Жанр: Электронное издание
PEACEI
... ранца и раскрыл его.
Блеснули какие-то острые инструменты. Он взял один из них, примерил к руке,
отложил, вынул другой в виде мощных ножниц, похожих на те, которыми солдаты
во время атаки разрезают спирали колючей проволоки, повернулся в мою
сторону,-- острия блеснули на Солнце,-- уселся верхом мне на живот, поднял
свое оружие и со словами "Дай бог здоровья" одним ударом вонзил его в мою
грудь. Я почувствовал боль, правда, не сильную. Видимо, мой теледубль имел
демпфер неприятных ощущений. Я уже не сомневался, что добросердечный лунный
друг выпотрошит меня, как рыбу, и, собственно, должен был уже вернуться на
корабль, оставив ему падаль на растерзание, но меня настолько ошарашил
контраст между его словами и действиями, что я лежал как под наркозом. --
Что же ты молчишь? — спросил он, разрезая с резким, хрустящим звуком
верхний слой моего скафандра. Ножницы у него были первоклассные, из
необычайно твердой стали. — Сказать что-нибудь? — спросил я. — Ну скажи!
— Гиена! — Что? — Шакал.
— Оскорбить меня хочешь, своего друга? Нехорошо. Ты ведь мой враг! Ты
вероломный. Ты нарочно сюда без оружия пришел, чтобы меня заморочить. Я тебе
добра желал, но врага проверить надо. Такая у меня обязанность. Такой закон.
Ты на меня напал. Без объявления войны вторгся на нашу священную землю!
Теперь пеняй на себя. "Братец родимый!" Пес тебе брат! Ты сам хуже пса, а за
гиену и шакала ты меня попомнишь, только недолго. Память из тебя вместе с
кишками выпущу.
Тут последние сочленения грудного панциря разошлись, и он начал
поддевать и выламывать их в стороны. Заглянув ко мне внутрь, он оцепенел.
— Ничего себе фокус,-- сказал он, вставая,-- этакие разные
финтифлюшки. Я-то простак, но ученые наши разберутся. Ты подожди тут, куда
тебе спешить. Не к спеху сейчас... Ты уже наш, приятель.
Грунт дрогнул. Повернув голову вбок насколько мог, я увидел целую
колонну таких же, как он. Они шли строем, в каре, печатая шаг, высоко
подбрасывая ноги, как на плацу. И так вышагивали в этом парадном марше, что
пыль летела столбом. Мой палач приготовился, видимо, отдать рапорт, так как
встал навытяжку.
— Тихий, отзовись, где ты? — загремело у меня в ушах.-- Звук уже в
порядке. Это Вивич! База! Ты меня слышишь? — Слышу! — ответил я.
Отрывки нашего разговора, очевидно, дошли до марширующих, потому что с
шага они перешли на бег. — Ты знаешь, в каком ты секторе? — спросил Вивич.
— Знаю, узнал на собственном опыте. Меня взяли в плен! И уже начали
вскрывать!
— Кто? Кого?! — начал Вивич, но мой экзекутор заглушил его слова.
— Тревога! — крикнул он.-- Объявляю тревогу! Берите его и бегом
отсюда!
— Тихий! — вопил издалека Вивич.-- Не давайся!!! Я понял его.
Передача новейшей земной технологии роботам была не в наших интересах. Я не
мог и пальцем пошевелить, но выход был предусмотрен. Я изо всей силы сжал
челюсти, услышал треск, словно кто-то повернул выключатель, и воцарилась
египетская тьма. Вместо песка я почувствовал спиной мягкую обивку кресла. Я
снова был на борту. Из-за головокружения сразу не смог отыскать нужную
кнопку. Наконец она сама попалась мне на глаза. Я разбил предохранительный
колпачок и до упора вдавил кулак в красный щиток, чтобы теледубль не попал в
их руки. Фунт экразита разнес его там в клочья. Жаль мне было этого ЛЕМа, но
я вынужден был так поступить. Так закончилась вторая разведка.
