Жанр: Электронное издание
Pelevins
...служило много таких как я. Думали, что будем воевать. Но потом вдруг
оказалось, что все ваши шаманы давно втайне сами поклоняются Большому Ковшу.
Наступил холодный мир — его так назвали потому, что и в вашей и в нашей
тундре людям очень холодно. Ваши шаманы подчинились нашим, а такие воины,
как я, оказались никому не нужны. Передатчик у меня сломан
— могу только слушать музыку, и все. Двадцать лет я ждал, что меня
отсюда вытащат, и все без толку. Хоть на собаках через полюс езжай. Старик
тяжело вздохнул. Юань Мэн мало что понял из его речи — ясно было только то,
что вместо мира Полярной Звезды он попал не то к духу Медведицы, не то к
духу Большого Ковша. "Ну, Жень Ци, — подумал он, — подожди".
— А что ты знаешь о музыке? — спросил он.
— О музыке? Все знаю. У меня времени много, часто слушаю радио. Если
коротко, то после восьмидесятого года ничего хорошего уже не было.
Понимаешь, сейчас нет музыки, а есть музыкальный бизнес. А с какой стати я
должен слушать, как кто-то варит свои бабки, если мне за это не платят?
— Высокие слова, — сказал Юань Мэн. — А ты знаешь, как восстановить
древние созвучия, когда мелодии приходят в упадок?
— Если ты говоришь про вашу чукчину музыку, — сказал старик, — то
это не ко мне. Тут рядом живет один старик, тоже чукча. Настоящий шаман. Он
раньше делал варганы из обломков моего самолета и менял их у геологов на
водку. Вот он тебе все скажет.
— А что такое варган? — спросил Юань Мэн. Старик пошарил в грязных
шкурах и протянул Юань Мэну маленький блестящий предмет. Это было
металлическое полукольцо, от которого отходили два стержня, между которыми
был вставлен тонкий стальной язычок. С первого взгляда он напомнил Юань Мэну
что-то очень знакомое, но что именно, он так и не понял.
— Бери себе на память, — сказал старик.-- У меня таких несколько.
Корпус у него из титана, а язычок — из высокоуглеродистой стали.
— Где живет этот чукча-шаман? — спросил Юань Мэн.
— Как выйдешь из моего чума, иди прямо. Метров через триста, сразу за
клубом, будет другой чум. Вот там он и живет.
Наскоро попрощавшись, Юань Мэн вышел из яранги и пошел сквозь снежную
бурю. Вскоре он увидел клуб — это было огромное мертвое здание с разбитыми
окнами, перед которым стоял идол местного духа-охранителя с вытянутой вперед
рукой. Сразу за клубом, действительно, стоял еще один чум.
Юань Мэн вошел в нее и увидел старика, чертами лица немного похожего на
великого поэта И По, только совсем древнего. Старик пилил ржавым напильником
кусок железа, лежавший у него на колене. Перед ним стояли бутылка и стакан.
— Здравствуй, великий шаман, — сказал Юань Мэн. — Я пришел от Джоан
Осборн спросить тебя о том, как восстановить главенство созвучий "Книги
Песен" и победить созданную колдуном Сонхамой музыку гибели.
Услышав эти слова, старик вытаращил глаза, налил себе стакан, выпил и
несколько минут растерянно смотрел на Юань Мэна.
— Хорошая у тебя шуба, — сказал он. — Я и правда шаман, только не
очень настоящий. Так, на уровне фольклорного ансамбля. Ты садись, выпей,
успокойся. Ты же замерз весь.
Юань Мэн выпил и долго молчал. Молчал и старик.
— Я не знаю, что такое фольклорный ансамбль, — сказал наконец Юань
Мэн, — но ты, я полагаю, должен знать что-то про музыку,
— Про музыку? Я ничего не знаю про музыку, — сказал старик. — Я
только знаю, как делать варганы. Если ты хочешь узнать что-то про музыку,
тебе надо идти в одно далекое место.
