стало холодно. Он говорил бесстрастно и в то же время убежденно -
как пророк.
- ...И может быть, тогда ты вспомнишь и меня. И скажешь своей мокрой
соломенной подушке, что старик, выходит, был прав... И кинешься вдогонку -
но только зря, Танталь. Потому что такое не прощается. Никогда.
Он перевел дыхание. Я стояла ни жива ни мертва.
- Знаешь, - он усмехнулся, - двадцать лет назад я сам мог стать
лавочником и обзавестись выводком детишек... Но талант не тряпица, чтобы
менять его на чью-то случайную ласку. Нашелся добрый человек, который
объяснил мне это... И я ему по гроб благодарен. Понимаешь?
Я молчала. От втянул воздух сквозь стиснутые зубы:
- А теперь скажи, что ты пошутила, и закончим этот разговор.
Где-то в темноте над нашими головами поскрипывал флюгер. Пронзительно
заорал гулящий кот, ответил другой, грохнул ставень, на крикуна плеснули
помои пополам с проклятьями - и снова тишина, нарушаемая теперь звуком
стекающих с крыши ручейков.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Потому что ответ мой был
предопределен. Потому что предстоит еще узнать, смогу ли я жить без сцены
и без труппы - но вот без Луара мне не прожить точно. А Флобастер этого не
поймет. Я в его глазах... не хочется и думать, кем я представляюсь в его
глазах. Лучше мне было еще в приюте умереть от скарлатины.
Кошачий концерт возобновился на соседней крыше. Флобастер громко
дышал в темноте.
- Я не поеду, - сказала я еле слышно.
Флюгер на крыше издал душераздирающую руладу.
- Как знаешь, - отозвался Флобастер глухо. - Прощай.
Повернулся и исчез в темноте.
Луар стоял посреди площади, и весенний ветер покачивал его, как
деревце.
Он чувствовал себя, как человек, наконец-то оклемавшийся после долгой
болезни; дорога помнилась смутно - был угар, исступление, потом ледяная
вода - и сразу почему-то площадь с наглухо заколоченной Башней Лаш, с
казненной куклой перед зданием суда и этим самым зданием, в подвалах
которого он был зачат...
Он с удивлением понял, что рад возвращению. Более того, все
путешествие в погоне за медальоном казалось теперь сказкой, рассказанной
на ночь.
Эта мысль заставила его содрогнуться. Он сунул руку за пазуху - слава
небу, медальон был на месте, и хорошо бы прямо сейчас положить его на
ладонь и в который раз жадно рассмотреть до мелочей... Но нельзя. Луар
почему-то панически боялся подставить Амулет под случайные посторонние
взгляды.
Он с сожалением отпустил золотую пластинку, висевшую теперь у него на
груди. Плотнее запахнул плащ; впрочем, площадь жила своей повседневной
жизнью, ничуть не интересуясь Луаровыми тайнами. Площадь торговала и
разгуливала; четыре ливрейных лакея, натужно сопя, протащили мимо
безвкусно разукрашенный паланкин, и пухлая рука из затянутого кружевами
окошка приветственно махнула зардевшейся цветочнице. У подножия Башни
бродил безумный старик в развевающихся лохмотьях; пара зевак, видимо,
деревенских, глазела на него, как на диковину. Рядом лоточник привлекал
покупателей, ловко подкидывая в воздух круглые булочки с маком; хитрый
уличный мальчишка поддел умельца под локоть, подхватил булочку,
шлепнувшуюся на мостовую, и, ретируясь, врезался на бегу в спокойно
кормящуюся голубиную стаю. Голуби взмыли в небо, хлопая крыльями и осыпая
площадь пометом; горожане морщились, счищая с одежды свежие птичьи
отметины. Луар мрачно усмехнулся.
...Закладка в соц.сетях
