Жанр: Электронное издание
Pelevins
... Нет, не плачу... Все, не буду. Спасибо. Вы - муж мудрый и
мощный, это я всем сердцем говорю. Не рассказывайте никому только, что я
плакал... А то скажут, какой он жрец Аратты - напьется пива и плачет...
Конечно, хочу. А где? С юга или с севера? А то у вас тут вся стена в зеркалах.
Понял... Ну, знаю. Это когда Нинлиль пошла в чистом потоке купаться, а потом
вышла на берег канала. Мать ей говорила, говорила, ну а она все равно, значит
на берег канала вышла, ну тут ее Энлиль и обрюхатил. А потом он в Киур
приходит, а ему совет богов и говорит - Энлиль, насильник, прочь из города! Ну
а Нинлиль, понятно, за ним пошла... Нет, не слепит. Два других? Ну это уже
после было, когда Энлиль сторожем на переправе притворился, и когда Нанна у
Нинлиль уже под самым сердцем был. Ну была, какая разница. Ведь эти два -
просто разные проявления одного и того же. Можно так сказать: Геката - это
темная и странная сторона, а Селена - светлая и чудесная. Но я здесь,
признаться, не очень сведущ - так, слышал кое-что в Афинах... Бывал, бывал.
Еще при Домициане. Прятался там. Иначе б мы с вами, отец сенатор, в этих
носилках сейчас не ехали... Как обычно, оскорбление величия. Будто бы у
хозяина во дворе статуя принцепса стоит, а рядом двух рабов похоронили. А у
него и статуи такой никогда не было. Даже и при Нерве вернуться опасались. А
при нынешнем принципсе боятся нечего. Он к нам легатом самого Плиния Секунда
прислал - вот какое время настало, слава Изиде и Серапису! Недаром... Да нет,
что вы, отец сенатор, клянусь Геркулесом! Это у меня с Афин, там сейчас
египтянин на египтянине... Какие у вас дощечки интересные, воска почти не
видно.А львиные морды - из электрона? Скажите, коринфская бронза... Первый раз
вижу... Секстий Руфин. Нет, из вольноопущенников. Все-таки чем носилки хороши
- если рабы, конечно, умелые - едешь и пишешь. И светильник горит как в
комнате, а мимо пинии проплывают... Вы, отец сенатор, прямо в душе читаете.
Постоянно про себя слагаю. Конечно, не Марциал - так, туплю себе стилосы...
"Песни я пою мелкими стишками. Как когда-то Катулл их пел, а также - Кальв и
древние. Мне-то что за дело! Я стишки предпочел, оставив форум..." Ну,
преувеличиваю, конечно, отец сенатор, так на то они и стихи. Я, собственно,
свидетелем по делу о христианах из-за литературы и пошел. Чтоб на легата
нашего посмотреть. Великий человек... Ну, не совсем свидетелем. Да нет, все
как есть написал - он и правда из Галилеи, Максим этот. У него по ночам
собираются, какой-то дым вдыхают. А потом он на крышу вылазит в одних калигах
и петухом кричит - я как увидел, так сразу понял, что они христиане... Про
летучих мышей приврал, конечно. Чего там. Да все равно им одна дорога - в
гладиаторскую школу. А легат наш мне очень понравился. Да... К столу
пригласил, стихи мои послушал. Хвалил очень. А потом говорит - приходи,
говорит, Секстий, на ужин. Когда полнолуние будет. Я, говорит, пришлю... И
точно, прислал. Я все свитки со стихами собрал - а ну, думаю, в Рим отправит.
Лучший плащ надел... Да нельзя мне тогу, у меня же римского гражданства нет
пока. Поехали мы, значит, только почему-то за город. Долго ехали, я аж заснул
в повозке. Просыпаюсь, гляжу - не то вилла какая-то, не то храм, и факельщики.
