Жанр: Электронное издание
PEACEI
...олном согласии, иначе не смогли бы пилить; если
же забрать у них эту пилу, они уподобятся вам в вашем нынешнем состоянии.
— Но ведь каждый из них, пилит он или не пилит, обладает
одним-единственным сознанием,-- разочарованно заметил я.-- Ваши коллеги в
Америке, профессор, рассказали мне множество подобных притч. О близнецах с
пилой тоже.
— Ну, ясно,-- сказал Макинтайр и подмигнул левым глазом, так что я
даже подумал, не рассечено ли и у него что-нибудь.-- Мои американские
коллеги беспросветно темны, а такие сравнения курам на смех. Эту историю с
близнецами, выдуманную одним американцем, я привел нарочно — как пример
ошибочного подхода. Если изобразить работу мозга графически, у вас она
выглядит как большая буква Y, поскольку сохраняется единый ствол мозга и
средний мозг. Это — основание игрека, а полушария у вас разделены, как его
верхняя часть. Понимаете? Интуитивно это можно легко...-- профессор запнулся
и вскрикнул, получив от меня удар по коленной чашечке.
— Это не я, это моя левая нога! — поспешно объяснил я.-- Извините,
честное слово, я не хотел...
Макинтайр понимающе улыбнулся (но в этой улыбке было что-то фальшивое,
словно у психиатра, всем своим видом показывающего, что сумасшедший, который
его укусил, человек нормальный и симпатичный), встал и отодвинулся вместе со
стулом на безопасное расстояние.
— Правое полушарие обычно гораздо агрессивнее левого, это факт,--
сказал он, осторожно ощупывая колено.-- Вы, однако, могли бы держать ноги
сплетенными. Да и руки, знаете, тоже. Так нам будет легче беседовать...
— Я уже пробовал — затекают. А потом, позволю себе заметить, ваш
игре^ ничего мне не объясняет. Где начинается в нем сознание — под
развилкой, в развилке, еще выше или — как там еще?
— Совершенно определенно сказать нельзя,-- ответил профессор,
продолжая покачивать ушибленной ногой, которую он усердно массировал.--
Мозг, любезнейший господин Тихий, состоит из множества функциональных
подсистем, которые у нормального человека взаимодействуют по-разному при
выполнении разных заданий. У вас подсистемы самого высокого уровня полностью
разъединены и потому не могут взаимодействовать.
— Об этих подсистемах я тоже уже наслышался, разрешите заметить. Я не
хотел бы выглядеть невежливым — во всяком случае, могу вас заверить,
профессор, что этого не хочет мое левое полушарие, которое сейчас обращается
к вам,-- но я по-прежнему ничего не знаю. Ведь я живу совершенно нормально
— ем, хожу, сплю, читаю, только приходится следить за левой рукой и ногой,
потому что они затевают скандалы без всякого предупреждения. Я хочу узнать,
КТО подстраивает мне эти фокусы? Если мой мозг, то почему Я ничего об этом
не знаю?
— Потому что полушарие, виновное в этом, безгласно, господин Тихий.
Центр речи находится в левом полушарии, в височной до...
На полу между нами лежали мотки проводов от множества аппаратов, при
помощи которых Макинтайр меня обследовал. Я заметил, что моя левая нога
начинает как бы играть этими проводами. Она намотала себе на щиколотку
толстый кабель в черной блестящей изоляции, чему я особого значения не
придал, и вдруг, дернувшись назад, потянула за кабель, который, оказывается,
обвивал ножку профессорского стула. Стул встал дыбом, а профессор грохнулся
на линолеум. Я мог убедиться, однако, что передо мною опытный врач и
владеющий собой ученый; поднимаясь с пола, он произнес почти совершенно
спокойно:
— Ничего, ничего. Ради Бога, не беспокойтесь. Правое полушарие
заведует ориентацией в пространстве; неудивительно, что оно гораздо ловчее в
такого рода делах. Но я просил бы вас еще раз, господин Тихий, сесть
подальше от стола, от проводов и вообще от всего. Это облегчит нам беседу и
выбор подходящей для нашего случая терапии.
— Я хочу только знать, где мое сознание,-- ответил я, сматывая провод
с ноги, что давалось мне нелегко — та словно бы приросла к полу.--
Ведь это, казалось бы, я дернул стул, а в то же время у меня не было такого
намерения. Так КТО же это сделал?