— Куда? — спросил Юань Мэн. — Говори быстрее, старик. Старый чукча
задумался.
— Знаешь, — сказал он, — старые люди у нас в фольклорном ансамбле
говорили так. Если встать на лыжи и долго-долго идти на запад, в тундре
будет памятник Мейерхольду. За ним будет речка из замерзшей крови. А за ней,
за семью воротами из моржовых костей, будет город Москва. А в городе Москве
есть консерватория — вот там тебе про музыку и скажут.
— Хорошо, — сказал Юань Мэн и вскочил на ноги, — мне пора идти.
— Ну если ты так спешишь, иди, — сказал старик. — Только помни, что
из города Москвы невозможно выбраться. Старики говорят, что как ни петляй по
тундре, все равно будешь выходить или к Кремлю, или к Курскому вокзалу.
Поэтому надо найти белую гагару с черным пером в хвосте, подбросить ее в
воздух и бежать туда, куда она полетит. Тогда сумеешь выйти на волю.
— Спасибо, старик, — сказал Юань Мэн.
— И еще, — крикнул ему вслед старик, — никогда не ешь столько
мухоморов, как сегодня. А будешь в Москве, опасайся клофелина. Шуба у тебя
больно хорошая.
Но Юань Мэн уже ничего не слышал. Он вышел из яранги и пошел прямо на
запад. Кругом летели снежные хлопья, скоро стемнело, и через несколько часов
Юань Мэн заблудился. На счастье, в темноте раздался рев мотора, и Юань Мэн
побежал на свет фар. По дороге, на которую он вышел, ехал большой грузовик.
Юань Мэн поднял руку, и грузовик остановился. Из его кабины высунулся
толстый прапорщик.
— Тебе куда, чукча? — спросил он.
— Мне в Москву, — сказал Юань Мэн, — в консерваторию возле Курского
вокзала. Прапорщик внимательно посмотрел на его шубу.
— Садись, — сказал он, — подвезу. Я как раз в консерваторию еду.
Юань Мэн залез в кабину. Внутри было тепло и удобно, и снежинки весело
плясали перед стеклом в ярком свете фар.
— Чего, — спросил прапорщик, — день Чистого Чума отмечали?
Юань Мэн как-то неопределенно пожал плечами.
— Еще выпить хочешь?
— Хочу, — сказал Юань Мэн.
Прапорщик протянул ему бутылку водки, и Юань Мэн припал к горлышку.
Скоро водка кончилась, и Юань Мэн решил отблагодарить прапорщика, сыграв ему
на варгане. Достав варган из кармана шубы, он уже поднес его ко рту, и вдруг
понял, на что тот был похож. Он был похож на микрокосмическую орбиту из
тайного трактата по внутренней алхимии, который могли читать только
император и его близкие. Боковые скобы, сходясь внизу в кольцо, образовывали
канал действия, соединенный с каналом управления, а полоска стали между ними
была центральным каналом. На конце она была изогнута и переходила в язычок,
точь-в-точь напоминавший человеческий.
Вдруг Юань Мэн почувствовал, что его неодолимо тянет в сон. И почти
сразу же ему стал сниться старик, который делал варганы, только теперь он
выглядел очень величественно и даже грозно, а одет был в длинную синюю
рубашку, расшитую звездами, и за его спиной в черном небе струились ленты
северного сияния. — Я хочу научить тебя играть на варгане, — сказал
старик. — Много тысячелетий назад у нас в фольклорном ансамбле говорили
так. Есть Полярная Звезда, и правит ею дух холода. А точно напротив ее на
небесной сфере есть Южная Звезда, которую люди не видят, потому что она у
них под ногами. Ею правит дух огня. Однажды, давным-давно дух холода и дух
огня решили сразиться. Но сколько они ни нападали друг на друга, никакого
сражения у них не получалось. Духи огня и холода свободно протекали друг
сквозь друга — потому что как один дух может победить другого? Они просто
есть, и все. И тогда, чтобы можно было говорить о победе, ими был создан
человек.