Ну, значит, прошли мы внутрь - через дом и во двор. А там уже стол накрыт,
прямо под небом, и луна все это освещает. Удивительно большая была. Мне рабы и
говорят - сейчас господин легат выйдет, а вы ложитесь пока к столу, вина
выпейте. Вон ваше место, под мраморным ягненком. Я лег, выпил - а остальные
вокруг лежат и на меня смотрят... И молчат. Чего, думаю, легат им о моих
стихах порассказал... Даже не по себе стало. Но потом за ширмой на двух арфах
заиграли, и мне вдруг так весело стало - удивительно. Я уж и не понял, как с
места вскочил и танцевать начал... А потом вокруг треножники появились с
огнем, и еще люди какие-то в желтых хитонах. Они, по-моему, не в себе были -
посидят, посидят, а потом вдруг руки к луне протянут и что-то петь начнут
по-гречески... Нет, не разобрал - я танцевал, мне весело было. А потом
господин легат появился - на нем почему-то фригийский колпак был с серебряным
диском, а в руке - свирель. И глаза блестят. Еще вина мне налил. Хорошие,
говорит, стихи пишешь, Секстий. Про луну заговорил - вот прямо как вы, отец
сенатор... Постойте, так ведь и вы там были - точно. Хехе, а я-то все думаю -
чего это мы с вами в носилках едем? Да-а... Так сейчас-то на вас тога, а тогда
хитон был, и колпак фрикийский, как на легате. Ну да, у вас еще в руке копье
было красное, с конским хвостом. Все мне к вам неудобно было спиной
повернуться, только мне легат говорит - погляди, говорит, Секстий, на Гекату,
а я тебе на свирели сыграю. И заиграл, тихо так. Ну я глаза поднял, гляжу,
гляжу, а потом вы меня про эту самую Гекату и Селену спрашивать стали. И когда
ж я к вам в носилки сесть успел? Все нормально? Ну слава И... Геркулесу.
Аполлону и Геркулесу... Ну и хорошо, я их и принес, чтобы легат прочел. А вы,
отец сенатор, тоже литературой занимаетесь? То-то я смотрю - вы все пишите,
пишите. А-а. На память. Тоже стихи понравились. Этот час для тебя - гуляет
Лией, и царит в волосах душистых роза. Конечно. Давайте даже гемму приложу.
Ничего, тут резьба неглубокая, много воска не надо. Пропечатается. Подъезжаем?
Вот спасибо, отец сенатор, а то прическа растрепалась. И сколько такое зеркало
в метрополии стоит? Скажите, у нас в Вифинии за такие деньги домик можно
купить. Тоже коринфская бронза? Серебро? И надпись какая-то... Ничего, прочту.
Так... "Лейтенанту Вульфу за Восточную Пруссию. Генерал Людендорф." Ой,
извините, бригаденфюрер, он сам раскрылся. Удивительный портсигар, блестит,
как зеркало. А вы, значит, в пятнадцатом уже лейтенантом были? И тоже
летчиком? Ну что вы, бригаденфюрер, даже неловко. Из-за этих трех крестов даже
на задание не слетаешь. Яков с Мигами, говорят, много, а Фогель фон Рихтгофен
у нас один. Если б не спецмиссия, я б заплесневел, наверно, в пустой
казарме... Да вы же меня знаете, бригаденфюрер... А как имя пишется? Как
"птица". Мать ужасно расстроилась, когда узнала, как меня отец назвать хочет.
Зато Бальдур фон Ширах - он с отцом дружил - целое стихотворение мне посвятил.
В школах сейчас проходят... Называется "Драконоборец". Как-то там было...
"Фогель, ты спросишь, где же наш фюрер? Ночью, под яркою луною, что озаряет
дивным сияньем трубы над скатами крыш, фюрер над картой, в башне высокой,
сердцем сродняясь с страною, видит, как, бросив маленький "шмайссер", сладко и
тихо ты спишь..." Осторожнее, вон из того окна стреляют... Да нет, стена
толстая... Представляю, чего б он написал, если б узнал про спецмиссию. Это
прямо какая-то поэма была. Я-то поверил, что на Западный фронт переводят,
только в Берлине все и узнал. Сперва, конечно, расстроился. Что им, думаю, в
"Анэнербе", делать нечего - боевых летчиков с фронта отзывают... Но когда этот
самолет увидел - дева Мария! Сразу... Да что вы, бригаденфюрер, просто жил в
детстве в Италии. Да. Сколько летаю, а такой красоты не видел. Потом только
разобрался, что это собственно, Ме-109, только с другим мотором и с длинными
крыльями... Черт, ленту перекосило... Да ладно, сам... В общем, только в ангар
вошел, и сразу дух захватило. Белый, легкий такой, и словно светится в
темноте. Но что удивило - это подготовка. Я думал, матчасть учить буду, а
вместо этого к вам в "Анэнербе" возили, череп мерили, и все под Вагнера. А
спросишь о чем - молчат. В общем, когда меня той ночью разбудили, я решил, что
опять череп мерить будут. Нет, смотрю - под окнами два "мерседеса" стоят,
урчат моторами... Отлично, бригаденфюрер! Прямо под башню. Где это вы так
наловчились из этой штуки... Ну сели, значит, поехали. Потом... Да, оцепление
стояло, эсэсовцы с факелами. Проехали, потом лес кончился, здание какое-то с
колоннами и аэродром. Ни души кругом, только ветерок такой легкий, и Луна в
небе. Я-то думал, что все аэродромы под Берлином знаю, а этого никогда не
видел. И самолет мой стоит, прямо на полосе, и что-то такое под фюзеляжем у
него, тоже белое, вроде бомбы. Но мне рядом даже остановиться не дали, а сразу
повели в это здание... Нет, не помню. Помню только, Вагнер играл. Велели
раздеться, вымыли, как ребенка... Нет, гранаты потом... Масло в кожу втирали -
знаете, чем-то древним пахнет, приятный запах такой. И дали летную форму,
только всю белую. И все мои награды на груди. Да, думаю, Фогель, вот оно...
