Жанр: Электронное издание
PEACEI
...е, "меня сажали" — потому что я все еще
продолжал упираться изо всех сил — и тут понял свою ошибку. Не следовало
сопротивляться — ведь именно к этому был готов тот, кто управлял
теледублем. Надо было уступать навязанному движению, но так, чтобы оно
прошло мимо своей цели. Склонившись, уже в двери машины, я бросился вперед,
грохнулся обо что-то головой так, что потерял сознание — и открыл глаза.
Я лежал на полу рядом с кроватью, штора на окне уже посерела от
рассветных лучей, я поднял руку к глазам — кольцо исчезло, значит, это
все-таки был кошмар? Я не мог разобраться, на каком месте оборвалась
вчерашняя действительность, во всяком случае не раньше ухода Грамера. Я
вскочил, кинулся к шкафу, из которого он вышел, мои костюмы были отодвинуты
вбок, значит, он и вправду там стоял. На дне шкафа что-то белело. Письмо. Я
взял его — никакого адреса: я разорвал конверт. Там был листок с
машинописным текстом без даты и без обращения. В комнате было слишком темно,
отдергивать штору я не хотел; проверив сначала, заперта ли дверь, я включил
ночник и прочитал: "Если тебе снилось похищение или пытки, или еще
какое-нибудь несчастье отчетливо и в цвете, значит, ты подвергся пробному
обследованию и получил наркотик. Это им нужно для предварительного выяснения
твоей реакции на определенные средства, не имеющие вкуса и запаха. Мы не
уверены, так ли это на самом деле. Единственный человек, кроме меня, к
которому ты можешь обратиться,-- твой врач. Улитка".
Улитка — значит, письмо от Грамера. С одинаковой вероятностью оно
могло содержать и правду, и ложь. Я попытался по возможности точнее
вспомнить, что говорил мне Шапиро, а что Грамер. Оба считали, что лунный
проект провалился. Дальше их предложения расходились. Профессор хотел, чтобы
я позволил себя обследовать, а Грамер — чтобы я ждал неизвестно чего.
Шапиро представлял Лунное Агентство — так, по крайней мере, он утверждал;
Грамер о своих хозяевах, в сущности, не сообщил ничего. Но почему вместо
того, чтобы предостеречь меня перед возможным применением наркотиков, он
оставил только это письмо? Может быть, в игре участвовала еще и третья
сторона? Оба они мне столько наговорили, но я так и не узнал, почему,
собственно, то, что кроется в моем правом мозгу, имеет такую важность. Может
быть, я проглотил что-то, что сначала усыпило мою бедную, почти немую
половину головы, и поэтому она вообще не давала о себе знать? Но с каких
пор? Пожалуй, с предыдущего дня. Допустим, так оно и случилось. Для чего?
Похоже, все те, кто охотится на Ийона Тихого, не знают, что делать, и тянут
время. Я был в этой игре картой неведомой масти, быть может, главным
козырем, а может быть, и ничем, и одни мешали другим разобраться, что же я
есть на самом деле. И чтобы я не мог договориться сам с собой, они усыпили
мое правое полушарие? Вот это я мог проверить немедленно. Правой рукой я
взял левую и обратился к ней уже испытанным способом.
— Что нового? — спросил я пальцами. Мизинец и большой шевельнулись,
но как-то слабо.
— Ты слышишь? — просигналил я. Средний палец коснулся подушечки
большого, образовав кольцо, что означало "Привет". — Ладно, ладно, привет,
но как ты там? — Отвяжись.
— Говори сейчас же, что у тебя? Пойми, это важно для нас обоих. --
Голова болит.
Да, в ту же минуту я почувствовал, что у меня ТОЖЕ болит голова. Я уже
настолько освоил неврологическую литературу, что понимал — в эмоциональном
отношении я не раздвоен каллотомией.
— И у меня тоже болит. У НАС. Понимаешь? — Нет. — Как это нет? — А
вот так.