VII. Побоище
От десяти следующих высадок у меня остались воспоминания столь же
отрывочные, сколь неприятные. Третья разведка продолжалась дольше всех --
три часа, хотя я и попал в самую гущу настоящей битвы, которую вели между
собой роботы, похожие на допотопных ящериц. Они были так заняты борьбой, что
не заметили меня, когда я, белоснежный, как ангел, только без крыльев,
слетел на поле брани в ореоле пламени. Еще в полете я понял, почему и эта
местность выглядела с корабля пустой. Ящерицы были окрашены в защитные
цвета, а на спине был выпуклый узор, имитирующий камни, рассыпанные по
песку. Двигались они ползком, с бешеной скоростью, и в первый момент я не
знал, что делать: правда, пули не свистели — огнестрельным оружием здесь не
пользовались — но от сверкания лазеров можно было ослепнуть. Я быстро
пополз к большим белым глыбам — это было единственное убежище поблизости --
и, высунув из-за них голову, стал наблюдать за битвой. По правде говоря, я
не сразу мог сориентироваться, кто, собственно, с кем бьется. Эти
ящеропо-добные роботы, похожие на кайманов, атаковали довольно ровный склон,
покатостью обращенный в мою сторону; передвигались они рывками. Ситуация
выглядела весьма запутанной. Казалось, в ряды наступавших замешался
неприятель, возможно, в атакующее войско был заброшен десант, точно трудно
сказать, однако я видел, как одни металлические ящерицы бросались на других,
с виду точно таких же. В какой-то момент три из них, в погоне за одной,
оказались совсем близко. Они догнали ее, но не смогли удержать, потому что
она, потеряв поочередно все ноги, за которые хватали ее преследователи,
удирала дальше, извиваясь как змея. Я не ожидал такой примитивной схватки с
отрыванием хвостов и ног и уже ждал, когда они возьмутся за мои, однако в
пылу битвы ни одна из них не обратила на меня внимания. Широкой цепью они
шли на склон, полыхая вспышками лазеров, которые, мне показалось, были у них
в пастях, хотя, может быть, это были вовсе не пасти, а воронкообразно
расширяющиеся стволы. Что-то странное творилось на склоне холма. Роботы
первой линии под прикрытием лазерного огня быстро доползали примерно до
половины склона и начинали там замирать. Они не закапывались в грунт, а шли
все медленнее и при этом меняли цвет. Песочные скорлупы спин постепенно
чернели, потом их окутывал серый дымок, словно от невидимого пламени, а
затем они раскалялись и превращались в пылающие останки. Но с
противоположной стороны не было никаких вспышек, значит, вряд ли это был
огонь лазеров. Множество обугленных и расплавленных автоматов устилали уже
склон, но все новые и новые шеренги мчались на погибель. Только включив
дальнее зрение, я понял, что именно они атаку самой вершине холма
располагалось нечто огромное и неподвижное, словно крепость. Но крепость
поистине необычная — зеркальная. А может быть, и не зеркальная, но
защищенная какими-то экранами, которые отражали в верхней части черное небо
со звездами, а в нижней — песчаную осыпь склона. Наверное, это было зеркало
и экран одновременно, вспышки лазеров, отражаясь, ничего не могли с ним
поделать, а внизу, там, где скопилось больше всего трупов, температура скал
превышала две тысячи градусов, это я определил по болометру, встроенному в
шлем. Какое-то индуктивное заграждение или что-то в этом роде, подумал я,
прижимаясь что было сил к глыбе, которая служила мне защитой. Значит, те,
маленькие, атакуют, а зеркальный гигант окружил себя невидимым термическим
щитом. Прекрасно, но что делать мне, безоружному, как младенец, между
лавинами атакующих танков? Доносить базе о ходе сражения не было
необходимости — мой третий дубль имел в резерве специальное ракетное
наблюдательное устройство. Оно было замаскировано под метеорит и могло
возбудить подозрение только тем, что не падало, как положено обычному
метеориту, а летало себе в двух милях надо мной. Вдруг что-то коснулось
моего бедра.. Я глянул вниз и остолбенел. Это была оторванная нога робота,
того самого, который только что потерял все конечности и превратился в змею.
Нога потихоньку все лезла и лезла вверх, пока, проскользнув между глыбами,
не наткнулась на меня. В этой слепо дергающейся ноге с тремя острыми
когтями, покрытой оболочкой, имитирующей крупнозернистый песок, было что-то
отвратительное и отчаянное. Она попыталась вцепиться мне в бедро, но не
могла, не хватало опоры. Я брезгливо схватил ее и отбросил как можно дальше.