— Ваша левая нижняя конечность, управляемая правым полушарием. --
Профессор поправил съехавшие очки, отодвинул стул чуть подальше, но после
некоторого раздумья не сел, а остался стоять, ухватившись за спинку стула. Я
подумал — каким из полушарий, не знаю,-- уж не борется ли он с искушением
перейти в контратаку?
— Так мы можем толковать до Судного дня,-- заметил я, чувствуя, как
напрягается левая сторона моего тела. На всякий случай я сплел ноги и руки.
Макинтайр, внимательно наблюдая за мной, продолжал дружеским тоном:
— Левое полушарие доминирует благодаря центрам речи. Разговаривая с
вами, я разговариваю, следовательно, с левым полушарием, а правое может лишь
прислушиваться к нашей беседе. Речью оно владеет в очень незначительной
степени.
— У других — пожалуй, но только не у меня,-- возразил я, на всякий
случай придерживая правой рукой запястье левой.-- Оно у меня действительно
немое, но я, знаете ли, обучил его языку глухонемых. Сколько здоровья мне
это стоило! — Не может быть!
В глазах профессора появился блеск, который я уже видел у его
американских собратьев; я пожалел о своей откровенности, но было уже поздно.
— Да ведь оно не владеет глагольными формами! Это доказано...
— Ну и что? Можно и без глаголов.
— Тогда, пожалуйста, спросите его, то есть себя — то есть его, хочу я
сказать,-- что оно думает о нашей беседе? Сможете?
Волей-неволей я взял свою левую руку и начал ласково поглаживать ее
правой (это, я знал, хорошо помогает), а потом стал подавать условные знаки,
касаясь левой ладони. Вскоре ее пальцы зашевелились. Я следил за ними
какое-то время, после чего, стараясь скрыть свою злость, положил левую руку
на колено, хотя та и сопротивлялась. Разумеется, она тут же чувствительно
ущипнула меня за бедро. Этого следовало ожидать, но я не хотел устраивать
представление, сражаясь с самим собой на глазах у профессора.
— И что же она сказала? — спросил профессор, неосторожно высовываясь
из-за стула. — Ничего интересного.
— Но я же отчетливо видел — она подавала какие-то знаки. Или
они были не скоординированы?
— Нет, почему же, прекрасно скоординированы, только это глупость.
— Так говорите! В науке глупостей нет! — Она сказала: "Ты задница!"
Профессор даже не улыбнулся, до того он был увлечен. — Нет, правда?
Тогда спросите ее, пожалуйста, обо мне. — Как вам будет угодно.
Я снова взял свою левую руку и пальцем указал на профессора; на этот
раз ее даже не пришлось особенно уговаривать — она ответила моментально. -
Ну, ну? — "Тоже задница". — Прямо так и сказал?
— Да. Глаголы ей действительно не даются, однако понять можно. Но я
по-прежнему не знаю, КТО говорит. Пусть жестами, это ведь все равно. С вами
я разговариваю ртом, а с ней должен пальцами, как же все это понять? У меня
в голове есть и Я, и какой-то ОН? Если есть ОН, то почему я ничего не знаю о
нем и вообще не ощущаю его — ни его переживаний, ни эмоций, вообще ничего,
хотя ОН в МОЕЙ голове и составляет часть МОЕГО мозга? Ведь он не снаружи.
Ладно бы еще обыкновенное раздвоение сознания, если бы все у меня там
перемешалось — это я еще мог бы понять. Так нет же! Откуда он взялся, этот
ОН? Что, он тоже Ийон Тихий? А если даже так, почему мне приходится
объясняться с ним окольным путем, через руку, и получать ответы тоже
окольным путем, скажите на милость? Он — или оно, если это полушарие моего
мозга,-- не на такое еще способен. Если бы он хоть был — или оно было — не
в своем уме! Ведь оно то и дело впутывает меня в скандальные истории.
Не видя больше нужды таиться от профессора, я рассказал ему об
инцидентах в автобусе и метро. Он был вне себя от любопытства. — Значит,
только блондинки? — Да. Пусть крашеные, это не имеет значения. — А
что-нибудь еще оно себе позволяет? — В автобусе — нет. — А в другой
обстановке?
— Не знаю, не пробовал. То есть я не давал ему такой возможности. Или
ей, если угодно. Раз уж вам так интересны детали, добавлю, что несколько раз
я получал за это пощечины и был вне себя от ярости и смущения, ведь никакой
вины за собой я не чувствовал; а в то же время мне было почему-то забавно.
