Жанр: Электронное издание
MILORD
...был неизвестен,
даже на традиционном сборе выпускников, посвященном двадцатилетию
окончания школы, Аркадий не присутствовал, и никто о нем не вспомнил.
- Вот как бывает! Вот ведь как бывает! -удовлетворенно повторял Безич,
глядя на встречу однокашников, в то время как Зиночка, подхватив
чашку с недопитым кофе, молча удалилась в спальню. Безич, скривившись,
махнул рукою ей вслед: мол, оно и лучше!
- А вы, Евгений Викторович, и не догадывались, что известный всей
России поэт Аркадий Кравчук - ваш одноклассник! - укоризненно-ласково
проговорил Безич, направляя Аркадия за стол.
Демилле устыдился: он никогда не слышал о поэте с такой фамилией. Аркадий
же, на удивление, воспринял слова Безича как должное, лишь улыбнулся
- то ли скромно, то ли снисходительно: ну, будет, будет!
Стали пить кофе, причем Безич тут же принялся рассказывать историю
Демилле, напирая на произвол. Аркадий слушал сосредоточенно, уткнувшись
в чашку с кофе, потом вдруг достал из кармана брюк потертую записную
книжицу с вложенным в нее простым карандашом, привязанным к корешку веревочкой,
и черкнул в книжице пару строк, не переставая слушать. Демилле
ежился: его история в пересказе Арнольда Валентиновича приобретала явный
политический оттенок, чего ему не хотелось.
- И вот перед нами пример советского блудного сына, - эффектно закончил
Безич, указывая на Демилле золоченой ложечкой. - Вы теперь классический
"бомж", Евгений Викторович!
- "Бомж"? - вздрогнул Демилле. - Что это такое?
Хозяин снисходительно улыбнулся:
- Словцо обязано своим происхождением милицейским протоколам. Так называют
людей без определенного местожительства. Аббревиатура, вы понимаете...
- А-а... - догадался Демилле.
"Господи! Я еще, к тому же, и "бомж"!" - что-то похожее на панику
взметнулось в его душе, и он быстро отхлебнул кофе, стараясь справиться
с волнением.
- Тебе, значит, жить негде? - подал голос Аркадий. - Могу предложить
свою конуру.
- Превосходно, Аркадий! - обрадовался Безич. - Я, знаете, как-то...
затруднялся. Зиночка, знаете... К сожалению, она не одобряет нашего образа
мыслей...
Демилле почувствовал протест: его явно куда-то пристегивали, к какой-то
упряжке, а это всегда было ему не по нутру. Политика вызывала в
нем смутное недоумение - никогда он не мог понять людей, имеющих четкие
политические взгляды, как не мог понять и того, что на это можно тратить
драгоценную человеческую жизнь. Иными словами, Демилле был аполитичен -
наихудший вариант в мире, раздираемом противоречиями, ибо аполитичному
человеку достается с обеих сторон.
Выяснилось, что Кравчук живет в Комарове на старой даче, принадлежавшей
покойному ныне академику. Зимой Аркадий присматривает за нею в одиночестве,
на лето туда переезжает старуха, вдова академика. Жилье бесплатное,
минимальные средства на жизнь дает Аркадию работа сторожа в РСУ
дачного треста. Сутки дежурства - трое свободных.
- В Комарове... - протянул Демилле. - Это же очень далеко.
- Пятьдесят минут на электричке, - пожал плечами Аркадий. - В городе
концы и поболее.
"Почему бы и нет? - подумал тогда Евгений. - На службе сейчас затишье,
близятся летние отпуска. Можно бывать один-два раза в неделю, а
работу взять на дом. Решмин разрешит, я ему и так глаза мозолю..."
Арнольд Валентинович, видя, что Демилле колеблется, повернул разговор
на другое, чтобы дать мыслям новообращенного созреть.
Он положил свою маленькую ладонь на записную книжку, все еще лежавшую
на столе, тем мягким движением, каким кладут руку на колено возлюбленной,
и искательно проговорил:
- Там ведь новые стихи, Аркадий? Не томите нас в безвестности, почитайте!