Тут же она снова двинулась ко мне. И вместо того, чтобы следить за ходом
сражения, мне пришлось вступить в поединок с этой ногой, потому что она
снова взбиралась на меня, неуклюже, словно пьяная. Сейчас за нею придут и
другие, подумал я, и тогда уже будет совсем дурацкое положение. Хорошо, что
база молчала, а то они могли подслушать наш разговор и мне пришлось бы
плохо. Съежившись за теневой стороной глыбы, я ожидал с саперной лопаткой в
руке появления этой ноги, в самом отвратительном состоянии духа. Нехватало,
чтобы в ней оказался какой-нибудь радиопередатчик. Попеременно сгибаясь и
разгибаясь, она доползла до моих коленей, которыми я опирался на песок, и
тогда я одной рукой прижал ее к грунту, а другой принялся молотить острием
лопатки. Вместо того чтобы наблюдать за битвой, Ийон Тихий пытается
приготовить на Луне рубленую котлету из ножек роботов. Недурная история! Все
же в конце концов я попал в какое-то чувствительное место; она перевернулась
раскрытым под-коленьем кверху и застыла. Я отшвырнул ее в сторону и выглянул
из-за глыбы. Цепи наступавших замерли, так что я едва мог различить
отдельные автоматы, серым цветом сливающиеся с местностыо. А вверх по склону
шел, слегка качаясь, как корабль на волнами; неизвестно откуда взявшийся
паук величиной с изрядный деревенский дом. Плоский сверху, как черепаха, он
раскачивался на широко расставленных многочисленных ногах, колена которых
поднимались над ним с обоих боков, а он все шагал, тяжело, мерно,
решительно, переставляя свои многочисленные ходули, и уже приближался к
полосе жара. Интересно, что с ним сейчас будет,-- подумал я. Под брюхом
маячило у него что-то продолговатое, темное, почти черное, словно он нес там
какое-то боевое снаряжение. Прямо у раскаленного участка он остановился,
раскорячившись, и стоял так некоторое время, словно размышляя. Все поле боя
замерло. Только в моем шлеме слышалось попискивание сигналов, передаваемых
неизвестным кодом. Это была весьма странная битва, она казалась одновременно
и примитивной, похожей на сражение мезозойских динозавров, и изощренной,
поскольку эти ящерицы вовсе не вывелись из яиц, а были лазерными автоматами,
роботами, нашпигованными электроникой. Гигантский паук почти присел,
коснувшись брюхом грунта, и словно бы съежился. Я ничего не услышал, ведь
здесь, даже если Луна разверзнется, не услышишь ни звука, но грунт дрогнул
— раз, другой, третий. Эти сотрясения перешли в неустанную дрожь — все
вокруг, и я сам, тоже затряслось, пронзаемое резкий и все более ускоряющейся
вибрацией. Я по-прежнему видел лунные дюны с разбросанными среди них серыми
ящерицами, пологий склон противоположного холма, а над ним — черное небо,
но будто через дрожащее стекло. Контуры предметов расплывались, и даже
звезды над горизонтом замерцали, как на Земле, а потом превратились в
размытые пятнышки. Вместе с большой глыбой, к которой прижимался, я
лихорадочно дрожал, словно камертон, и эта дрожь заполнила меня целиком, я
чувствовал ее каждой клеточкой и каждым пальцем, и все сильнее, словно
кто-то раскачивают все частички моего тела, чтобы они растеклись подобно
студню. Вибрация уже причиняла боль, во мне вращались тысячи
микроскопических сверл, я хотел оттолкнуться от глыбы и выпрямиться, чтобы
вибрация доходила до меня только через подошвы сапог, но не мог даже двинуть
рукой, как в параличе, и лишь смотрел, .наполовину ослепнув, на огромного
паука, который свернулся во взъерошенный темный клубок, в точности, как
живоИ паук, гибнущий под солнечным фокусом увеличительного стекла. Потом в
глазах у меня потемнело, я почувствовал, что лечу в какую-то бездну, и когда
весь в поту, с комком в горле, открыл наконец глаза, передо мной приветливо
светилось цветное табло пульта управления. Я вернулся на корабль. Очевидно,
предохранительные устройства сами отключили меня от дубля. Подождав минуту,
я решил, однако, вернуться в теледубль, хотя меня и одолевало неизвестное
мне до той поры предчувствие, что воплотиться придется в разорванный на
куски труп. Осторожно, словно боясь обжечься, тронул я рукоятку и снова
оказался на Луне, и снова ощутил всепроникающую вибрацию. Прежде чем
предохранитель отбросил меня обратно в ракету, я успел, хотя и неотчетливо,
разглядеть груду черных обломков, медленно осыпающихся с вершины холма.