Но однажды я получил оплеуху по левой щеке, и тогда мне было совсем не
смешно. Я над этим задумался и решил, что могу объяснить, в чем тут дело.
— Ну конечно! — воскликнул профессор.-- Левый Тихий получал оплеухи
за правого, и именно это правого забавляло. А вот когда правому досталось за
правого, это вовсе не показалось ему забавным, ведь он получил, так сказать,
не только за свое, но и в свою часть лица.
— Вот именно. Значит, какая-то связь вроде бы есть в бедной моей
голове, только скорее эмоциональная, чем рациональная. Эмоции, впрочем, он
тоже испытывает, хотя я ничего об этом не знаю. Допустим, они
бессознательные, но возможно ли это? В конце концов, этот Экклез с его
теорией бессознательных инстинктов плетет чушь. Высмотреть в толпе
миловидную блондинку, маневрировать так, чтобы приблизиться к ней, поначалу
неизвестно зачем, встать за нею и так далее,-- тут ведь целый продуманный
план, а не какие-то там инстинкты. Продуманный, а значит, осознаваемый. Но
КЕМ? КТО тут обдумывает? Кто обладает этим сознанием, если не Я?
— Ах, знаете,-- сказал все еще заметно возбужденный профессор,-- это
можно, в конце концов, объяснить. Пламя свечи легко различить в темноте, но
не днем, при солнце. Может быть, правый мозг и обладает каким-то сознанием,
но слабеньким как свеча, незаметным на фоне сознания левого, доминирующего
полушария. Это вполне вероя...
Профессор мгновенно пригнулся и лишь поэтому избежал удара ботинком по
голове. Моя левая нога, опираясь о ножку стула, мало-помалу стянула ботинок
с себя, а потом так резко рванулась вперед, что ботинок пролетел словно пуля
и грохнулся в стену, на волос разминувшись с профессором.
— Может быть, вы И правы,-- заметил я,-- но обидчив он просто ужас.
— Вероятно, он ощущает какую-то неясную угрозу себе — под влиянием
нашей беседы или, скорее, того, что он мог в ней неверно понять,--
предположил профессор.-- Кто знает, не лучше ли было бы обращаться к нему
прямо.
— Моим способом? Об этом я не подумал. Но зачем? Что вы хотите ему
сообщить?
— Это будет зависеть от его реакции. Ваш случай уникален. Еще ни разу
не подвергали каллотомии человека, совершенно здорового умственно, и притом
с незаурядным умом.
— Вопрос следует поставить ясно,-- ответил я, успокоительно поглаживая
левую кисть по тыльной стороне, а то она уже начала сгибать и разгибать
пальцы, что показалось мне настораживающим. — Мои интересы и интересы науки
не совпадают. Не совпадают тем в большей степени, чем в большей степени, как
вы говорите, уникален мой случай. Если вы или неважно кто сумеете найти
общий язык с НИМ (вы понимаете, что я имею в виду), если ЕГО
самостоятельность возрастет, это может мне повредить, и даже весьма.
— Ах нет, это невозможно,-- произнес профессор решительно, по-моему,
даже слишком решительно. Он снял очки и стал протирать их замшей. В его
глазах не было ничего похожего на выражение беспомощности, столь обычное у
очень близоруких людей. Он взглянул на меня так быстро и проницательно,
словно очки ему только мешали, и тут же опустил глаза.
— Да ведь всегда и случается именно то, что невозможно, — сказал я,
старательно подбирая слова.-- История человечества состоит из сплошных
невозможностей. Прогресс науки — тоже. Один молодой философ объяснил мне,
что положение, в котором я нахожусь, невозможно, ибо противоречит всем
аксиомам философии. Сознание неделимо. Так называемое раздвоение сознания --
это, в сущности, сменяющие друг друга его необычные состояния,
сопровождающиеся нарушениями памяти и ощущения собственного "Я". Это вам не
торт!
— Как вижу, вы порядочно начитались специальной литературы,-- заметил
профессор, надевая очки. Он что-то добавил, но что — я не расслышал. Я
хотел сказать, что сознание, согласно философам, нельзя кроить на кусочки
как торт, но запнулся: моя левая рука ткнула пальцем в ладонь правой и
начала подавать знаки. Этого еще с ней не случалось. Макинтайр, заметив,
куда я смотрю, мигом смекнул, в чем дело.
--Она что-то говорит, да? — спросил он приглушенным тоном — так
говорят в присутствии кого-то третьего, чтобы он не расслышал.