Аркадий промычал что-то, еще более сутулясь, но отставил в сторону
кофе и принялся листать книжку. Страницы сплошь были покрыты мелкими карандашными
строчками, в нижних углах они позатерлись от частоты перелистывания
или прижатия большим пальцем при чтении. Наконец, Аркадий остановил
свой выбор на одной из страниц и начал читать глухим монотонным
голосом, глядя на дно кофейной чашечки, в блестевшую, как мазут, кофейную
гущу.
Демилле сосредоточился, стараясь не пропустить ничего из красот лучшего
поэта города. Прежде всего от стихов этих рождалось впечатление
тесноты и неустроенности, в них трудно было дышать, они напоминали кашель
чахоточного больного. Слова, из которых состояли стихи, были общеупотребительны,
но поставлены в такие сочетания, что казались давно изжитыми,
архаичными, как дедушкины галоши, забытые в прихожей. Веяло от них
началом нынешнего века или концом прошлого.
Аркадий замолчал, не поднимая головы.
- Гениально... - прошептал Арнольд Валентинович. - Если можно, еще...
Аркадий прочитал еще - так же размеренно и глухо. Своими стихами он
будто сам загонял себя в угол и погибал там чуть ли не с упоением.
Чтение продолжалось около получаса, изредка прерываемое краткими и,
как правило, восторженными комментариями Безича.
Прикрыв книжицу, Аркадий наконец-то оторвал взгляд от гущи, поднял
голову и покосился на Демилле. Евгений Викторович понял, что от него
ждут оценки, реакции.
- Да... Не ожидал... - протянул он, так что трудно было понять - чего
именно он не ожидал. Безич истолковал благоприятно.
- Вот видите! Вы и не знали, что учитесь с будущим классиком!
Дальше разговор неизвестно как свернул на Олимпиаду, от которой Безич
ожидал ужасных бедствий и опять-таки произвола, однако энтузиазм хозяина
постепенно стал гаснуть, а когда Зиночка демонстративно прошла в кухню и
обратно, то Арнольд Валентинович и, вовсе увял.
Аркадий сидел, хмурясь каким-то своим мыслям. Демилле сообразил, что
пора уходить.
- Ну, мы пойдем, Аркаша... Благодарим вас, Арнольд Валентинович.
- Не стоит благодарности, что вы! Телефон у вас есть, звоните мне, я
постараюсь получить нужную информацию, потом мы начнем действовать!
Последние слова сказаны были с решительностью и даже некоторой угрозой.
Когда прощались в прихожей, Аркадий, уже одетый в поношенную синтетическую
куртку, отвел Безича в сторонку и что-то тихо ему сказал. Арнольд
Валентинович засуетился, исчез в комнате и через несколько секунд вернулся
с чем-то, зажатым в кулаке. Он сунул кулак в карман куртки Аркадия
и тотчас вынул разжатым. "Деньги положил", - догадался Демилле.
Выйдя во двор, они договорились о дальнейшем. Аркадий с чемоданом однокашника
поехал домой в Комарово, а Демилле налегке поспешил на службу
отметиться и захватить нужные материалы для работы. Аркадий обещал
встретить его на платформе поселка Комарово в четыре часа дня.
...Когда Евгений Викторович, потрудившись первую половину рабочего
дня и испросив разрешения у руководителей мастерской работать дома, ехал
на электричке за город, имея под мышкой папку с материалами по очередной
привязке, за грязноватыми окнами вагона сиял и переливался красками яркий
майский денек. Ветер шевелил бледно-зеленые листочки на ветках деревьев,
земля просыхала, на огородах копошились люди, по распаханным полям
неуклюже бродили черные птицы. Евгений Викторович чувствовал, что
какая-то неукротимая сила, подобная электропоезду, влечет его все дальше
от собственного дома по широкой спирали, витки которой расходятся с
опасной свободой, будто он был малой планетой, внезапно потерявшей устойчивую
орбиту и теперь спешащей в неведомое. Он вспомнил Костю Неволяева
с его "черными дырами" и представил себя пропадающим в такой дыре,
где ни света, ни надежды. И в то же время весенняя погода и теплый ветерок,
врывающийся в открытые сверху окна электрички, против воли рождали
радостные ожидания - он вырвался из осточертевшего уже города, в котором,
как иголка в стогу, затерялась его семья...
