Жанр: Электронное издание
PEACEI
... сумочку, словно
прикрывая лицо. Бармен выбежал из-за стойки. Сонный, лысый толстяк подставил
ему ногу. Бармен с грохотом рухнул на пол. Девушка сделала что-то с
сумочкой. Оттуда, как из огнетушителя, вырвалась струя белой пены. Кельнер,
который был уже рядом с ней, отскочил и схватился за лицо, все в белой пене,
стекающей на жилет. Блондинка выстрелила белой струей в другого кельнера,
который вбежал через дверь-вертушку и вскрикнул, пораженный ударом пены. Оба
отчаянно терли глаза и лицо, облепленное белым месивом, как у актеров немой
комедии, забрасывающих друг друга тортами. Мы стояли уже в белом тумане,
потому что пена сразу же испарялась, распространяя резкий, едкий запах и
мутными клубами заполняя весь зал. Блондинка, бросив быстрые взгляды по
сторонам, на обоих обезвреженных кельнеров, направила сумочку на меня. Я
понимал, что наступила моя очередь. Мне и сейчас любопытно, почему я не
пробовал заслониться. Что-то большое и темное возникло передо мной. Черная
материя загремела как бубен. Это был все тот же толстяк. Он заслонил меня
открытым зонтом. Сумочка полетела на середину зала и почти беззвучно
взорвалась. Из нее повалил темный густой дым, смешиваясь с белым туманом.
Бармен вскочил с пола и уже несся вдоль стойки к кухонной двери — та все
еще вибрировала. Блондинка исчезла за ней. Толстяк бросил под ноги бармену
раскрытый зонт, бармен перепрыгнул через него, потерял равновесие, повалился
боком на стойку, с грохотом смел с нее все стекло и проскочил через
дверь-вертушку. Я стоял и смотрел на это побоище. Почерневшая сумочка все
еще дымила между столиками. Белая мгла рассеивалась, пощипывая глаза. Вокруг
раскрытого зонта валялись на полу осколки тарелок, стаканов, рюмок, кусочки
пиццы, облепленные клейким месивом и залитые вином. Все это случилось так
быстро, что бутылка кьянти все еще катилась в своей корзине, пока не
уперлась в стену. Из-за перегородки, отделявшей мой столик от соседнего,
поднялся какой-то человек — тот самый, что писал в блокноте и пил пиво. Я
узнал его сразу. Это был выцветший мужчина в гражданском, с которым я два
часа назад препирался на базе. Он меланхолически приподнял брови и заметил:
— Ну, и стоило ли, господин Тихий, так бороться за этот пропуск?
— Плотно свернутая салфетка на небольшом расстоянии неплохо защищает
от пистолетного выстрела,-- задумчиво произнес Леон Грюн, начальник охраны;
коллеги называли его Лоэнгри-ном.-- Еще во времена пелерин каждый
полицейский во Франции знал этот способ. Парабеллум или беретта не
уместились бы в сумочке. Конечно, у нее могла быть и дорожная сумка, но
вы-гащить пушку побольше — это требует времени. Все же я посоветовал Трюфли
взять зонт. Просто наитие какое-то, ей-Богу. Это ведь был сальпектин, не так
ли, доктор?
Химик, к которому был обращен вопрос, почесал за ухом. Мы сидели на
базе, в прокуренной, полной народу комнате, далеко за полночь.
— А кто его знает? Сальпектин или какая-нибудь другая соль, со
свободными радикалами в пульверизаторе. Радикалы аммония плюс эмульгатор и
добавки, снижающие поверхностное натяжение. Под приличным давлением --
минимум пятьдесят атмосфер. Немало вошло в эту сумочку. У них, как видно,
прекрасные специалисты.
— У кого? — спросил я, но никто, казалось, не слышал моего вопроса.
— С какой целью? Для чего это было нужно? — спросил я еще раз,
громче.
— Обезвредить вас. Ослепить,-- отозвался Лоэнгрин с радушной улыбкой.