— Да,-- я был удивлен, но все же повторил вслед за рукой.-- Она хочет
кусочек торта.
Восхищение, отразившееся на лице профессора, отрезвило меня. Заверив
жестами руку, что она получит искомое, если будет вести себя хорошо, я
продолжил.
— С вашей точки зрения, было бы замечательно, если бы она становилась
все более самостоятельной. Я не осуждаю вас, я понимаю: два полностью
развитых субъекта в одном теле — это сенсация; какое тут огромное поле для
исследований, открытий и так далее. Но меня торжество демократии в моей
голове не устраивает. Я хочу быть все меньше, а не все больше удвоенным.
— Вотум недоверия, не так ли? Я прекрасно вас понимаю...-- Профессор
благожелательно улыбался.-- Прежде всего, я хочу вас заверить, что все
услышанное мною сегодня я буду держать про себя. Под печатью врачебной
тайны. А кроме того, я и не думал предлагать вам какое-то определеное
лечение. Вы сделаете то, что сочтете нужным. Прошу вас хорошенько подумать
— разумеется, не здесь и не сразу. Вы долго пробудете в Мельбурне?
— Пока не знаю. Во всяком случае я, с вашего разрешения, еще позвоню.
Тарантога в зале ожидания, увидев меня, вскочил. — Ну что,
профессор?.. Как там, Ийон?.. — Какое-либо решение еще не принято,--
сообщил официальным тоном Макинтайр.-- Господин Тихий питает некоторые
сомнения. Так или иначе, я всецело, к его услугам.
Будучи человеком слова, по дороге в гостиницу я остановил такси у
кондитерской и купил кусок торта; мне пришлось съесть его тут же, в
машине,-- о н а этого требовала, хотя мне самому не хотелось сладкого. Но я
решил до поры до времени не терзаться вопросом о том, КОМУ в таком случае
хочется сладкого, ведь кроме меня самого никто на этот вопрос ответить не
мог, а сам я ответа тоже не знал.
Мы с Тарантогой жили в соседних номерах; я зашел к нему и в общих
чертах обрисовал визит к Макинтайру. Рука прерывала меня несколько раз,
выражая свое недовольство. Дело в том, что торт был с лакрицей, а я лакрицу
не переношу. Я все же съел его, полагая, что делаю это для нее, но
оказалось, что у меня и у нее — у меня и у него — у меня и второго меня --
а впрочем, сам черт не разберет у кого с кем — вкусы одни и те же. Это
понятно, ведь рука сама есть не могла, а рот, небо и язык у нас общие. Я
чувствовал себя как в дурацком сне, кошмарном и забавном одновременно:
словно я ношу в себе если не грудного младенца, то маленького, капризного,
хитрого ребенка. Я даже вспомнил о гипотезе каких-то психологов, согласно
которой у младенцев единого сознания нет, поскольку проводящие нервные пути
большой спайки мозга у них еще недостаточно развиты.
— Тут тебе какое-то письмо.-- Эти слова Тарантоги вернули меня к
действительности. Я удивился — ведь о моем местопребывании не знала ни одна
живая душа. Письмо было отправлено из столицы Мексики авиапочтой, без
обратного адреса. В конверте оказался крохотный листочек с машинописным
текстом: "Он из ЛА". И все. Я перевернул листок. Обратная сторона была
чистой. Тарантога взял записку, взглянул на нее, потом на меня. — Что это
значит? Ты понимаешь? — Нет. То есть... ЛА, вероятно,-- Лунное Агентство.
Это они меня послали. — На Луну? — Да. С этой миссией. По возвращении я
должен был представить отчет. — И представил? — Да. Написал обо всем, что
помнил. И вручил парикмахеру. — Парикмахеру? — Так было условлено. Чтобы
не идти прямо к ним. Но кто этот "он"? Разве только Макинтайр... Больше я
здесь ни с кем не встречался.
— Погоди. Ничего не понимаю. Что было в твоем отчете? — Этого я даже
вам сказать не могу. Дал подписку о неразглашении. Но было там не так уж
много. Уйму всего я позабыл. — После несчастного случая? — Ну да. Что вы
делаете, профессор?
Тарантога вывернул разорванный конверт наизнанку. Кто-то написал там
карандашом печатными буквами: "Сожги это. Да не погубит правое левого".
Я по-прежнему ничего не понимал, но все же тут чувствовался какой-то
смысл. Вдруг я посмотрел на Тарантогу расширенными глазами.
— Начинаю догадываться. Ни на конверте, ни на листочке — ни одного
существительного. Заметили? — Ну и что?