Глава 24
НОЧНЫЕ БАБОЧКИ
Не без трепета приступаю я к этой главе, стараясь оживить в памяти
тусклый блеск ушедших белых ночей, вслушиваясь в шорох шагов на пустынных,
видимых насквозь улицах. Робкие тени прохожих быстро скользят вдоль
каменных стен и пропадают в мрачных парадных, точно проваливаются в преисподнюю
- только что был человек и нет его, прямая улица зияет, как
прореха в кармане, и окна домов подернуты синеватой мертвенной пленкой.
Кто из писавших о нашем городе прошел мимо гибельного очарования белой
ночи, мимо ее ирреального блеска? Имен называть не надо, они известны
всем. Что же нового сможем внести мы в эту картину, кроме желтых светофорных
огней, тревожно мигающих на перекрестках?
Окинем мысленным взором знакомый городской пейзаж, восстановим в душе
образ белой ночи. Не правда ли, он, по крайней мере, наполовину обязан
своим происхождением любимым стихам, повестям и романам? Едва промелькнули
май и июнь, как мы уже забыли о прошедших белых ночах, а вернее,
присоединили их мимолетный облик к бессмертному литературному образу.
Да разве одних белых ночей это касается? Весь наш город наполовину из
камня и железа, наполовину же из хрупких словесных сочетаний. "Спящие
громады пустынных улиц" - что это? Четыре слова, которые заменяют сотни
домов на Невском и Измайловском, на бывшей Гороховой и Моховой. Ленинград
насквозь литературен. Время переплавляет его грубую плоть в неосязаемый,
но не менее прекрасный поэтический эквивалент - плоть постепенно
умирает, и душа города в виде бессмертных творений возносится над ним,
образуя легкое сияние в небесах, наподобие полярного.
Ни один город в мире не имеет такого литературного ореола, как наш.
Если бы, по несчастью, город вдруг исчез с лица Земли, его можно было бы
восстановить по одним литературным произведениям. Конечно, дай Бог ему
долгих лет жизни и, кроме прочего, новых штрихов его духовному облику, и
все же такое исключительное положение бывшей нашей столицы чревато опасностями
для пишущего...
Слишком тяжел груз традиций, а литературный ореол в дождливую погоду
превращается в низкую свинцовую облачность, которую не прошибить пушкой.
Образ города держит литератора за глотку, навязывая ему классичность
стиля и обязательный набор реминисценций. Ореол в этом случае подобен
смогу, надышавшись которым пишущий уже не в силах уклониться от канонов
и будет вечно дудеть в дудку "петербургской" школы, увеличивая и без того
плотную литературную облачность.
Все это я говорю к тому, мистер Стерн, что далее речь моя пойдет о
поэте.
...Аркадий встретил Демилле на перроне. Он щурился на солнце, подставив
ему обросшее лицо, а рядом стояла рыжая гладкая собака с искательным
взглядом печальных глаз. Они были чем-то похожи - Аркадий и собака, в
бороде Аркадия на солнце пробивалась рыжина, да и куртка песочного цвета
была под масть собаке.
Аркадий повел его в глубь поселка, собака поплелась следом.
- Твоя? - спросил Демилле, оглядываясь на нее. - Нет, бездомная. Мы с
нею дружим.
Прошли мимо железных ворот РСУ дачного треста - Аркадий перекинулся
двумя словами с дежурной бабкой - и через пять минут были на месте. Голубая,
давно не крашенная дача с мезонином стояла посреди заросшего кустами
сирени участка, обихоженного на небольшом клочке возле дома. Оставшаяся
часть участка была занята сосновым редким лесом.