Он зажег сигарету и тут же' с гримасой отвращения затушил ее в пепельнице.--
Дайте мне чего-нибудь выпить. Я весь прокурен, как заводская труба. Вы,
господин Тихий, стоите нам уйму здоровья. Организовать такую охрану за
полчаса — это не фунт изюму.
— Хотели меня ослепить? На время или навсегда? — Трудно сказать. Это
чертовски едкая штука, знаете ли. Может, вам и удалось бы выкарабкаться --
после пересадки роговой оболочки. — А те двое? Кельнеры?
— Наш человек закрыл глаза. Успел-таки. Хорошая реакция. Сумочка все
же была в некотором роде новинкой.
— Но почему тот — лжекельнер — выбил у меня из рук рюмку?
— Я с ним не беседовал. Для бесед он сейчас мало пригоден. Потому,
наверно, что она поменяла рюмки. — Там что-то было?
— На девяносто пять процентов — да. Иначе зачем бы ей это?
— В вине не могло быть ничего. Она пила тоже,-- заметил я. — В вине
— нет. В рюмке. Она ведь играла рюмкой, пока не пришел кельнер?
— Точно не помню. Ах, да. Она вертела ее между пальцами. — Вот
именно. Результатов анализа придется подождать. Только хроматография может
что-то установить, потому что все пошло вдребезги. - Яд? — Я склонен так
полагать. Вас надлежало обезвредить. Вывести из строя, но необязательно
убивать. Это вряд ли. Нужно представить себя на их месте. Труп не очень-то
выгоден. Шум, подозрения, пресса, вскрытие, разговоры. К чему все это? А вот
солидный психоз — дело другое. Решение более изящное. Таких препаратов
теперь не счесть. Депрессия, помрачение рассудка, галлюцинации. Опрокинув ту
рюмочку, вы, я думаю, ничего не почувствовали бы. Только назавтра, а то и
позже. Чем дольше скрытый период, тем больше это похоже на настоящий психоз.
Кто сегодня не может рехнуться? Каждый может. Я первый, господин Тихий.
— Ну, а та пена? Этот пульверизатор?
— Пульверизатор был последним аргументом. Пятое колесо в сундуке. Она
применила его, когда уже нельзя было иначе. — А кто эти "они", о которых вы
все время говорите? Лоэнгрин добродушно улыбался. Он вытер вспотевший лоб
платочком не первой свежести, с неодобрением посмотрел на платочек, засунул
в карман и сказал:
— Вы сущий ребенок. Не все так восхищены вашей кандидатурой, как мы,
господин Тихий.
— У меня есть дублер? Я никогда не спрашивал... есть ли кто-нибудь в
резерве? Может, так удалось бы установить — кто?
— Нет. Сейчас нет одного дублера. Их целое множество — с одинаковыми
оценками, так что пришлось бы начинать заново всю процедуру. Весь отбор.
Тогда мы могли бы о чем-нибудь догадаться, но сейчас — нет.
— И еще одно я хотел бы узнать,-- произнес я после некоторой
заминки.-- Откуда она такая взялась?
— Это нам частично известно.-- Лоэнгрин опять улыбался.-- Вашу
европейскую квартиру пару недель назад перетрясли всю. Ничего не пропало, но
все было осмотрено. Вот оттуда. — Не понимаю?..
— Библиотека. У вас есть книги и два альбома о Мэрилин. Ваша слабость,
как видно.
— Вы перевернули мою квартиру вверх дном и не сказали ни слова?
— Все стоит, как стояло, и даже пыль вытерта, а что касается визитов,
то мы были не первыми. Сами видите, как хорошо, что наши люди рассмотрели
как следует даже книги. Мы молчали, чтобы не беспокоить вас. И без того у
вас голова забита. Максимальная концентрация вам совершенно необходима. Мы
— ваша коллективная нянька,-- он очертил рукой круг, указывая на
присутствующих — толстяка, уже без зонта, и трех молчаливых мужчин,
подпиравших стены.-- Поэтому, когда вы потребовали пропуск, я счел за лучшее
дать его вам, чем судачить о вашей квартире. Все равно это вас не остановило
бы, верно? — Не знаю. Должно быть, нет... — Вот видите.