Ведь всю жизнь о чем-то таком и мечтал. Потом эти, из "Анэнербе", говорят:
ступайте, капитан, к самолету. Там вам все скажут. Руку пожали, все по
очереди. Ну, я и пошел. А сапоги тоже белые, в пыль боишься наступить...
Сейчас... Подхожу к самолету, а там... Так это ведь вы и были, бригаденфюрер!
Только не в каске этой, а в таком черном колпаке... И, значит, стали вы мне
все это объяснять - взлететь на одиннадцать тысяч, курс на Луну, и красную
кнопку нажать на левой панели... А, черт. Чуть-чуть не достал... Ну и планшет
этот белый мне дали, а потом - кофе с коньяком из термоса. Я говорю: не надо,
не пью перед вылетом, а вы мне так строго - да ты хоть знаешь, Фогель, от кого
этот кофе? Тут я оборачиваюсь и вижу - никогда бы не поверил... Да. Как в
хронике, и китель тот самый, двубортный. Только колпак на голове, и бинокль на
груди. И усы чуть пошире, чем на портретах. Или из-за лунного света так
показалось. Рукой так помахал, прямо как на стадионе... В общем, выпил я кофе,
сел в самолет, надел сразу кислородную маску и взлетел. И так мне сразу легко
стало, будто в две груди задышал. Поднялся на одиннадцать тысяч, курс на Луну
- она огромная была, в полнеба, и вниз поглядел. А там все зеленоватое такое,
река какая-то блеснула... Тут кнопку и нажал. И чего-то вправо стало заносить,
а как сел - даже не помню... Но зато в самый раз поспел, бригаденфюрер...
Пожалуйста... И вы мне черкните что-нибудь на память. Спасибо... А много их к
Берлину прорвалось? Ерунда, кирпичной крошкой, наверно. Переносица цела...
Ага, вижу - ерунда. С этим портсигаром бриться можно, и зеркало не нужно...
Нет, больше не нужно, я ведь и не просил. Это вы сами поставили, товарищ
полковник, когда свечу зажгли... Ну, чего дальше - книги читал, а потом
телескоп себе сделал маленький. В основном луну изучал. Даже на утренник в
школе один раз луноходом нарядился... Отлично этот вечер помню... Да нет, у
нас всегда утренники вечером были, а тогда еще субботу на понедельник
перенесли... Все ребята в актовом зале собрались, у них костюмы простые были,
они танцевать могли. А на мне такое надето было - встанешь раком, и
действительно, как луноход. В зале музыка играет, раскраснелись все... А я
постоял у дверей и пополз на четвереньках по пустой школе. Ползу, качаю
антеннами. Коридоры темные, нет никого... Вот так я до окна дополз, а за ним в
небе - Луна, и даже не желтая, а зеленая какая-то, как у Куинджи на картине -
знаете? У меня над койкой висит, из "Работницы". И вот тогда я себе слово и
дал на Луну попасть... Ха-ха-ха... Ну если вы, товарищ полковник, все
возможное сделаете, тогда точно попаду... Ну что дальше - после школы в
летное, вместе с другом, он у вас был уже. А оттуда взяли в отряд
космонавтов... Получили представление? Да я знаю, товарищ полковник, всегда
лучше по-человечески. Вот тут? Ничего, что чернила синие? Правильно. Простая
душа, короткий протокол... Спасибо. Если можно, с малиновым. А где вы
баллончики берете для сифона? Хотя да... Товарищ полковник, а можно вопрос?