Юань Мэну приснилось, что он поклонился и сказал:
— Наши книги говорят об этом немного по-другому, но по сути так оно и
есть.
— Но на самом деле, — продолжал старик, — дух холода и дух огня --
это не два разных духа. Это один и тот же дух, который просто не знаком сам
с собой. И человека он создал из себя самого, потому что из чего еще дух
может что-то создать? И человек заблудился в этой битве двух духов, которые
на самом деле — он сам.
— Я понимаю, — сказал Юань Мэн.
— В действительности оба они — это один дух, который бесконечно
играет и сражается сам с собой, потому что если бы он этого не делал, его бы
просто не было. Ты понял, как играть на варгане, Юань Мэн?
— Да, — сказал Юань Мэн, — я все понял.
— Чего это ты бормочешь? — поглядывая на часы, спросил прапорщик. --
Что ты там понял?
— Все, — бормотал во сне Юань Мэн, — все понял... Не надо мне искать
никакого духа Полярной Звезды. Я и есть дух Полярной Звезды, и сам себе
главный шаман. И вообще все духи, люди и вещи, которые только могут быть, --
это и есть я сам. Поэтому играть надо не на инструментах, а на себе, только
на себе. Какие законы или ноты могут тогда что-то значить? Нет никаких
созвучий, это Жень Ци врет... Каждый сам себе музыка... Слушай, поворачивай.
Мне в Китай надо, а не в консерваторию...
— Поворачиваю, — сказал прапорщик и опять поглядел на часы.
— Подожди. Сейчас я тебе сыграю, ты все поймешь... Подберу... Как там
было... Just trying to make his way home...
Когда Юань Мэн проснулся, над ним почему-то было небо. Оно было
желтоватого цвета, но это не удивило императора. В Поднебесной за последние
сто лет было несколько восстаний за установление эры Желтого Неба. Могло
ведь такое восстание победить в нижней тундре, подумал Юань Мэн. Странным
было другое — на небе были трещины и желтые разводы, как будто оно дало
небольшую течь, когда в верхней тундре началась весна. Похоже, весна
начиналась и в нижней тундре — по небу медленно ползло несколько
возвращавшихся с юга тараканов. Юань Мэн захотел пошевелиться и не смог --
кто-то привязал его к сиденью грузовика. Вдруг он понял, что это не сиденье.
Его руки были примотаны грязными бинтами за запястья к какой-то железной
раме, а из вены в районе локтевого сгиба торчала тонкая пластмассовая
трубка. Юань Мэн проследил за ней взглядом — она поднималась к потолку,
который он принял за небо, и кончалась большой перевернутой бутылкой, в
которой была какая-то жидкость. Юань Мэн опустил глаза — оказалось, что он
совершенно голый и лежит на клеенке, а другая пластмассовая трубка выходит
из его причинного места и тянется к бутылке от "Кока-колы", привязанной к
ножке кровати. От мрачного убожества всего увиденного Юань Мэн помрачнел.
Вокруг ходили люди в несвежих зеленых халатах. Юань Мэн попробовал
позвать кого-нибудь из них, но оказалось, что его горло совершенно высохло,
и он не в силах произнести ни одного звука. Люди вокруг не обращали на него
никакого внимания. Тогда Юань Мэн разозлился и захотел порвать бинты,
которыми был привязан к раме кровати, но не смог. Вскоре к нему подошел
человек в зеленом халате. В руках у человека была коробка с надписью
"Кофеин" и шприц.
— Где я? — еле слышно спросил Юань Мэн.
— В реанимационном отделении института Склифосовского, — сказал
человек в халате, отламывая шейку ампулы и наполняя шприц.