Было тепло, тихо, умиротворенно. Дачный сезон еще не начался. От канав,
выложенных по дну черными прошлогодними листьями, струился теплый
пар; на участках жгли подсохший на солнце мусор; сизоватый дымок нехотя
выползал на свет, разливался прозрачными озерцами в воздухе, запахом
своим напоминая Демилле что-то давнее, из детства, а может быть, из темной
дали времен до него... "Дым отечества" - как точно сказано! Демилле
против воли испытал растроганность.
И старуха, встретившая их на участке, тоже натолкнула на литературную
ассоциацию: Васса Железнова. Демилле пьесы Горького не читал, не довелось,
но помнил откуда-то образ властной женщины гренадерского роста с
лязгающей фамилией. Аркадий поздоровался со старухой довольно подобострастно
и тут же представил Евгения Викторовича, испросив разрешения для
него пожить на даче. Старуха, выпрямившись, стояла средь взрыхленных
грядок, руки у нее были в земле. Выслушав Аркадия и бросив пронизывающий
взгляд на Демилле, она кивнула: разрешаю! Бывшие одноклассники взошли на
высокое крыльцо и очутились в доме, где пахло еще зимним нежилым духом.
Впрочем, печка топилась; в мансарде, куда поднялись приятели, было
почти по-летнему тепло и солнечно.
Демилле оглядел свое новое пристанище, и оно понравилось ему больше,
чем прежние, - простором, беспорядком, рассеянной пылью, толпившейся в
снопах солнечного света, бившего из высоких круглых люнетов под скошенным
потолком. В мансарде было две комнаты, отделенных друг от друга беленой
стеной, где пряталась печная труба. Из обеих комнат вели двери на
балконы, выходившие один на фасадную сторону, а другой - на зады, в частокол
прямых сосновых стволов.
В комнатах все кричало о бедности, вольнодумстве, безалаберности.
Книги лежали стопками на полу, на старых диванах и матрасах валялось какое-то
тряпье, по стенам висели акварели, графика, вырезки из журналов.
Массивный стол был весь уставлен посудой, пустыми бутылочками, баночками
с краской... по всему видно, он никогда не убирался, лишь в нужный момент
расчищалось место для нужного дела.
Аркадий определил Демилле в комнату, выходившую балконом на участок.
Евгений Викторович разложил свои бумаги на полках, тянувшихся вдоль
стен, для чего ему тоже пришлось расчистить место от книг, коробочек,
бутылок, машинописных листков и сушек, валявшихся повсюду в больших количествах.
После этого Евгений взялся за сооружение стола, необходимого
ему для работы. Они спустились с Аркадием вниз и обследовали дом. Оказалось,
что здесь можно найти любую обиходную вещь, какую только можно себе
представить, - правда, либо старую, либо изломанную, а чаще то и другое
вместе. Им удалось откопать растрескавшуюся столешницу, а в другой
комнате найти плоский сундук, забитый почему-то серым свалявшимся ватином;
то и другое (естественно, с разрешения старухи) было перенесено наверх,
и Евгений получил прекрасный рабочий стол, на котором и расстелил
привезенный с собою чертеж.
Аркадий был сосредоточен и немногословен. Сразу после сооружения рабочей
плоскости для Евгения он отправился к себе, расчистил место на
своем столе и выставил туда плоскую пишущую машинку, на которой принялся
что-то стучать - медленно и упорно, пользуясь одним лишь пальцем.
Евгений Викторович не стал ему мешать, а спустился вниз в одной рубашке
и, засунув руки в карманы, отправился гулять по участку. За сараем
нашел он место для пилки и колки дров с топором, вогнанным в иссеченный
чурбан. Тут же валялся и колун, и свежераспиленные березовые чурки. Евгений
Викторович поставил одну на чурбан, взмахнул колуном и легко,
удивляясь своей ловкости и сноровистости, вонзил острие в чурку. Она со
звоном раскололась. Демилле обрадовался победе, хотя чурки, по правде
сказать, были невелики по толщине.
Стук топора разносился далеко окрест, ему еле слышно вторила пишущая
машинка Аркадия, звуки которой вылетали из мезонина. Прилетевший дятел
устроился на сосне и пустил длинную руладу барабанной дроби... Хорошо!