Скажите, а правда весь лунный грунт к вам отвозят? Да не помню, кто-то из
наших... Конечно, ведь только по телевизору видел... Ух ты... И сколько в
такую банку входит - грамм триста? А разве можно? Спасибо... Вот
спасибо... Дайте еще листок, чтоб понадежней... Спасибо. Помню. Направо по
коридору, к лифтам, и наверх. Не выпустят? Ну проводите тогда... Опять колпак
на вас... Почему, красиво. У нас ведь в армии уже колпаки были -
буденовки. Красиво, только непривычно - козырька нет, кокарда круглая... Нет,
не забыл... Как налево? А зачем факел у вас? А электрик... ну да,
допуск. Посветите, ступеньки крутые... Как у нас на лунном модуле. Товарищ
полковник, так здесь же ту...
Виктор ПЕЛЕВИН
МАРДОНГИ
Слух обо мне пройдет, как вонь от трупа.
Н.Антонов
Слово "мардонг" тибетское и обозначает целый комплекс понятий.
Первоначально так назывался культовый объект, который получался вот каким
образом: если какой-нибудь человек при жизни отличался святостью, чистотой
или, наоборот, представлял собой, образно выражаясь "цветок зла" (связи
Бодлера с Тибетом только сейчас начинают прослеживаться), то после смерти,
которую, кстати, тибетцы всегда считали одной из стадий развития личности,
тело такого человека не зарывалось в землю, а обжаривалось в растительном
масле (к северу от Лхасы обычно использовался жир яков), затем обряжалось
в халат и усаживалось на землю, обычно возле дороги. После этого вокруг
трупа и впритык к нему возводилась стена из сцементированных камней, так
что в результате получалось каменное образование, в котором можно было
уловить сходство с контуром сидящей по-турецки фигуры. Затем объект
обмазывался глиной (в северных районах - навозом пополам с соломой, после
чего был необходим еще один обжиг), затем штукатуркой и разрисовывался -
роспись была портретом замурованного, но, как правило, изображенные лица
неотличимы. Если умерший принадлежал к секте Дуг-па или Бон, ему
пририсовывалась черная камилавка. После этого мардонг был готов и
становился объектом либо исступленного поклонения, либо настолько же
исступленного осквернения - в зависимости от религиозной принадлежности
участников ритуала. Такова предыстория.
Второе значение слова "мардонг" широко известно. Так называют себя
последователи Николая Антонова, так называл себя сам Антонов. Наш
небольшой очерк не ставит себе целью проследить историю секты - нас больше
интересует ранний срез ее идеологии и мысли самого Антонова; кстати, мы не
согласны с появившейся недавно гипотезой, что Антонов - вымышленное лицо,
а его труды - компиляция, хотя аргументы сторонников этой точки зрения
часто остроумны. Надо всегда помнить, что "несуществование Антонова", о
котором многократно заявляли сектанты, есть одна из их мистических догм, а
вовсе не намек неким будущим исследователям. Согласиться с этой гипотезой
нельзя еще и потому, что все сочинения, известные как антоновские, несут
на себе ясный отпечаток личности одного человека. "Пять или шесть страниц,
- пишет Жиль де Шарден, - и начинает казаться, что ваша нога попала в
медленные челюсти некоего гада, и все сильнее нажим, и все темнее
вокруг..." Оставим излишнюю эмоциональность оценки на совести
впечатлительного француза; важно то, что работы Антонова действительно
пронизаны одним настроением и стилистически обособлены от всего
написанного в те годы - если уж предполагать компиляцию, то автор у
подделок тоже должен быть один, и в таком случае под именем Николая
Антонова нами понимается этот человек.
Начало движения относится к 1993 году и связано с появлением книги
Антонова "Диалоги с внутренним мертвецом".
"Смерти нет" - так называется ее первая часть. Идея, конечно, не
нова, но аргументация автора необычна. Оказывается, смерти нет потому, что
она уже произошла, и в каждом человеке присутствует так называемый
внутренний мертвец, постепенно захватывающий под свою власть все большую
часть личности. Жизнь, по Антонову, - не более чем процесс вынашивания
трупа, развивающегося внутри, как плод в матке. Физическая же смерть
является конечной актуализацией внутреннего мертвеца и представляет собой,
таким образом, роды. Живой человек, будучи зародышем трупа, есть существо
низкое и неполноценное. Труп же мыслится как высшая возможная форма
существования, ибо он вечен (не физически, конечно, а категориально).