Пот прошиб меня от этой беззвучной беседы, но я решил не сдаваться.
Вытяну из нее все, что можно, решил я, во что бы то ни стало. И тут меня
осенила совершенно новая мысль. Азбука глухонемых требует большой ловкости
пальцев. Но я же сызмальства владею азбукой Морзе. Я раскрыл левую ладонь и
указательным пальцем правой начал рисовать на ней поочередно точки и тире --
сначала SOS, Save Our Souls. Спасите наши души. Ладонь левой руки позволила
царапать себя некоторое время, потом вдруг собралась в кулак и дала мне
порядочного тычка, так что я подскочил. Ничего не выйдет, подумал я, но она
вытянула палец и пошла вырисовывать точки и тире на правой щеке. Да,
ей-Богу, она отвечала азбукой Морзе. — Не щекочи, а то получишь.
Это была первая фраза, которую я от НЕЕ услышал, вернее, почувствовал.
Я сидел как статуя на краю кровати, а рука сигнализировала дальше. — Осел.
— Кто, я?
— Да. Ты. Сразу надо было так. — Так что же ты не дала знать? — Сто
раз, идиот. А тебе хоть бы что.
Действительно, теперь я вспомнил, что она уже много раз царапала меня
так и эдак, но мне в голову, то есть в мою часть головы, не пришло, что это
морзянка.
— Господи,-- царапал я руку,-- так ты можешь говорить? — Лучше, чем
ты.
— Так говори же, и ты спасешь меня, то есть нас. Трудно сказать, кто
из нас набирался сноровки, но молчаливый разговор пошел быстрее. — Что
случилось на Луне? — А ты что помнишь?
Эта неожиданная перемена ролей удивила меня. — Ты не знаешь?
— Знаю, что ты писал. А потом закопал в банке. Так? — Так. — Ты
писал правду? — Да, то, что запомнил.
— И они это сразу же выкопали. Наверно, тот первый. — Шапиро?
— Не запоминаю фамилий. Тот, что смотрел на Луну. — Ты понимаешь,
когда говорят голосом, вслух? — Плохо, разве что по-французски. Я предпочел
не расспрашивать об этом французском. — Только азбуку Морзе? — Лучше
всего. — Тогда говори. — Запишешь — и украдут. — Не запишу. Даю слово.
— Допустим. Ты знаешь ч т о-т о, и я знаю ч т о-т о. Сначала скажи ты.
— Так ты не читала? — Не умею читать.
— Ну хорошо... Последнее, что я помню... я пытался установить связь с
Вивичем после того, как выбрался из того взорванного бункера в японском
секторе, но ничего не вышло. Во всяком случае, я ничего не припоминаю. Знаю
только, что потом высадился сам. Иной раз мне кажется, будто я что-то хотел
забрать у теледубля, который куда-то проник... или что-то открыл, но не знаю
что и даже не знаю, какой это был теледубль. Молекулярный вряд ли. Я не
помню, куда он делся. — Тот, в порошке?
— Ну да. А ты, наверное, знаешь...-- осторожно подсказал я. — Сначала
свое расскажи до конца. Что тебе кажется в другой раз?
— Что никакого теледубля там не было, а может, и был, но я уже его не
искал, потому что... — Что?
Я заколебался. Признаться ему, что мое воспоминание будто кошмарный
сон, который не передать словами и после которого остается только ощущение
чего-то необычайного?
— Не знаю, что ты думаешь,-- почесала она меня, — но
знаю, ты что-то затеваешь. Я это чувствую. — Зачем мне что-то
затевать? — Затем. Интуиция — это я. Говори. Что тебе кажется "в
другой раз"? — Иногда у меня такое впечатление, будто я высадился по
вызову. Но не знаю, кто меня вызывал. — Что ты написал в протоколе? --
Об этом — ничего. — Но они все контролировали. Значит, у них есть записи.