Крепость, по-видимому, пала, подумал я и снова вернулся в свое тело. То, что
теледубль не распался, придало мне смелости, чтобы вселиться в него еще раз.
Дрожь прекратилась. Царило мертвенное спокойствие. Окруженные остатками
сожженных ящеровидных автоматов, покоились руины крепости — загадочного
сооружения, которое обороняло подступы к вершине холма; паук, который
разрушил ее катастрофическим резонансом (я не сомневался, что это сделал
он), лежал плашмя, словно огромный клубок содрогающихся конечностей, которые
все еще сгибались и выпрямлялись в агонии. Эти мертвые движения становились
все медленнее и наконец прекратились. Пиррова победа? Я ждал дальнейшей
атаки, но ничто не двигалось, и если бы я не помнил, что здесь произошло, то
мог бы и не заметить обугленного хлама, устилающего все предполье,-- так он
сливался воедино с песчаными складками местности. Я хотел встать, но не
смог. Мне даже не удалось шевельнуть рукой. Еле-еле сумел я наклонить голову
в шлеме, чтобы посмотреть на себя.
Зрелище было не слишком приятное. Глыба, которая служила мне
бруствером, лопнула, развалившись на крупные обломки, покрытые сеткой частых
трещин. В щебне, образовавшемся из ее остатков, утопали мои бедра, точнее их
обрубки. От несчастного, искалеченного теледубля осталось только безрукое и
безногое туловище. Мной овладело странное ощущение, будто голова моя на
Луне, а тело на борту: я все еще видел поле битвы и черное небо над ним и
одновременно чувствовал ремни, притягивающие меня к сидению и подлокотникам
кресла. Это невидимое кресло вроде бы было со мной и не было — увидеть его
я не мог. Объяснялось все это просто: датчики перестали действовать и у меня
осталась связь только с головой; защищенная шлемом, она выдержала
убийственное землетрясение, вызванное пауком. Здесь уже нечего делать,
подумал я, пора возвращаться окончательно. И все же я медлил, зарытый по
пояс в щебень, озирая залитый солнцем театр военных действий. Что-то с
усилием задергалось далеко в песках, словно выброшенная на берег полудохлая
рыба. Один из ящероподобных автоматов... Песок посыпался с его спины, когда
он поднялся и сел, похожий на кенгуру или, скорее, ни динозавра; так он
сидел, последний свидетель, последний участник битвы, в которой никто не
одержал победы. Он повернулся в мою сторону и вдруг начал кружиться на месте
все быстрей и быстрей, пока центробежная сила не оторвала и не отбросила в
сторону его длинный хвост. Я застыл в изумлении, а он все вертелся юлой,
пока из него не полетели во все стороны куски; рухнув на песок, он
перекувырнулся несколько раз и, ударившись о другие останки, замер. Хотя
никто ни читал мне электронной теории умирания, я не сомневался, что видел
агонию робота, ибо это до жути напоминало спазмы раздавленного жука или
гусеницы, а ведь мы хорошо знаем, как выглядит их смерть, хотя не можем
знать, означают ли их последние судороги страдание. С меня было довольно
зрелищ. Больше того, мне показалось, что я каким-то необъяснимым образом
причастен к ним, словно сам был виновником этой бойни. Но я отправился на
Луну не для решения морально-философских проблем, а потому, сжав челюсти,
прервал связь с бедными останками Лунного Экскурсионного Манекена номер три
и в мгновение ока вернулся на борт, чтобы доложить базе об очередной
разведке.
VIII. Невидимый
Тарантога, которому я дал прочитать эти записи, сказал, что всех, кто
готовил мою миссию и заботился обо мне, я изображаю дураками и бездарями.
Однако Общая Теория Систем математически точно доказывает, что нет элементов
абсолютно надежных и, даже если вероятность аварии каждого из них составит
всего лишь одну миллионную — то есть элемент может отказать в одном случае
из миллиона,-- в системе из миллиона частей что-нибудь непременно выйдет из
строя. А гигантская пирамида, лунной верхушкой которой был я, состояла из
восемнадцати миллионов частей, следовательно, идиотом, ответственным за
львиную долю моих неприятностей, была материя, и пусть бы даже все
специалисты из кожи вылезли, и окажись они сплошь гениями, могло бы быть
только хуже, но лучше — никак. Так оно, наверное, и есть. С другой стороны,
последствия всех этих неизбежных аварий били по мне, а с психологической
точки зрения никто, попав в ужасное положение, не клянет за это ни атомы и
ни электроны, но конкретных людей: значит, мои депрессии и скандалы по радио
тоже были неизбежны. База возлагала особенно большие надежды на последнего
ЛЕМа. Он был чудом техники и обеспечивал максимальную безопасность.