Ошибка обычного человека заключается в том, что он постоянно
заглушает в себе голос внутреннего мертвеца и боится отдать себе отчет в
его существовании. По Антонову, ВМ (так обычно обозначается внутренний
мертвец в изданиях нынешних антоновцев) - самая ценная часть личности, и
вся духовная жизнь должна быть ориентирована на него. Мы еще вернемся к
этой мысли, получившей развитие в последующих работах Антонова, а пока
перейдем ко второй части "Диалогов".
Она называется "Духовный мардонг Александра Пушкина". Уже здесь,
помимо введения термина, обозначены основные практические методы
прижизненного пробуждения внутреннего мертвеца. Антонов пишет о духовных
мардонгах, образующихся после смерти людей, оставивших заметный след в
групповом сознании. В этом случае роль обжарки в масле выполняют
обстоятельства смерти человека и их общественное осознание (Антонов
уподобляет Наталью Гончарову сковороде, а Дантеса - повару), роль кирпичей
и цемента - утверждающаяся однозначность трактовки мыслей и мотивов
скончавшегося. По Антонову, духовный мардонг Пушкина был готов к концу XIX
века, причем роль окончательной раскраски сыграли оперы Чайковского.
Культурное пространство, по Антонову, является Братской Могилой, где
покоятся духовные мардонги идеологий, произведений и великих людей;
присутствие живого в этой области оскорбительно и недопустимо, как
недопустимо в некоторых религиях присутствие менструирующей женщины в
храме. Братская Могила, разумеется, понятие идеальное (после выхода книги
в издательство пришло много писем с просьбой указать ее местонахождение).
Существование духовных трупов в ноосфере, говорит дальше Антонов,
способствует выработке правильного духовно-эмоционального процесса, где
каждый шаг ведет к "утрупнению" (один из ключевых терминов работы).
Практические рекомендации, приведенные в "Диалогах", впоследствии получили
развитие, поэтому будет правильно рассмотреть их по второй книге Антонова.
Книга "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека" (1995) представляет собой на
первый взгляд бессвязный набор афоризмов и медитационных методик - однако
адепты утверждают, что в этих высказываниях, а также в принципах их
взаимного расположения зашифрованы глубочайшие законы Вселенной. За
недостатком места мы не сможем рассмотреть эту сторону книги - отметим
только, что последние исследования на ЭВМ ЕС-5540 установили несомненную
структурную связь между повторяемостью в книге слова "гармония" и ритуалом
приготовления вареной суки - национального блюда индейцев Навахо.
(Легендарный факт съедения Антоновым в мистических целях своей собаки,
предварительно якобы загримированной под Пушкина, никак не документирован
и, по-видимому, является одним из многочисленных мифов вокруг этого
человека; насколько известно, никакой собаки у Антонова не было.)
Практические техники, ведущие к "утрупнению", разнообразны. Еще в
первой книге предложен "Разговор о Пушкине". (Утверждают, что в последние
годы жизни Антонов открывал рот только для того, чтобы сделать очередное
заявление о величии Пушкина; антоновцы комментируют это в том смысле, что
мастер работал одновременно над двумя мардонгами - укреплял пушкинский и
достраивал свой.) Эта практика среди антоновцев сейчас строго
формализована: "Разговор о Пушкине" начинается с вводного утверждения о
том, что поэт не знал периода ученичества, и кончается распеванием мантры
"Пушкин пушкински велик" - регламентированы не только все произносимые
слова, но и интонации. Можно допустить, что при жизни Антонова (антоновец
бы поправил, сказав - при первосмертии) существовали отклонения от канона
и в современной форме он сложился позднее.
Другой техникой утрупнения является изучение древнерусской культуры -
разумеется, не ее самой, а ее мардонга. На этом пути Антонов высказал
интересную мысль, благодаря которой к движению примкнула масса
славянофилов. Антонов заявил, что найденный археологами под Киевом горшок
VIII века является первым в истории мардонгом, а находящаяся в нем малая
берцовая кость принадлежала девочке по имени Горухша - это слово написано
на горшке. После такого патриотического высказывания антоновцы получили
государственную дотацию, и их движение заметно укрепилось.
Кроме этих методик, Антонов рекомендует изучение какого-нибудь
мертвого языка, например, санскрита, а также лежание в гробу.
С момента возникновения секты быт ее членов был подвергнут тщательной
ритуализации. Рассказывают, например, что Антонов не терпел, когда при нем
огурцы вынимали из банки пальцами - по его мнению, мертвость овощей
осквернялась живым прикосновением. Работа "Ежедневное чудо", где, может
быть, рассмотрены эти вопросы, не сохранилась.