Они
знают, получил ты вызов с Луны или нет. Они все прослушивали.
Агентство знает. — Не знаю, что знают в Агентстве. Я не видел никаких
записей, сделанных на базе, ни звуковых, ни телевизионных.
Ничего. Ты же знаешь. — Знаю. И знаю еще кое-что. — Что?
— Ты потерял порошкового. — Дисперсанта? Конечно, потерял, а то зачем
бы мне лезть
в скафандр и...
— Дурень. Ты потерял его иначе. — Как? Он распался? — Его забрали.
— Кто? — Не знаю. Луна. Что-то. Или кто-то. Он там превращался.
Сам. Это было видно с борта. — Я это видел?
— Да. Но не мог уже контролировать. Его. — Тогда кто им управлял? --
Не знаю. От корабля он был отключен, но продолжал
трансформироваться. По всем своим программам. — Не может быть. — Но
было. Больше я ничего не знаю. Снова Луна, внизу.
Я был там. То есть ты и я. Вместе. А потом Тихий упал. — Что ты
говоришь? — Упал. Наверное, это и была каллотомия.Тут у меня провал.
Потом снова корабль, и ' ты укладывал скафандр в контейнер,
и песок сыпался.
— Значит, я высадился, чтобы узнать, что случилось с молекулярным
дублем? — Не знаю. Может быть. Не знаю. Тут провал. Для того
и нужна была каллотомия. — Умышленная? — Да. Может быть. Наверное
так. Чтобы ты вернулся и не
вернулся. — Это мне уже говорили — Шапиро, и Грамер вроде бы тоже.
Но не так уверенно. — Потому что это игра. Что-то знают, чего-то им
недостает.
Видно, и у них есть провал.
— Подожди. Почему я упал? — Глупый. Из-за каллотомии. Сознание
потерял. Как не упасть?
— А этот песок? Эта пыль? Откуда она взялась? — Не знаю. Ничего не
знаю. Я надолго умолк. Уже совсем рассвело. Было уже около восьми утра. Но я
не замечал ничего, погруженный в лихорадочные мысли. Лунный проект рухнул?
Но среди его обломков не только продолжалось бессмысленное состязание и
подкопы — в этих развалинах одновременно возникло нечто такое, чего никто
на Земле не программировал и не ожидал? И это нечто сокрушило теледубль
Лакса? Или перехватило контроль над ним? Но я не помнил этого,-- очевидно,
не мог запомнить после каллотомии. И теперь вопрос стоял так: либо
перехваченный теледубль заманил меня на Луну с враждебными намерениями, либо
какими-то иными. С враждебными? Чтобы лишить меня памяти? Какая ему от этого
выгода? Вроде бы никакой. Может быть, он хотел что-то мне отдать. Если бы
ему надо было что-нибудь сообщить, моя посадка была бы излишней. Допустим,
что он передал мне эту пыль. Тогда что-то — или кто-то,-- не желая, чтобы
эта операция удалась, рассек мой мозг. Предположим, что так и было. Тогда
ТО, что управляло дисперсантом, спасло меня? Но только ли в этом было дело,
чтобы спасти Ийона Тихого? Вряд ли. Нужно было, чтобы информация попала на
Землю. А информацией этой как раз и была та мелкая, тяжелая пыль. Хотя, нет,
она не могла быть исключительно информацией. Она была материальна. Я должен
был привезти ее с собой. Так. Теперь собранная мною часть головоломки
позволяла догадываться о целом. Но только догадываться. И я как можно
быстрее пересказал эту гипотезу своей второй половине.
— Может быть,-- ответила она наконец.-- У них есть эта пыль. Но им
этого мало.
— И от того все эти нападения, спасения, уговоры, визиты, кошмары?
— Похоже, что так. Чтобы ты согласился на обследование. То есть выдал
меня.
— Но они ничего не узнают, если ты знаешь не больше, чем говоришь. --
Скорее всего, не узнают.