— Она лучше всего понимает существительные. Тот, кто это послал, хотел,
чтобы я о чем-то узнал, а она — нет...
При этих словах я многозначительно коснулся левой руки. Тарантога
встал, прошелся по комнате, постучал пальцами по столу и сказал:
— Если это значит, что Макинтайр... — Не продолжайте, прошу вас.
Я достал из кармана блокнот и написал на чистой странице: "Услышанное
она понимает лучше прочитанного. Какое-то время нам придется объясняться по
этому делу письменно. Мне кажется, то, чего я не написал для ЛА — потому
что не помню,-- помнит она, и кто-то об этом знает или по крайней мере
догадывается. Я ему не буду звонить и не пойду к нему, потому что скорее
всего это ОН и есть. Он хотел беседовать с нею по моему способу. Возможно,
что-то выведать у нее. Отвечайте мне письменно".
Тарантога прочел, нахмурился и, не произнеся ни слова, начал писать
через стол: "Но если он из ЛА, для чего такой кружной путь? ЛА могло
обратиться к тебе прямо, не так ли?"
Я ответил: "Среди тех, к кому я обратился в Н.-Й., наверняка был
кто-нибудь из ЛА. От него там узнали, что я нашел способ общаться с ней. Они
не могли испробовать этот способ, потому что я сразу сбежал. Если верить
анониму, сын человека, дружившего с вашим отцом, хотел до нее добраться.
Пожалуй, он смог бы вытянуть из нее все, что она помнит, не вызвав у меня
подозрений. И я бы даже не узнал, что. А обратись они ко мне прямо, я мог не
дать согласия на дознание, и они бы остались ни с чем. Ведь с точки зрения
права она не самостоятельное лицо, и только я могу разрешить беседовать с
нею кому бы то ни было. Пожалуйста, побольше причастий, местоимений,
глаголов. И усложняйте, по возможности, синтаксис".
Профессор вырвал из блокнота исписанный мною листок, спрятал в карман и
написал: "Но почему ты, собственно, не хочешь, чтобы о н а узнавала о
происходящем?"
"На всякий случай. Вспомни, что было написано внутри конверта. Это,
конечно, не от ЛА, ЛА не стало бы предостерегать меня от самого же ЛА. Это
писал кто-то другой". Ответ Тарантоги был краток: "Кто?"
"Не знаю. О том, что происходит там, где я был и где я пострадал от
несчастного случая, хотели бы узнать многие. Как видно, у ЛА могущественные
конкуренты. Думаю, что пора отказаться от общества кенгуру. Сматываем
удочки. Повелительного наклонения она не понимает".
Тарантога достал из кармана исписанные листки, смял их вместе с письмом
и конвертом в комок, поджег его спичкой, бросил в камин и смотрел, как
горит, превращаясь в пепел, бумага.
— Я пойду в бюро путешествий,-- заявил он.-- А ты что намерен делать?
— Побреюсь. Борода страшно щекочет, а теперь она все равно ни к чему.
Чем скорее, профессор, тем лучше. Можно и ночным рейсом. И, ради Бога, не
говорите, куда.
Я брился в ванной и строил перед зеркалом всевозможные рожи. Левый глаз
даже не моргнул. Я выглядел совершенно нормально. Поэтому я принялся
собирать вещи, время от времени концентрируя внимание на левой руке и ноге,
но те вели себя хорошо. Лишь под самый конец, когда я укладывал в набитый
доверху чемодан галстуки, левая рука бросила на пол один из них, зеленый в
коричневую крапинку, мой любимый, хотя далеко не новый. Не приглянулся он
ей, что ли? Я поднял галстук правой рукой и передал левой, пытаясь заставить
ее положить его в чемодан. Произошло то, что я наблюдал уже и раньше.
Предплечье меня еще слушалось, но пальцы отказались повиноваться и снова
выронили галстук на ковер у кровати.
— Хорошенькая история,-- вздохнул я. Запихнул галстук правой рукой и
закрыл чемодан. Вошел Тарантога, молча показал два билета и пошел укладывать
вещи.