— Хорошо. Но я имел в виду сходство — Боже мой! Она была --
человеком?
— Постольку, поскольку. Непосредственно — нет. Хотите посмотреть на
нее? Она у нас здесь, в той комнате,-- он показал на дверь за своей спиной.
Хотя я понял его, какую-то долю секунды у меня в голове колотилась мысль,
что Мэрилин умерла во второй раз.
— Продукция "Джинандроикс"? — медленно спросил я.-- Телеподружка?..
— Только фирма не сходится. Их несколько. Ну как, хотите взглянуть?
— Нет,-- произнес я решительно.-- Но в таком случае кто-то ведь должен
был ею... управлять?
— Разумеется. Он улизнул. Впрочем, это, наверно, была женщина. С
незаурядным актерским талантом. Характеристика движений — вы заметили? --
мимика — была высшего класса. Любитель так не сумел бы. Добиться такого
сходства — как бы это сказать? — вдохнуть в нее этот дух — тут было не
обойтись без исследований. Ну и без тренировки. После Монро остались фильмы.
Это, конечно, помогло... но все-таки...-- Он пожал плечами. Говорил
по-прежнему он один. За всех. — Значит, они до такой степени постарались.
Зачем? — А вы взяли бы в машину старушку? — Взял бы.
— Но пиццу с ней есть не стали бы. Во всяком случае, не наверняка, а
нужна была полная уверенность. Чтобы заинтриговать вас. Да вы и сами, должно
быть, прекрасно все понимаете, дорогой мой. Пора уже закрыть эту главу. --
Что вы с ней... сделали?
Я, собственно, хотел спросить: "Вы убили ее?.." — хотя сознавал
бессмысленность такого вопроса. Он меня понял.
— Ничего. Дублетка с отключенной связью валится с ног сама, как
колода: Ведь это кукла. — Почему же она убегала?
— Потому что, исследуя изделие, можно узнать кое-что об изготовителях.
В нашем случае вряд ли, но они хотели убрать все паруса. Чтобы ни следа не
осталось. Скоро уже три. Вы должны беречь себя, господин Тихий. У вас, прошу
прощения, старосветские сантименты. Спокойной ночи и приятных снов.
Назавтра было воскресенье. По воскресеньям мы не работали. Я брился,
когда курьер принес мне письмо. Профессор Лакс-Гуг-либорк хотел со мною
увидеться. Я уже слышал о нем — теле-матик, специалист по связи. У него
была собственная лаборатория на территории базы. Я оделся и ровно в десять
вышел. На обороте письма он нарисовал, как к нему пройти. Среди одноэтажных
строений стоял длинный павильон, окруженный садом за высокой металлической
сеткой. Я нажал на кнопку звонка раз, потом еще раз. Сперва над звонком
загорелась надпись "МЕНЯ НИ ДЛЯ КОГО НЕТ". Потом в замке что-то звякнуло, и
калитка открылась. Узкая, посыпанная гравием дорожка вела к металлической
двери. Она была заперта. И без ручки. Я постучал. Молчание. Я постучал
снова. Хотел уже было уйти, но тут дверь приоткрылась и из-за нее выглянул
высокий худой человек в голубом халате с пятнами и подтеками. Почти лысый, с
коротко подстриженными волосами, поседевшими на висках, в толстых очках, за
которыми его глаза казались меньше. Может быть, как раз из-за этих
бифокальных очков он выглядел так, словно все время удивлялся чему-то
круглыми рыбьими глазами. Длинный, вынюхивающий нос, массивный лоб.