— Но если там возникло нечто настолько могущественное, что смогло
овладеть молекулярным теледублем, оно могло бы и напрямую связаться с
Землей? С Агентством, с базой, с кем угодно. И уж во всяком случае с теми,
кого Агентство послало после моего возвращения.
— Не знаю. Где высаживались те, новые? — Мне неизвестно. В любом
случае, похоже, что противоположные интересы существуют И ЗДЕСЬ, И ТАМ. Что
могло Т А М появиться? Из этого рака, из этого распада? Как это Грамер
назвал,-- кажется, ордогенеза? Рождение порядка?
Какого порядка? Электронная самоорганизация? Для чего? С какой целью?
— Если что и возникло, то без всякой цели. Как и жизнь на Земле.
Электронные системы перегрызлись между собой. Программы разрегулировались.
Одни без конца повторяли одно и то же, другие — распались совсем. Некоторые
вторглись на ничейную территорию. Устраивают там зеркальные ловушки.
Фата-морганы...
— Может быть, может быть...-- повторял я в странном возбуждении.-- Все
это возможно. Во всяком случае, такое. Если уж начался всеобщий распад и
побоище, и если из этого что-то могло вырасти, вроде фотобактерий или
каких-нибудь твердосхемных вирусов, то наверняка не везде, а только в
каком-то особом месте. Как редчайшее стечение обстоятельств... И потом стало
распространяться. Это я еще могу вообразить. Допустим. Но чтобы из этого
возник КТО-ТО — извините. Это уж сказки! Никакой дух из частиц не мог там
появиться на свет. Разум на Луне из этого электронного лома? Нет. Это чистая
фантазия.
— Но КТО тогда захватил контроль над молекулярным теледублем?
— Ты уверен, что так оно и было?
— Есть косвенные улики. Ты ведь не мог после выхода из японских
развалин наладить связь с базой?
— Да, но я не имею понятия, что произошло потом. Я пытался связаться
не только с базой, но и с троянскими спутниками через бортовой компьютер,
чтобы узнать, видит ли меня база при помощи микропов. Но на вызов никто не
ответил. Никто. Видимо, микропы вновь были поражены, расплавлены, и в
Агентстве не знают, что случилось с тем теледублем. Они знают только, что
сразу же после этого я высадился сам, а потом вернулся. Остальное уже
домыслы. Что скажешь?
— Это и есть улики. Есть один человек, который знает больше.
Изобретатель молекулярного. Как его зовут? — Лаке. Но он сотрудник
Агентства. — Он не хотел тебе давать своего теледубля. — Он ставил это в
зависимость от моего решения. — Это тоже улика. — Ты думаешь? — Да, у
него были опасения. — Опасения? Что Луна?..
— Нет технологий, которые нельзя раскусить. Он мог бояться этого. — И
так случилось?
— Наверное. Только иначе, чем он думал. — Откуда ты можешь знать?
— Всегда все бывает иначе, чем можно предвидеть. — Я уже понял,--
безмолвно продолжал я,-- это не мог быть "захват власти". Скорее
гибридизация! То, что возникло ТАМ, соединилось с тем, что было создано ТУТ,
в мастерской Лакса. Да, этого нельзя исключить. Одна дисперсная электроника
влезла в другую, тоже способную к дисперсии, к различным метаморфозам. Ведь
этот молекулярный теледубль имел частичную собственную память, встроенную
программу превращений, как кристаллы льда, которые сами могут соединяться в
миллионы неповторимых снежинок. Всякий раз, правда, возникает шестилучевая
симметрия, но всегда разная. Да! Я поддерживал с ним связь и даже в какой-то
степени все еще был ИМ. И в то же время я подавал ему импульсы, а
трансформировался он уже сам, на месте — на поверхности Луны, а потом в
подземелье. — Он обладал разумом?