— А это что? — спросил Юань Мэн, кивая на шприц.
— Это ваш утренний кофе, — самодовольно ответил человек, втыкая шприц
в то место, где нога Юань Мэна плавно переходила в спину. Через пару часов
Юань Мэн пришел в себя, и, когда ему принесли его шелковый халат со следами
ярко-желтой грязи, которой и не бывает 8 нормальных городах, он совсем не
удивился. Не удивило его и то, что пропала подаренная гуннским ханом шуба.
— Как я здесь оказался? — спросил он.
— А ты вчера бухал с кем-то в ресторане "Северное Сияние" на улице
Рылеева. Это у Курского вокзала. Наверно, бабки засветил. Вот тебе клофелина
в водку и налили.
"Ну, Жень Ци, — подумал Юань Мэн, — в этот раз точно отрублю тебе
голову."
— Клофелин — это глазные капли, — продолжал врач. — Если их налить
в водку, то очень резко падает давление, и человек отрубается. Это обычно
бляди делают. Выключают клиента часа на два. Но тебе уж очень много налили.
Новички, наверно. Вот ты на шестнадцать часов в кому и попал. А вообще,
частый случай. У Курского вокзала бригада клофелинщиков работает.
Юань Мэн закрыл глаза и вдруг вспомнил странную картинку — он,
кажется, видел ее в каком-то журнале, который листал в кабине грузовика,
перед тем как заснуть. Там был нарисован человек в военном мундире,
небритый, со свирепым взглядом. Юань Мэн даже вспомнил подпись: "Декабрист
Рылеев-Пушков в ответ на слова, что тайные общества наши были подобием
немецкого Тугенд-бунда, мрачно отвечал: "Не к Тугенд-бунду, но к бунту я
принадлежал". Император долго хохотал и отправил его в ссылку. А, в
сущности, вполне мог повесить — иные повисли и за меньшее".
— Жень Ци, Жень Ци... — пробормотал Юань Мэн. — Голову, может, и не
отрублю, но в ссылку точно отправлю.
— Чего? — спросил врач. — У вас были какие-то галлюцинации в коме?
— Не в коме просто, но в Коми я был, — тихо сказал Юань Мэн.
— Как? — спросил врач.
— Так, — сказал Юань Мэн. — И вы сами, в сущности, тоже в Коми. А в
ссылке тут мы все. Врач посерьезнел и внимательно посмотрел на Юань Мэна.
— Придется тебе, братишка, у нас маленько зависнуть, — сказал он и
отошел от кровати.
Два дня подряд Юань Мэн отдыхал, глядя на ползавших по потолку и стенам
тараканов. Они были большие, умные и мрачные, и могли планировать со стен на
пол. Сосед по палате рассказал, что раньше таких тараканов не было, и этот
вид называется "новый прусский" — от свободы и радиации их развелось
видимо-невидимо. Он даже читал стихи поэта Гумилева про какую-то болотную
тварь, у которой мучительно прорезались крылья, но Юань Мэн не особо слушал.
Иногда к нему подходили врачи и задавали идиотские вопросы. Юань Мэн на
вопросы не отвечал, а прятался под одеялом и думал. А на третий день рано
утром он встал, надел свой грязный халат и пошел к выходу. По дороге он
украл со стола старый скальпель. Его пытались остановить врачи, но он сказал
им, что если они это сделают, их замучает совесть, отчего врачи побледнели
от страха и расступились. Юань Мэн нашел их уважение к моральному закону
достойным восхищения. Он не знал, что перед ним в палате лежал
долгопрудненский авторитет по кличке Вася Совесть, который остался
очень недоволен едой и тараканами и обещал разобраться.