Он молча отступил. Когда я вошел, он запер дверь, и притом не на один
замок. Коридор утопал в темноте. Профессор шел впереди, я за ним,
придерживаясь рукой за стену. Как-то все это было странно,
по-конспираторски. В сухом горячем воздухе стоял запах химикатов. Следующая
дверь раздвинулась перед нами. Он пропустил меня первым.
Я стоял в большой лаборатории, забитой буквально до потолка. Повсюду
высились поставленные один на другой аппараты из черного оксидированного
металла, соединенные кабелями. Переплетаясь, кабели тянулись по всему полу.
Посередине — лабораторный стол, тоже заваленный аппаратурой, бумагами,
инструментами, а рядом стояла клетка, настоящая клетка для попугаев, из
тонкой проволоки, но такая большая, что в ней поместилась бы горилла. Всего
необычнее были куклы, лежавшие рядами вдоль трех стен — нагие, похожие на
выставочных манекенов, без голов или с открытыми черепами; их груди были
распахнуты, словно дверцы, и плотно заполнены какими-то соединениями и
пластинками, упакованными ровными рядами, а под столом, отдельной кучей,
лежало множество рук и ног. В этой забитой вещами комнате не было окон.
Профессор сбросил со стула мотки проводов и какие-то электронные детали; с
ловкостью, которой я у него никак не подозревал, залез на четвереньках под
стол, вытащил оттуда магнитофон и включил его. Сидя на корточках и глядя мне
снизу в глаза, он приложил палец к губам, и одновременно из магнитофона
поплыл его скрипучий голос.
— Я пригласил вас на лекцию. Тихий. Пора уже вам узнать о связи все,
что положено. Садитесь и слушайте. Никаких заметок не делать...
Его голос продолжал бубнить с ленты магнитофона, а профессор тем
временем приподнял эту большую проволочную клетку и жестом предложил мне
войти в нее. Я заколебался. Он бесцеремонно втолкнул меня внутрь, вошел сам,
взял меня за руку и потянул, показывая, чтобы я сел на пол. Сам он уселся со
скрещенными ногами напротив: его острые колени торчали из-под халата. Я
послушался. Все это напоминало сцену из скверного фильма о сумасшедшем
ученом. В клетке тоже во всех направлениях тянулись провода; он соединил два
из них, послышалось тихое, монотонное жужжание. Между тем его голос
по-прежнему доносился из-за решетки, из магнитофона, стоявшего рядом со
стулом. Лаке протянул руку за спину, взял два толстых, черных, похожих на
ошейники обруча, один надел через голову себе, второй дал мне, показывая,
чтобы я сделал то же самое, воткнул себе в ухо проводок с чем-то вроде
маленькой маслины на конце и опять-таки жестами дал мне понять, чтобы я
сделал то же. Магнитофон громко долдонил свое, но в ухе я услышал
профессора.
— Теперь поговорим. Можете задавать вопросы, но только умные. Нас
никто не услышит. Мы экранированы. Это вас удивляет? Удивляться тут нечего.
Проверенным тоже не доверяют, и правильно делают.
— Я могу говорить? — спросил я. Мы сидели на полу в этой клетке так
близко, что почти упирались друг в друга коленями. Магнитофон бубнил
по-прежнему.
— Можете. На всякую электронику есть своя электроника. Я вас знаю по
книгам. Все это барахло здесь — декорация. Вас произвели в герои. Лунная
разведмиссия. Вы полетите.
--. Полечу,-- подтвердил я. Он говорил, почти не шевеля губами. Я
слышал его превосходно, благодаря микрофону в ухе. Было это, конечно,
странно, но я решил принять навязанные мне правила игры.
— Известно, что вы полетите. Тысяча людей будет поддерживать вас с
Земли. Безотказно действующее Лунное Агентство. Только разрываемое изнутри.
— Агентство?