— По правде говоря, не знаю. Не обязательно знать устройство
автомобиля, чтобы его водить. Я знал, как им управлять, и мог видеть то же,
что и он, но не знал тонкостей его конструкции. Но чтобы он вел себя не как
обычный теледубль, не как пустая скорлупа, а как робот — об этом мне ничего
не известно. — Но известно Лаксу.
— Наверное. Однако не хотелось бы обращаться к нему, во всяком случае
напрямую. — Напиши ему. — Ты спятил?
— Напиши так, чтобы только он понял.
— Они перехватят любое письмо. По телефону тоже не выйдет.
— Пусть перехватывают, а ты не подписывайся. — А почерк?
— Письмо напишу я. Ты продиктуешь мне по буквам. — Получатся
каракули.
— Ну и что? Знаешь, я проголодался. На завтрак хочу омлет и конфитюр.
Потом сочиним письмо. — Кто отошлет его? И как? — Сначала завтрак.
Письмо поначалу показалось невыполнимой задачей. Я не знал домашнего
адреса Лакса. Это, впрочем, было не самое главное. Писать надо было так,
чтобы он понял, что я хочу с ним встретиться, но чтобы этого не понял никто,
кроме него. А поскольку всю корреспонденцию проверяли лучшие специалисты,
предстояло перехитрить их всех. Поэтому никаких шифров. Кроме всего прочего,
я не мог довериться никому даже при отсылке письма. Хуже того. Лакс,
возможно, уже не работал в Агентстве; а если даже каким-то чудом письмо
дойдет до него и он захочет вступить со мной в контакт, целые орды агентов
будут следить за ним в оба. К тому же специальные спутники на стационарных
орбитах наверняка неустанно наблюдали за местом моего пребывания. Хоусу я
верил не больше, чем Грамеру. К Тарантоге тоже обращаться нельзя. На
профессора можно было положиться как на себя самого, но я не мог придумать,
как уведомить его о моем (или нашем) плане, не привлекая внимания к его
персоне — впрочем, и без того, наверное, в каждое окно его дома целился
сверхчувствительный лазерный микрофон, а когда он покупал в супермаркете
пшеничные хлопья и йогурт, то и другое просвечивали, прежде чем он переложит
покупки из тележки в автомобиль. Но теперь мне уже было все равно, и сразу
после завтрака я поехал в городок тем же автобусом, что и в первый раз.
Перед входом в универмаг на лотках пестрело множество открыток, и я с
небрежным видом просмотрел их, пока не нашел ту самую, спасительную. На
красном фоне — большая золотая клетка, а в ней сова, почти белая, с
огромными глазами, окруженными лучами из перьев. Я был не настолько безумен,
чтобы так сразу и взять эту открытку. Сначала я выбрал восемь совершенно
невинных, потом ту, с совой, потом с попугаем, добавил еще две, купил марок
и пешком вернулся в санаторий. Город словно вымер. Только кое-где в садиках
возились люди, а на станции обслуживания, возле которой разыгралась
известная сцена, автомобили, обдаваемые струями воды, медленно проезжали
между голубыми цилиндрами вращающихся щеток. Никто не шел за мной, не следил
и не пытался меня похитить. Солнце припекало, и после часовой прогулки я
вернулся в пропотевшей рубашке, сменил ее, приняв перед тем душ, и принялся
писать открытки знакомым: Тарантоге, обоим Сиббилкисам, Вивичу, двум кузенам
Тарантоги, не слишком коротко и не слишком пространно — само собой
разумеется, ни словом не упоминая об Агентстве, о Миссии, о Луне; только
приветы, невинные воспоминания, ну и обратный адрес, почему бы и нет? Чтобы
подчеркнуть шутливый характер этих открыток, на каждой из них я что-нибудь
дорисовал. Двум черно-белым пандам, предназначенным для близнецов,
пририсовал усы и галстуки, голову таксы, отправляемой Тарантоге, окружил
ореолом, сову снабдил очками, такими, какие носил Лакс; а на пруте, за
который она держалась когтями, нарисовал мышку. А как ведет себя мышка,
особенно если рядом сова? ТИХО. Лакс был не только сообразительным
человеком, но вдобавок носил имя несколько необычное, особенно во второй его
части — Гуглиборк. Не английское, не немецкое, но чем-то даже похожее на
славянское, а если так, то он должен был припомнить, от какого слова
происходит фамилия ТИХИЙ; кроме того, мы ведь и впрямь сидели с ним в одной
клетке. Поскольку я всем уже написал, что охотно с ними увиделся бы, то же
самое я мог спокойно написать и ему, только его я еще поблагодарил за
оказанную любезность, а в постскриптуме передал привет от некой П.Псилиум.