Выйдя в тундру, в которой повсюду стояли уродливые каменные дома, Юань
Мэн поймал голубя, вымазал ему одно перо из хвоста желтой грязью с обочины,
привязал его за длинную веревку к своему пальцу и остановил такси. Поскольку
он уже знал, как ведут себя шоферы в нижней тундре, он не стал тратить
времени на разговоры, а приставил таксисту к горлу скальпель и велел ехать в
ту сторону, куда полетит голубь. Шофер не стал спорить. По дороге он
затормозил только один раз — когда Юань Мэн захотел рассмотреть памятник
Мейерхольду, о котором ему рассказывал старый шаман. Это был высокий
бетонный обелиск, к которому была приделана вечно падающая трапеция с
парящими вокруг голыми боярами из бронзы. Таксист сказал, что скульптор
Церетели сначала хотел продать эту композицию как памятник героям
парашютно-десантных войск, но потом, когда десантные войска расформировали,
переосмыслил уже отлитые статуи.
Голубь летел зигзагами, и машина Юань Мэна часто цепляла другие машины.
Некоторые из них были очень красивыми и наверняка дорогими, и сидевшие в них
люди с золотыми цепями на шеях злобно щурились и показывали Юань Мэну по
несколько пальцев, подгибая остальные — кто шесть, кто четыре, кто восемь.
Юань Мэн догадался, что это местные чиновники, которые хотят объяснить ему,
сколько у них оленей, чтобы он их уважал. Он им всем в ответ показывал один
палец, средний, чтобы они поняли, что хоть оленей у него совсем нет, и он в
мире один, зато, по всем китайским понятиям, стоит точно посередине между
землей и небом. Скоро машина выехала из города и стала плутать по разбитым
дорогам. Голубь летел то в одну сторону, то в другую, и машина несколько раз
увязала в грязи такого же цвета, как была у Юань Мэна на халате. Потом
голубь полетел в лес. Шофер еле успевал выруливать между стволов и пней. И
вдруг голубь сел на капот. Юань Мэн велел затормозить, вылез и огляделся.
Машина стояла на круглой поляне со следами от костров, а из низких туч,
которые почти цепляли за верхушки деревьев, свисал знакомый шелковый шнур.
Юань Мэн, собственно говоря, этого и ожидал. Отпустив голубя, он забрался на
крышу машины. Таксист предательски нажал на газ, но Юань Мэн успел
подпрыгнуть и уцепиться за шнур, который сразу же стал подниматься вверх. И,
когда он еще виден был в зеркало спешащему назад в нижнюю тундру таксисту,
до его ушей уже долетали звуки цитр и гуслей, а вскоре (в этом он был не
вполне уверен, но так ему показалось) послышалось печальное пение его
любимой наложницы Ю Ли и яростный лай придворного пекинеза Рокамбу, который
никак не мог взять в толк, за что его поймали, дали сорок шлепков по заду и
заперли в клетку.
Last-modified: Wed, 31 May 2000 17:20:43 GMT
Оцените этот текстНе читал10987654321
Виктор ПЕЛЕВИН
НИКА
Теперь, когда ее легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом
облачном небе, в этом холодном весеннем ветре, и на моих коленях лежит
тяжелый, как силикатный кирпич, том Бунина, я иногда отрываю взгляд от
страницы и смотрю на стену, где висит ее случайно сохранившийся снимок.
Она была намного моложе меня; судьба свела нас случайно, и я не
считал, что ее привязанность ко мне вызвана моими достоинствами; скорее, я
был для нее, если воспользоваться термином из физиологии, просто
раздражителем, вызывавшим рефлексы и реакции, которые остались бы
неизменными, будь на моем месте физик-фундаменталист в академической
ермолке, продажный депутат или любой другой, готовый оценить ее смуглую
южную прелесть и смягчить ей тяжесть существования вдали от древней
родины, в голодной северной стране, где она по недоразумению родилась.
Когда она прятала голову у меня на груди, я медленно проводил пальцами по
ее шее и представлял себе другую ладонь на том же нежном изгибе -
тонкопалую и бледную, с маленьким черепом на кольце, или
непристойно-волосатую, в синих якорях и датах, так же медленно сползающую
вниз - и чувствовал, что эта перемена совсем не затронула бы ее души.