Вольно!
...Они с Аркадием не заснули до утра, рассказывая друг другу все
двадцать с лишним лет жизни, что промелькнули после выпускного школьного
вечера. И хотя в школе не были даже приятелями, почувствовали, что сдружились
за этот разговор. Им даже показалось обоим, что и тогда, в юности,
стремились один к другому, имели потребность высказаться, да как-то
не получилось... придумали, наверное. На балконе, выходящем в рассветный
сосновый участок, дымился сизой струйкой самовар - настоящий, медный, с
продавленным боком, - куда Аркадий пригоршнями засыпал запасенные с
прошлого лета сухие сосновые шишки. Сухари да соленые сушки - вот и вся
еда. Спиртного не пили, Аркадий не употреблял по состоянию здоровья - да
и не хотелось.
История Аркадия неотделима была от его страсти к стихотворчеству. Он
начал писать стихи в армии, куда попал после неудачного поступления в
мореходное училище. Рухнула детская мечта о море, вместо нее возникла
вдруг казарма, строй и старшина Пилипенко, который с первого дня стал
Аркадию злейший враг. Аркадий по натуре был вял, меланхоличен, а меланхолия
в армии недопустима. Что угодно, только не меланхолия! Потому товарищи
по казарме над ним посмеивались, а старшина издевался. Аркадий и
в солдатах оказался одиноким; от одиночества и бессилия начал писать
стихи, меланхолический строй которых уводил его от нарядов и дежурств,
строевой подготовки и ночных учебных тревог. Стихов этих он никому не
показывал и в стенгазету части не предлагал, как иные. Знал - опять будут
смеяться. Так и явился он из армии в Ленинград с вещмешком и тремя
общими тетрадками стихов.
Одноклассники к тому времени уже почти все были студентами со стажем
- не подступись! - учиться его не тянуло, и Аркадий от растерянности женился,
сам не помнит как. В армии он получил специальность электромеханика
и устроился в комбинат бытового обслуживания, в ателье по ремонту
электроприборов. Но внешнее - и работа в ателье, и женитьба, и даже появившаяся
через год дочка, и безденежье -все было ничто перед заветными
тетрадками, которые накапливались у него в ящике стола, пока он не решился,
испросив разрешения у машинистки комбината, перепечатать наиболее
удачные, по его мнению, строки, чтобы показать их кому-нибудь. (Жена Аркадия
ни до замужества, ни после о пристрастии его не догадывалась.)
Случилось так, что папка со стихами попала к Арнольду Валентиновичу
Безичу. Аркадий теперь уже и не знал - хорошо это или плохо. Произошло
это чисто случайно: Аркадий попал к Безичу, выполняя рабочий наряд. Арнольду
Валентиновичу вздумалось тогда оборудовать электрическими лампочками
приобретенные бронзовые настенные канделябры, для чего и был вызван
на дом электромеханик Кравчук. При любви Арнольда Валентиновича к беседам,
да при его обходительности, интеллигентности немудрено, что Аркадий
был очарован, сразу и безоговорочно признал над собою духовную власть.
Чтобы хоть как-то возвыситься в глазах Безича, признался в сочинительстве.
Разумеется, Безич потребовал папку. Папка была принесена, а за
нею и все тетрадки. И вот, пока электромеханик Кравчук возился с канделябрами,
привинчивая к ним патроны "миньон" и проводя скрытую проводку,
Арнольд Валентинович в другой комнате читал стихи, и Аркадий, конечно
же, кожей чувствовал каждое перелистывание страницы, повторяя про себя
строки, возникающие перед взором Арнольда Валентиновича. Он обливался
потом и обмирал от страха, когда Безич, подчеркнуто холодный и неприступный,
выходил из комнаты в кухню, возвращался обратно с чаем, даже не
удостоив поэта взглядом... Аркадий сверлил проклятую бронзу, прятал в
металлических лепестках "миньоны" и уже не мог перенести этой пытки, как
вдруг...