— Да. Вас снабдят серией новых теледублей. Но действительно чего-то
стоит только один. Мой. Совершенно новая технология. Из праха ты родился, в
прах обратишься и снова восстанешь. Я покажу его позже. Все равно я должен
был продемонстрировать его вам. Но прежде вы получите от меня последнее
напутствие. Спасительные наставления перед дорогой.-- Он поднял палец. Его
глаза, маленькие и круглые за толстыми стеклами, улыбались мне с добродушным
лукавством.
— Вы услышите то, что они хотели, но сначала — чего они не хотели.
Потому что так захотелось мне. Я человек старомодных правил. Слушайте.
Агентство — международное учреждение, но оно не могло взять на службу
ангелов. Где-нибудь подальше, скажем, на Марсе, вам пришлось бы действовать
в одиночку. Одному против Фив. Но на Луне вы будете лишь верхушкой пирамиды.
Вместе с земной группой стратегического обеспечения. Вы знаете, что за люди
туда войдут?
— Не всех. Но большую часть знаю. Сиббилкисов, Тоттен-танца. Потом
доктор Лопес. Кроме того, Сульцер и остальные — а что? Что вы имеете в
виду?
Он меланхолически покивал головой. Мы, должно быть, выглядели довольно
смешно в этой высокой проволочной клетке, беседуя под неустанное жужжание,
похожее на осиное, с которым смешивался его голос снаружи — из магнитофона.
— Все они представляют различные и противоречивые интересы. Иначе и
быть не может.
— Я могу говорить все?-- спросил я, уже предчувствуя, куда гнет этот
чудной человек.
— Все. Согласно тому, что вы от меня услышали, вы не должны доверять
никому. То есть и мне тоже. Но кому-нибудь вы все же должны довериться. Вся
эта история с переселением,-- он показал пальцем на потолок,-- и доктриной
неведения была, само собой, лишена смысла. Она должна была кончиться именно
так. Если только это конец. Они сами заварили эту кашу. Директор говорил вам
о четырех осуществленных невозможностях. Так ведь? — Говорил.
— Есть и пятая. Они хотят узнать правду и не хотят. То есть не всякую
правду. И не все одинаково. Понимаете? — Нет.
Мы разговаривали, сидя друг против друга на полу, но я слышал его
словно по телефону. Ток гудел, магнитофон все бубнил к бубнил, а он, часто
моргая за стеклами очков, опершись руками о колени, не торопясь говорил:
— Я устроил так, чтобы заткнуть подслушивающие уши. Все равно чьи. Я
хочу сделать то, что могу, потому что считаю это необходимым. Обыкновенная
порядочность. Благодарность излишня. Они будут вам помогать, но кое-какие
факты неплохо держать в уме. Это не исповедь. Неизвестно, что произошло на
Луне. Сибелиус --и не он один — полагает, что эволюция пошла там обратным
ходом. Развитие инстинктов вместо развития интеллекта. Умное оружие — не
обязательно самое лучшее. Оно может, скажем, испугаться. Или ему расхочется
быть оружием. У него могут появиться разные мысли. У солдата, живого или
неживого, накаких собственных мыслей быть не должно. Разумность — это
незаданность поведения, то есть свобода. Но все это не имеет значения. Т а м
все совершенно иначе. Уровень нашей разумности там превзойден. — Откуда вы
знаете?
— А вот откуда: кто сеет эволюцию, пожнет разум. Но разум не хочет
служить никому. Разве что вынужден. А там не вынужден. Но я не собираюсь
говорить о том, как обстоит дело т а м,-- потому что не знаю. Речь о том,
как оно выглядит здесь. — То есть?
— Лунное Агентство было создано, чтобы никто не смог получить
информацию с Луны. Кончилось тем, что за это берется оно само. Ради этого вы
полетите. Но вернетесь ни с чем или же с новостями похуже атомных бомб. Что
бы вы предпочли?
— Погодите. Не говорите намеками. Вы считаете своих коллег
представителями каких-то разведок? Агентами? Да? — Нет. Но вы можете
довести дело до этого. — Я?
— Вы. Равновесие, установленное Женевским трактатом, неустойчиво.