Теледубль в порошке. Вместо стального атлета в контейнере находилась куча
микроскопических зернышек, и каждое из них плотностью интеллекта
соответствовало суперкомпьютеру. Под действием определенных импульсов эти
частички начинали сцепляться, пока не складывались в ЛЕМа. На этот раз
сокращение означало "Lunar evasive molecules". ( Лунные неуловимые молекулы
(англ.))
Я мог высадиться в виде сильно рассеянного облака молекул или
сгуститься в человекоподобного робота, но так же свободно я мог принять
любое из сорока девяти запрограммированных обличий, и в случае гибели даже
восьмидесяти пяти процентов этих зернышек оставшихся хватило бы для ведения
разведки. Теория такого теледубля, прозванного ДИСПЕРСАНТОМ, настолько
сложна, что никто в одиночку не смог бы ее уместить в голове, будь он сыном
Эйнштейна, фон Ноймана, иллюзиониста, Центрального Совета Массачусетского
технологического института и Рабиндраната Тагора вместе взятых, ну а я не
имел о ней ни малейшего понятия. Я знал только, что воплощусь в тридцать
миллиардов различных частиц, более всесторонних, чем клетки живого
организма, и программы, продублированные не помню уже сколько раз, заставят
эти частицы соединиться в разнообразные агрегаты, обращаемые в пыль нажатием
клавиши и в этом рассеянном состоянии невидимые для глаза радаров и всех
видов излучения, кроме гамма-лучей. И если бы я попал в какую-нибудь
западню, то мог рассеяться, произвести тактическое отступление и снова
сгуститься в желаемой форме. Того, что я чувствовал, будучи облаком,
занимающим более двух тысяч кубических метров, я не могу передать. Нужно
хотя бы раз стать таким облаком, чтобы понять это. Если бы я потерял зрение
или, точнее, оптические датчики, я мог заменить их почти любыми другими, то
же самое — с руками, ногами, щупальцами, инструментами. Главное — не
запутаться в богатстве возможностей. Но тут уж я мог винить в случае неудачи
только самого себя. Таким образом, ученые избавились от ответственности за
аварийность теледубля, свалив ее на меня. Не скажу, чтобы это сильно
улучшило мое самочувствие. Я высадился на обратной стороне Луны, у экватора,
под высоко стоящим солнцем, в самом центре японского сектора, приняв облик
кентавра, то сеть-существа, обладающего четырьмя нижними конечностями, двумя
руками в верхней части туловища и снабженного дополнительным маскирующим
устройством — оно окружило меня в виде своеобразного разумного газа.
Название же Кентавр оно полнило за неимением лучшего определения, благодаря
отдаленному сходству с известным мифологическим персонажем. Хотя и с этим
теледублем в порошке я уже ознакомился на полигоне Лунного Агентства,
сначала я все же слазил в грузовой отсек, чтобы проверить его исправность, и
было действительно странно видеть, как куча слабо поблескивающего порошка
при включении соответствующей программы начинала пересыпаться, сцепляться,
пока не складывалась в нужную форму, а после выключения удерживающего поля
(электромагнитного, а может быть, какого-нибудь другого) разлеталась в
мгновение ока, будто кулич из песка. То, что я могу в любой момент
рассеяться на мелкие частицы и соединиться вновь, должно было придать мне
бодрость духа. Однако превращения эти были, в общем-то, неприятны, я ощущал
их как очень сильное головокружение, сопровождаемое дрожью, но тут уж
поделать ничего было нельзя. Впрочем, это ощущение хаоса прекращалось, как
только я переходил в новое воплощение. Вывести из строя такого теледубля мог
разве что термоядерный взрыв, да и то лишь в непосредственной близости. Я
спрашивал, какова вероятность того, что при аварии дубль рассыплется
навсегда, но вразумительного ответа не получил. Я конечно же попробовал
включить две программы сразу, так чтобы по одной превратиться в
человекоподобного молоха, а по другой — во что-то вроде трехметровой
гусеницы с уплощенной головой II челюстями как огромные клещи, но из этого
ничего не вышло, потому что селектор воплощений действовал по принципу