Я размышлял о том, есть ли у меня основания опасаться правого
полушария. Думать об этом я мог спокойно, зная, что о н о ничего не узнает,
пока я не сообщу ему это жестами. Человек так устроен, что сам не знает, что
он знает. О содержании книги можно узнать из оглавления, но в голове
никакого оглавления нет. Голова все равно что полный мешок; чтобы узнать,
что там есть, нужно вынимать все по очереди. Рыться в памяти, как рукой в
мешке. Пока Тарантога платил по счету в отеле, пока мы в сумерках ехали в
аэропорт, а потом сидели в зале ожидания, я восстанавливал в памяти все, что
случилось после моего возвращения из созвездия Тельца, пытаясь выяснить, что
из этого я еще помню. На Земле я обнаружил огромные перемены. Было
достигнуто всеобщее разоружение. Даже сверхдержавы не могли позволить себе и
дальше финансировать гонку вооружений. Все более сметливые виды оружия
стоили все дороже. Кажется, поэтому и стало возможным Женевское соглашение.
Ни в Европе, ни в США никто уже не хотел служить в армии. Людей заменяли
автоматы, но один такой автомат обходился не дешевле реактивного самолета. В
боевом отношении живые солдаты далеко уступали мертвым. Это, впрочем, были
вовсе не роботы, а миниатюрные электронные блоки, которыми начиняли ракеты,
самоходные орудия, танки, плоские, как огромные клопы (ведь место для
экипажа не требовалось), а если в бою блок управления выходил из строя, его
заменял резервный. Главной задачей противника стало нарушение оперативной
связи, а прогресс в военном деле означал теперь возрастание
самостоятельности автоматов. Эта стратегия становилась все эффективнее и все
дороже.
Не помню, кто первым предложил совершенно новое решение: все вооружения
перенести на Луну. Не в виде военных заводов, а в виде так называемых
планетарных машин. Эти машины уже использовались для освоения Солнечной
системы. Как я ни старался, многие подробности никак не приходили на память,
и я даже не был уверен, знал я о них прежде или не знал. Обычно, когда не
удается чего-то вспомнить, можно хотя бы вспомнить, знал ли ты об этом
что-нибудь раньше, но мне уже было не по силам и это. Новую Женевскую
конвенцию я, наверно, читал, но и в этом я не был совершенно уверен.
Планетарные машины выпускались многими фирмами, по большей части
американскими. Они были не похожи ни на что из того, что выпускала доселе
промышленность. Не заводы, не роботы, а, скорее, что-то среднее между тем и
другим. Некоторые из них напоминали огромных пауков. Разумеется, не было
недостатка в трескотне и петициях с требованием не вооружать их, а применять
исключительно в горном деле и так далее; но, когда началась перевозка
вооружений на Луну, оказалось, что все государства, которым это было по
средствам, уже имеют самоходные ракетные установки, тяжелые орудия,
способные нырять под воду, центры управления огнем, прозванные кротами за их
способность зарываться глубоко в землю, ползучие лазерные излучатели
разового пользования (источником энергии служил в них атомный заряд, и в
момент радиационного залпа такой излучатель превращался в облако
раскаленного газа). Любая страна могла запрограммировать на Земле свои
планетарные машины, а специально для этого созданное Лунное Агентство
перевозило их на Луну, в соответствующие национальные сектора. Было
достигнуто соглашение о паритетах — кто сколько чего может там разместить,
а смешанные международные комиссии наблюдали за этим Исходом. Военные и
научные эксперты всех государств воочию смогли убедиться, что их аппаратура
доставлена на Луну и действует как положено, после чего все одновременно
вернулись на Землю.
В XX веке такое решение не имело бы смысла, ведь гонка вооружений — не
столько количественный рост, сколько внедрение новшеств, которое тогда
зависело исключительно от людей. Однако новейшая военная техника развивалась
по иному принципу, заимствованному у природной эволюции — эволюции растений
и животных. Эти системы были способны к так называемой автооптимизации,
радиационной и дивергентной, а проще говоря, могли размножаться и
переделывать сами себя. Итак, не без некоторого удовлетворения подумал я,
кое-что я все-таки помню. Любопытно, могло ли мое правое полушарие,
интересующееся в основном ягодицами блондинок и сластями и не выносящее
галстуков определенной расцветки, воспринимать такие явления и процессы? Или
II. Посвящение в тайну
В самую черную полосу моей жизни я попал совершенно случайно, решив, по
возвращении с Энции, встретиться с профессором Тарантогой. Дома я его не
застал — он полетел зачем-то в Австралию. Правда, всего лишь на несколько
дней; но он выращивал какую-то особенную влаголюбивую примулу и, чтобы было
кому ее поливать, оставил у себя в квартире кузена. Не того, что собирал
настенные надписи в клозетах всех стран,
...Закладка в соц.сетях