Я никогда не называл ее полным именем - слово "Вероника" для меня
было ботаническим термином и вызывало в памяти удушливо пахнущие белые
цветы с оставшейся далеко в детстве южной клумбы. Я обходился последним
слогом, что было ей безразлично; чутья к музыке речи у нее не было совсем,
а о своей тезке-богине, безголовой и крылатой, она даже не знала.
Мои друзья невзлюбили ее сразу. Возможно, они догадывались, что
великодушие, с которым они - пусть даже на несколько минут - принимали ее
в свой круг, оставалось просто незамеченным. Но требовать от Ники иного
было бы так же глупо, как ожидать от идущего по асфальту пешехода чувства
признательности к когда-то проложившим дорогу рабочим; для нее окружающие
были чем-то вроде говорящих шкафов, которые по непостижимым причинам
появлялись рядом с ней и по таким же непостижимым причинам исчезали. Ника
не интересовалась чужими чувствами, но инстинктивно угадывала отношение к
себе - и, когда ко мне приходили, она чаще всего вставала и шла на кухню.
Внешне мои знакомые не были с ней грубы, но не скрывали пренебрежения,
когда ее не было рядом; никто из них, разумеется, не считал ее ровней.
- Что ж твоя Ника, на меня и глядеть не хочет? - спрашивал меня один
из них с усмешечкой. Ему не приходило в голову, что именно так оно и есть;
со странной наивностью он полагал, что в глубине никиной души ему отведена
целая галерея.
- Ты совершенно не умеешь их дрессировать, - говорил другой в
приступе пьяной задушевности, - у меня она шелковой была бы через неделю.
Я знал, что он отлично разбирается в предмете, потому что жена
дрессирует его уже четвертый год, но меньше всего в жизни мне хотелось
стать чьим-то воспитателем.
Не то, чтобы Ника была равнодушна к удобствам - она с патологическим
постоянством оказывалась в том самом кресле, куда мне хотелось сесть, - но
предметы существовали для нее только пока она ими пользовалась, а потом
исчезали. Наверное, поэтому у нее не было практически ничего своего; я
иногда думал, что именно такой тип и пытались вывести коммунисты
древности, не имея понятия, как будет выглядеть результат их усилий. С
чужими чувствами она не считалась, но не из-за скверного склада характера,
а оттого, что часто не догадывалась о существовании этих чувств. Когда она
случайно разбила старинную сахарницу кузнецовского фарфора, стоявшую на
шкафу, и я через час после этого неожиданно для себя дал ей пощечину, Ника
просто не поняла, за что ее ударили - она выскочила вон, и, когда я пришел
извиняться, молча отвернулась к стене. Для Ники сахарница была просто
усеченным конусом из блестящего материала, набитым бумажками; для меня -
чем-то вроде копилки, где хранились собранные за всю жизнь доказательства
реальности бытия: страничка из давно не существующей записной книжки с
телефоном, по которому я так и не позвонил; билет в "Иллюзион" с
неоторванным контролем; маленькая фотография и несколько незаполненных
аптечных рецептов. Мне было стыдно перед Никой, а извиняться было глупо; я
не знал, что делать, и оттого говорил витиевато и путано:
- Ника, не сердись. Хлам имеет над человеком странную власть.
Выкинуть какие-нибудь треснувшие очки означает признать, что целый мир,
увиденный сквозь них, навсегда остался за спиной, или, наоборот и то же
самое, оказался впереди, в царстве надвигающегося небытия... Ника, если б
ты меня понимала... Обломки прошлого становятся подобием якорей,
привязывающих душу к уже не существующему, из чего видно, что нет и того,
что обычно понимают под душой, потому что...