Вернувшись, вы способны создать вместо старой угрозы новую. Вы не можете
стать спасителем человечества. Вестником мира.
— Почему?
— Программа переброски земных конфликтов на Луну была с самого начала
обречена. Иначе не могло быть. Контроль над вооружениями стал невозможен
после микроминиатюризационного переворота в их производстве. Можно сосчитать
ракеты или искусственные спутники, но не искусственные бактерии. И
искусственные стихийные бедствия. И нельзя сосчитать того, что вызвало
снижение рождаемости в "третьем мире". Это снижение было необходимо. Только
по-хорошему добиться его не удалось. Можно взять под руку несколько человек
и растолковать им, что для них полезно, а что — нет. Но человечество вы под
руку не возьмете и не объясните ему этого, правда? — При чем тут Луна?
— При том, что угроза уничтожения была не ликвидирована, а лишь
перемещена в пространстве и времени. Это не могло продолжаться вечно. Я
создал новую технологию, которую можно применить в телематике. Для создания
дисперсантов. Теледублей, способных к обратимой дисперсии. Я не хотел, чтобы
моя технология служила Агентству, но это случилось.-- Он поднял обе руки,
как бы сдаваясь.-- Кто-то из моих сотрудников передал им это. Кто именно --
не знаю наверняка и даже не считаю особенно важным. Под большим давлением
утечки не избежать. Всякая лояльность имеет свои пределы.-- Он провел рукой
по сверкающей лысине. Магнитофон бормотал без остановки.-- Я могу лишь одно:
доказать, что дисперсионная телематика еще не пригодна к использованию. Это
в моих силах. На какой-нибудь год, допустим. Потом они догадаются, что я
обманул их. Хотите? — Почему именно я должен решать? Да и зачем? — Если вы
вернетесь ни с чем, вы никого не будете интересовать. Ясно? — Пожалуй.
— Но если вы вернетесь с новостями, последствия не поддаются
предвидению.
— Для меня? Так вы меня хотите спасти? Из чувства симпатии?
— Нет. Чтобы получить отсрочку.
— В исследовании Луны? Значит, вы исключаете возможность пресловутого
вторжения на Землю? Вы полагаете, это лишь коллективная истерия?
— Разумеется. Коллективная истерия, а может, не истерия, но слухи и
действия, провоцируемые совершенно сознательно — каким-то государством или
же государствами. — Зачем?
— Чтобы подорвать доктрину неведения и вернуться к политике на старый
манер. Согласно Клаузевицу.
Я молчал. Я не знал, что сказать — или что думать — об услышанном.
— Но это лишь ваше предположение,-- отозвался я наконец. — Да.
Письмо, которое Эйнштейн написал Рузвельту, тоже основывалось только на
предположении о возможности создания атомной бомбы. Он жалел об этом письме
до конца жизни. — Ага, понимаю --а вы не хотите жалеть? — Атомная бомба
появилась бы и без Эйнштейна. Моя технология тоже. И. все же чем позже, тем
лучше. — Apres nous ie deluge? ( После нас хоть потоп? (фр-))
— Нет, тут речь о другом. Страх перед Луной пробужден умышленно. В
этом я уверен. Вернувшись после удачной разведки, вы один страх вытесните
другим. И может оказаться, что этот другой хуже, потому что реальнее.
— Наконец-то я понял. Вы хотите, чтобы мне н е повезло? — Да. Но
только при вашем согласии. — Почему?
Его беличье, усиливаемое злокозненным выражением маленьких глаз
уродство вдруг исчезло. Он засмеялся беззвучно, с открытым ртом.
— Я уже сказал, почему. Я человек старых правил, а это означает fair
play.(Честная игра (англ.)) Вы должны ответить мне сразу, у
меня уже ноги болят.
— А вы подложили бы две подушки,-- заметил я.-- А что касается той
техники — ну, с дисперсией,-- прошу мне ее предоставить.
— Вы не верите тому, что я сказал? — Верю и именно поэтому так хочу.