Plantago Psyllium — это сухая ПЫЛЬЦА растения, которое именно так
называется по-латыни, а если бы цензоры Агентства заглянули в толковый
словарь Вебстера или в энциклопедию, то узнали бы, что так же называется
слабительное средство. Вряд ли им что-нибудь было известно о пыли с Луны.
Может быть, и Лаке Гуглиборк ничего не знал о ней; тогда открытка оказалась
бы холостым выстрелом, но большего я себе позволить не мог. Шапиро я не
позвонил. Грамер не особенно пытался завязать со мной разговор, полдня я
провел у плавательного бассейна, а с тех пор как добился взаимопонимания с
моим вторым "я", оно вело себя совершенно спокойно. Только иногда перед сном
я обменивался с ним парой фраз. Позже мне пришло в голову, что, может быть,
лучше было послать Лаксу открытку с попугаем, а не с совой, но дело уже было
сделано, оставалось ждать. Прошел день, другой, третий — ничего не
происходило, два раза я качался в гамаке вместе с Грамером у фонтана в саду,
под балдахином, но он даже не пытался вернуться к нашему разговору. Мне
показалось, что он тоже чего-то ждал. Потел, сопел, охал, жаловался на
ревматизм и был явно не в духе. По вечерам я со скуки смотрел телевизор и
просматривал прессу. Лунное Агентство давало сообщения, похожие на
увещевания психотерапевта, что, дескать, анализ данных лунной разведки
продолжается и никаких нарушений, а тем более аварий, в секторах не
обнаружено. Публицистов эти бессодержательные, скупые сообщения приводили в
бешенство, и они требовали, чтобы директор и руководители отделов Агентства
предстали перед комиссией ООН, а также выступили на специальных
пресс-конференциях с разъяснениями по поводу вопросов, вызывающих особое
беспокойство общественного мнения, но в остальном — словно бы никто ничего
не знал.
По вечерам ко мне заходил Рассел, тот самый молодой этнолог, который
хотел написать о верованиях и обычаях миллионеров. Большую часть материалов
он почерпнул из разговоров с Грамером, но я не мог объяснить ему, что они не
стоят ломаного гроша, а Грамер только прикидывается крезом, в то время как
другие, настоящие миллиардеры, особенно из Техаса, были скучны как манная
каша. Обычными миллионерами они пренебрегали. Держали здесь, в санатории,
собственных секретарей, массажистов и телохранителей, жили в отдельных
коттеджах, охраняемых так, что Рассел вынужден был у меня на чердаке
устроить специальную обсерваторию с перископом, чтобы по крайней мере
заглядывать в их окна. Он уже отчаялся, потому что, даже изрядно
свихнувшись, они не способны были выкинуть ничего оригинального. От нечего
делать Рассел спускался ко мне по лесенке, чтобы поболтать и отвести душу.
Благоденствие, разбушевавшееся после отправки вооружений на Луну, в
сочетании с автоматизацией производства привело к весьма печальным
последствиям. По определению Рассела, настала эпоха пещерной электроники.