Я из под ладони глянул на нее и увидел, как она зевает. Бог знает, о
чем она думала, но мои слова не проникали в ее маленькую красивую голову -
с таким же успехом я мог бы говорить с диваном, на котором она сидела. В
тот вечер я был с Никой особенно нежен, и все же меня не покидало чувство,
что мои руки, скользящие по ее телу, немногим отличаются для нее от веток,
которые касаются ее боков во время наших совместных прогулок по лесу -
тогда мы еще ходили на прогулки вдвоем.
Мы были рядом каждый день, но у меня хватило трезвости понять, что
по-настоящему мы не станем близки никогда. Она даже не догадывалась, что в
тот самый момент, когда она прижимается ко мне своим по-кошачьи гибким
телом, я могу находиться в совсем другом месте, полностью забыв о ее
присутствии. В сущности, она была очень пошла, и ее запросы были чисто
физиологическими - набить брюхо, выспаться и получить необходимое для
хорошего пищеварения количество ласки. Она часами дремала у телевизора,
почти не глядя на экран, помногу ела - кстати, предпочитала жирную пищу -
и очень любила спать; ни разу я не помню ее с книгой. Но природное
изящество и юность придавали всем ее проявлениям какую-то иллюзорную
одухотворенность; в ее животном - если вдуматься - бытии был отблеск
высшей гармонии, естественное дыхание того, за чем безнадежно гонится
искусство, и мне начинало казаться, что по-настоящему красива и осмысленна
именно ее простая судьба, а все, на чем я основываю собственную жизнь -
просто выдумки, да еще и чужие. Одно время я мечтал узнать, что она обо
мне думает, но добиваться от нее ответа было бесполезно, а дневника,
который я мог бы украдкой прочесть, она не вела.
И вдруг я заметил, что меня по-настоящему интересует ее мир.
У нее была привычка подолгу просиживать у окна, глядя вниз; однажды я
остановился за ее спиной, положил ладонь ей на затылок - она чуть
вздрогнула, но не отстранилась - и попытался угадать, на что она смотрит,
и чем для нее является то, что она видит. Перед нами был обычный
московский двор - песочница с парой ковыряющихся детей, турник, на котором
выбивали ковры, каркас чума, сваренный из красных металлических труб,
бревенчатая избушка для детей, помойки, вороны и мачта фонаря. Больше
всего меня угнетал этот красный каркас - наверно потому, что когда-то в
детстве, в серый зимний день, моя душа хрустнула под тяжестью огромного
гэдээровского альбома, посвященного давно исчезнувшей культуре охотников
за мамонтами. Это была удивительно устойчивая цивилизация, существовавшая,
совершенно не изменяясь, несколько тысяч лет где-то в Сибири - люди жили в
небольших, обтянутых мамонтовыми шкурами полукруглых домиках, каркас
которых точь-в-точь повторял геометрию нынешних красных сооружений на
детских площадках, только выполнялся не из железных труб, а из связанных
бивней мамонта. В альбоме жизнь охотников - это романтическое слово,
кстати, совершенно не подходит к немытым ублюдкам, раз в месяц
заманивавшим большое доверчивое животное в яму с колом на дне - была
изображена очень подробно, и я с удивлением узнал многие мелкие бытовые
детали, пейзажи и лица; тут же я сделал первое в своей жизни логическое
умозаключение, что художник, без всякого сомнения, побывал в советском
плену. С тех пор эти красные решетчатые полусферы, возвышающиеся почти в
каждом дворе, стали казаться мне эхом породившей нас культуры; другим ее
эхом были маленькие стада фарфоровых мамонтов, из тьмы тысячелетий
бредущие в будущее по миллионам советских буфетов. Есть у нас и другие
предки, думал я, вот например трипольцы - не от слова "Триполи", а от
"Триполье", - которые четыре, что ли, тысячи лет назад занимались
земледелием и скотоводством, а
...Поділитися у соцмережах