Книга "Майдан" (1998) при стилистическом единстве с остальными
сочинениями сдержанней и задумчивей и чем-то напоминает суры мединского
периода. В ней нет новых идей, но углублены и развиты ранее высказанные -
например, появляется мысль о множественности внутренних трупов, которые
как бы вложены один в другой, наподобие матрешек (по Антонову -
древнерусский символ мардонга), причем каждый последующий труп созерцает
предыдущий и испытывает по нему ностальгию; первичный внутренний труп
тоскует по окончательному, то есть по актуализированному мертвецу - круг
замыкается.
В этой книге Антонов отрекается от тех своих последователей, которые
идут на самоубийство, - он презрительно называет их "недоносками". (В
системе Антонова убийство рассматривается как кесарево сечение, а
самоубийство - как преждевременные роды. Смерть в юности уподобляется
аборту.)
В 1999 году Антонов достигает актуализации. Его мардонг устанавливают
на тридцать девятом километре Можайского шоссе, прямо у дороги.
Он и сейчас на этом месте, и в любое время там можно встретить
антоновцев - это хмурые молодые люди в темных плащах, крашенные под
блондинов, с перетянутыми резинкой - чтобы трупно синели кисти -
запястьями. У мардонга читают стихи - обычно Сологуба или Блока,
отобранные по антоновскому принципу "максимума шипящих". Иногда читают
стихи самого Антонова:
...а когда догорит свеча,
и во тьме отзвучат часы,
мертвецы ощутят печаль,
на полу уснут мертвецы...
С шоссе открывается удивительный вид.
Виктор ПЕЛЕВИН
МИТТЕЛЬШПИЛЬ
Участок тротуара у "Националя" - последние десять метров Тверской
улицы Горького - был обнесен деревянными столбиками, между которыми на
холодном январском ветру раскачивалась веревка с мятыми красными флажками.
Желающим спуститься в подземный переход приходилось сходить с тротуара и
идти вдоль припаркованных машин, читая яркие оскорбления на непонятных
языках, приклеенные к стеклам изнутри. Особенно обидной Люсе показалась
надпись на огромном обтекаемом автобусе - "We show you Europe". Насчет
"We" было ясно - это фирма, которой принадлежал автобус. А вот кто этот
"you"? Люсе что-то подсказывало, что имеются в виду не желающие
прокатиться иностранцы, а именно она, а этот залепленный снегом автобус -
и есть Европа, одновременно близкая и совершенно недостижимая. Из-за
Европы выглянула красная милицейская харя и ухмыльнулась настолько в такт
люсиным мыслям, что она рефлекторно повернула назад.
Поднявшись по ступенькам на площадку перед "Интуристом", она подошла
к ларьку, где продавали кофе. Обычно перед ним топталась очередь минут на
пять, но сегодня из-за мороза было пусто, и даже плексигласовое оконце
было закрыто. Люся постучала. Девушка, дремавшая возле гриля, встала,
подошла к стойке и со знакомой ненавистью глянула на люсину лисью шубу
("пятнадцать кусков", как ее называли подруги), на лисью шапку и на чуть
тронутое дорогой косметикой лицо, глядевшее на нее из заснеженного темного
мира.
- Кофе, пожалуйста, - сказала Люся.
Девушка сунула два кофейника в песок на плите, взяла рубль и
спросила:
- Не холодно так, весь вечер на панели?
"Сука, а?" - подумала Люся, но в ответ ничего грубого не сказала,
взяла кофе и отошла к столику.
Сегодня день был не очень удачный. Точнее сказать, совсем неудачный -
возле "Националя" гужевались одни пьяные финны, и то, похоже, какие-то
рыболовы. Мелькнул только седоватый худой француз с выпуклыми развратными
глазами - но, прошмыгнув раза два мимо Люси, так ничего и не сказал, кинул
на лед возле урны пустую пачку "Житана", сунул руки в карманы дубленки и
исчез за углом. Мороз. Холодно было так, что даже шоферы, торгующие
сигаретами, презервативами и пивом, перенесли свою особую экономическую
зону с улицы в узкий тамбур "Националя", где шутливо переругивались с
весельчаком швейцаром:
- Это ты раньше был в гэбухе полковник, а сейчас такое же говно, как
все... Или ты может весь хо
...Поділитися у соцмережах