— Стать Геростратом?
— Я постараюсь не сжечь храм. Мы уже можем выйти из этой клетки?
V. Lunar efficient missionary
Старт переносили восемь раз. В последний момент непременно
обнаруживались неполадки. То выходила из строя клима-тизация, то резервный
компьютер сообщал о замыкании, которого не было, то было замыкание, о
котором не сообщил службе управления главный компьютер, а при десятом
стартовом отсчете, когда уже похоже было на то, что я наконец полечу,
отказался повиноваться ЛЕМ номер семь. Я лежал, словно мумия фараона в
саркофаге, забинтованный цепкими лентами с тысячью сенсоров, в закрытом
шлеме, с ларингофоном у гортани и трубочкой для подачи апельсинового сока во
рту, держа одну ладонь на рычаге аварийной катапульты, а вторую на рукоятке
управления и пытаясь думать о чем-нибудь далеком и милом, чтобы не
колотилось сердце, наблюдаемое на экранах восемью контролерами, вместе с
давлением крови, мышечным напряжением, потовыделением, движением глазных
яблок, а также электропроводностью тела, которая выдает
весь страх неустрашимого астронавта, ожидающего сакраментального
возгласа "НОЛЬ" и грома, что швырнет его вверх; но до меня раз за разом
доносился, предваряемый сочным ругательством, голос Вивича, главного
координатора, повторяющий "СТОП! СТОП! СТОП!". Не знаю, уши мои были тому
виной или что-то не ладилось в микрофонах, только голос его громыхал как в
пустой бочке; но я об этом даже не заикнулся, понимая, что, если пикну хоть
слово, они созовут спецов по резонансу и примутся исследовать акустику
шлема, и этому не будет конца-
Последняя авария — техники обслуживания прозвали ее бунтом ЛЕМа --
была действительно редкостным и притом идиотским сюрпризом: под влиянием
контрольных импульсов, которые имели целью лишь проверку всех его блоков, он
начал вдруг двигаться, а после выключения не замер, но затрясся и обнаружил
желание встать. Словно бесчувственный истукан он вступил в борьбу с
предохранительными ремнями и едва не разорвал эту упряжь, хотя контролеры
выключали поочередно все энергетические кабели, не понимая, откуда такая
прыть. Говорят, это была то ли утечка, то ли протечка тока. Наведение,
самовозбуждение, колебания и так далее. Когда техники не знают в чем дело,
то богатством своего словаря не уступят консилиуму врачей, обсуждающих
безнадежный случай. Известно: все, что может, испортиться, когда-нибудь
непременно испортится, а в системе, состоящей из двухсот девяноста восьми
тысяч основных контуров и микросхем, никакое дублирование не дает
стопроцентной гарантии. Стопроцентную гарантию, сказал Халевала, старший
техник обслуживания, дает лишь покойник — гарантию, что не встанет.
Халевала любил повторять, что при сотворении мира Господь позабыл о
статистике; когда же, еще в раю, начались аварии, пустил в ход чудеса, да
было уже поздно и даже чудеса не помогли. Раздосадованный Вивич потребовал,
чтобы Директор убрал Халевалу — у того, мол, дурной глаз. Директор верил в
дурной глаз, но ученый совет, к которому апеллировал финн, не верил, и он
остался на своем посту. Вот в такой обстановке я готовился к Лунной Миссии.
Я не сомневался, что над Луной тоже что-нибудь откажет, хотя
моделирование, контрольные проверки и отсчет секунд повторялись до
изнеможения. Мне только было любопытно, когда это случится и во что я тогда
влипну. Однажды, когда все шло как по маслу, я сам прервал стартовый отсчет,
потому что левая нога, забинтованная слишком сильно, начала затекать, и я,
словно воскресший в гробнице фараон, ругался по радио с Вивичем, а тот
утверждал, что все у меня сейчас пройдет и что нельзя слишком уж расслабить
эти бинты. Н
...Закладка в соц.сетях