"или-или". На этот раз я ступил на лунный грунт без сопровождения микропов,
ведь я сам был в сущности множеством микроскопических циклопов (которых
техники на своем жаргоне называли миклопами). За мной тянулась почти
неразличимая вуаль передающих частиц, словно мглисто развевающийся шлейф,
видимый только тогда, когда он сгущался. Передвигался я также без всяких
проблем. Будучи от природы любознательным, я поинтересовался, что будет,
если на Луне уже созданы такие же автоматы-протеи, но этого никто не мог мне
сказать, хотя на полигоне пускали друг на друга по два, а то и три
экземпляра сразу, чтобы они перемешались между собой, как тучи, плывущие
встречным курсом. Однако они сохраняли свою идентичность на девяносто
процентов. Что такое девяностопроцентная идентичность, также нелегко
объяснить — это нужно пережить, чтобы понять. Во всяком случае, очередная
разведка поначалу шла как по маслу. Я шагал, не давая себе труда даже
осматриваться по сторонам, потому что глядел во все стороны сразу, как
пчела, которая своими полукруглыми глазами видит все вокруг при помощи тысяч
составляющих их омматидов; но так как никто из моих читателей не был пчелой,
я понимаю, что это сравнение не может передать моих ощущений.
То, каким образом различные государства запрограммировали свои
компьютерные инкубаторы оружия, было их тайной, но от японцев, известных
своей скрытностью и чрезвычайной хитростью, я ожидал особенно неприятных
сюрпризов. Профессор Хакагава, член нашего коллектива на базе, тоже
наверняка не знал, во что развились праличинки японских вооружений, но
лояльно предостерег меня, чтобы я держал ухо востро и не дал заморочить себя
никакими иллюзиями. Не зная, как отличить иллюзии от фактов, я рысью
продвигался по однообразной плоской местности. Только на самом горизонте
возвышался пологий вал огромного кратера. Вивич, Хакагава и все остальные
были очень довольны изображением, передаваемым через троянские спутники на
Землю,-- оно было предельно резким. Через час ходьбы я заметил среди
беспорядочно разбросанных, засыпанных песком больших и маленьких камней
какие-то невысокие отростки, поворачивающиеся в мою сторону. Выглядели они
как вялая картофельная ботва. Я спросил, можно ли мне заняться этой ботвой,
но никто не хотел решать за меня, когда же я стал настаивать, то одни сочли,
что не только можно, но и должно, а другие, что лучше не надо. Тогда я
наклонил свое туловище кентавра над кустиком чуть побольше других и
попробовал оторвать один гибкий стебелек. Ничего не произошло, и я поднес
его к глазам. Он стал виться, словно змейка, и туго оплел мое запястье, но
методом проб я убедился, что, если его слегка поглаживать, вроде бы щекотать
пальцем, он ослабляет захват. Довольно-таки глупо было обращаться с вопросом
к картофельной ботве — хотя я и знал, что она нс имеет ничего общего с
картофелем, но я попробовал.
Я не рассчитывал на ответ и не получил его. Тогда я оставил в покое эти
развитые побеги, двигавшиеся словно черви, и поскакал дальше. Местность
напоминала плохо возделанные огороды, засаженные какими-то овощами, и
выглядела сельской и мирной, но я в любую минуту ожидал нападения, и даже
провоцировал эти псевдоовощи, топча их копытами (именно так выглядели на
этот раз мои сапоги). Наконец я дошел до длинных грядок других мертвых
зарослей. Перед каждой из них торчал большой щит с надписями огромными
буквами: STOP! HALT! СТОЙ! и соответствующими выражениями на двадцати других
языках, включая малайский и иврит. Тем не менее я углубился в эту плантацию.
Чуть дальше роились над самым грунтом крохотные бледно-голубые мушки,
которые при моем появлении стали складываться в буквы: DANGER! ОПАСНОСТЬ!
GEFAHR! NIEBIEZPECZEN-STWO! DANGER! YOU ARE ENTERING JAPANESE PINTELOU!
Я связался с базой, но никто, включая и Хакагаву, не знал, что значит
PINTELOU, и первая маленькая неприятность приключилась со мной, когда я
прошел через эти дрожащие над песком буквы — они стали облеплять меня и
ползать по всему моему телу,
...Закладка в соц.сетях