Неграмотность распространилась до такой степени, что даже чек уже мало кто
умел подписать — достаточно было оттиска пальца, а остальным занимались
компьютерные устройства. Американская Ассоциация Медиков окончательно
проиграла битву за спасение профессии врача, потому что компьютеры лучше
ставили диагноз, жалобы пациентов выслушивали с поистине бесконечным
терпением. Компьютеризированный секс также оказался перед серьезной угрозой.
Утонченные эротические аппараты сделало ненужными очень простое устройство,
так называемый "Оргиак". Выглядело оно как наушники из трех частей, с
маленькими электродами, надеваемыми на голову, и рукояткой, напоминающей
детский пистолет. Нажимая на спуск, можно было получать наивысшее
наслаждение — колебания нужной частоты раздражали соответствующий участок
мозга, и без всяких усилий, без седьмого пота, без расходов на содержание
теледублетки или теледубля, не говоря уже об обычном ухаживании или
супружеских обязанностях. "Оргиаки" наводнили рынок, а если кому-нибудь
хотелось получить аппарат, подогнанный индивидуально, то он шел на примерку
не к сексологу, а в центр 00 (Обсчета Оргазмов). И хотя "Джинандроикс" и
другие фирмы, которые производили уже не только синтефа-нок — synthetical
females, но также ангелов, ангелиц, наяд, русалок, микронимфоманок, лезли из
кожи и называли "Оргиастик Инк" не иначе как "Онанистик Инк", это не
очень-то им помогало сбывать свой товар. В большинстве развитых государств
было отменено обязательное школьное обучение. "Быть ребенком,-- гласила
доктрина дешколяризации,-- все равно что быть осужденным на ежедневное
заключение в камере психических пыток, называемых учением". Только
сумасшедшему нужно знать, сколько мужских рубашек можно сшить из
восемнадцати метров перкаля, если на одну рубашку идет 7/8 метра, или на
какой скорости столкнутся два поезда, один из которых ведет со скоростью 180
км/час пьяный восьмидесятилетний машинист, страдающий насморком, а другой
поезд навстречу ему ведет дальтоник со скоростью на 54/8 км/час меньше, если
учесть, что на 23 километра пути приходится 43,7 семафора доавтоматической
эпохи.
Ничуть не полезнее сведения о королях, войнах, завоеваниях, крестовых
походах и прочих исторических свинствах. Географии лучше всего учат
путешествия. Нужно только ориентироваться в ценах билетов и расписании
авиарейсов. Зачем изучать иностранные языки, когда можно вставить в ухо
мини-транслятор? Естественные науки только угнетают и расстраивают юные умы,
а пользу из них никто не может извлечь, раз никто не может стать врачом или
хотя бы дантистом (с тех пор, как в массовое производство были запущены
дентоматы, ежегодно кончали самоубийством около 30 000 эксдантистов в обеих
Америках и Евразии). Изучение химии необходимо не более, чем изучение
египетских иероглифов. Впрочем, если родители несмотря ни на что горят
желанием учить чему-то своих отпрысков, они могут воспользоваться домашним
терминалом. Но с тех пор как Верховный Суд вынес решение, что дети таких
отсталых родителей имеют право подать на папу с мамой апелляцию,
семейно-домашнее обучение, и терминальное в том числе, ушло в подполье, и
только законченные садисты усаживали своих бедных малышей перед
педаго-герами. Педагогеры, однако, все еще разрешалось производить и
продавать, во всяком случае в Соединенных Штатах, а для приманки фирмы
бесплатно прилагали к ним что-нибудь посим-патичнее из огнестрельного
оружия. Азбуку постепенно вытеснял язык рисунков, даже на табличках с
названиями улиц и дорожных знаков. Рассел не особенно убивался из-за всего
этого — мол, все равно уж ничего не поделать. На свете жили еще десяток с
лишним тысяч ученых, но средний возраст доцента составлял уже 61,7 года, а
пополнения н
...Закладка в соц.сетях