Безич вышел из комнаты на этот раз с тетрадками и папкой. Он церемонно
подошел к замершему, как застигнутый зверек, Аркадию и произнес:
- Друг мой, я склоняю перед вами голову. Вы - гений!
И действительно наклонил голову и стоял так несколько секунд, пока
Аркадий приходил в себя. Сначала он подумал было, что Арнольд Валентинович
шутит, издевается, как старшина Пилипенко, но Арнольд Валентинович
не шутил. Надо сказать, что вышел он с папкой не раньше, чем Аркадий закончил
работу - так совпало, - и теперь молодой поэт и новоявленный меценат
могли вдоволь насладиться беседой.
Арнольд Валентинович листал тетради, смакуя строчки, и не только не
скупился на похвалы, но и такие слова произносил, каких не мог сказать
себе сам Аркадий Кравчук в самые звездные часы сочинительства. Тут же
проводились блестящие параллели с поэтами, о существовании которых Аркадий
тогда не подозревал... Кузмин, Мандельштам, Волошин... и цитировалось
немало... Аркадий был сражен, покорен навсегда. Немудрено, что, начиная
с того дня, вот уже семнадцать лет, он носил стихи Арнольду Валентиновичу
и каждый раз получал свою порцию похвал и анализа, причем ни то
ни другое почти не повторялось, благодаря исключительному поэтическому
кругозору мецената и его обходительности. Поначалу Аркаша смутно надеялся,
что подобные оценки вкупе со связями Безича приведут к тому, что
стихи получат права гражданства, попадут на журнальные страницы... Ничего
подобного! Безич довольно скоро дал понять, что стихи Аркадия настолько
хороши, так сильно опережают время, что думать об их публикации
-наивно. Кравчук подавил в себе робкое сожаление -очень все-таки хотелось!
- но радость от похвал, которая постепенно переходила в уверенность
в собственном таланте, была сильнее жажды печататься. Ему в то
время, да и после - лет до тридцати пяти, - вполне достаточно было кулуарных
разговоров, переплетенных тетрадочек с машинописным текстом стихов,
которыми обзаводились друзья и знакомые Арнольда Валентиновича...
Грели авторское самолюбие и глухие упоминания о том, что "там" его знают,
а потом пришло и подтверждение в виде напечатанной в Париже подборки
в каком-то альманахе... Кравчук своими глазами альманаха не видел, как и
не знал - каким путем попали в Париж его странички, - но это происшествие
окончательно поставило его в своих собственных глазах вне официальной
печати. Безич по-прежнему хвалил, подкармливал, ссужал небольшими
суммами... Аркадий и не заметил, как развелся, ушел из комбината и с тех
пор, вот уже двенадцать лет, влачил ослепительно жалкое существование
непризнанного страною гения...
Одно его тревожило - он был не единственным. В других кружках, у других
Арнольдов Валентиновичей, существовали свои непризнанные гении, которые
не так высоко ставили Аркашу Кравчука, придерживались иных традиций.
Если Аркадий, расширив уже свой поэтический кругозор, остановился
на акмеистической традиции, то у других были - Хлебников, обериуты...
Благо, направлений в русской поэзии хватало, выбирай на любой вкус!
Чем дольше Демилле слушал Аркадия, тем больше овладевало им смутное
беспокойство за товарища. Лишь только отвлекались от литературы, вспоминали
школу, заваривали чаек или осторожно, чтобы не разбудить хозяйку,
спускались на участок набрать сухих шишек для самовара, как Аркадий становился
прежним - добрым и медлительным увальнем, каким помнился Демилле
по школьным годам. Но стоило беседе возвратиться к стихам, как Аркадий
преображался, что-то болезненное мелькало во взоре, поднималась со дна
души застойная обида на всех - на издательства и редакции, на признанных
и непризнанных коллег, на Безича и его компанию, наконец... даже на себя
почувствовал Евгений Викторович обиду - почему до сей поры неизвестны
были ему стихи первого петербургского поэта?
- Хотели в "Юности" печатать... Сейчас покажу, - Аркадий подошел к
полкам, суетливо нашел папку, откуда вынул несколько листков с гранками
журнала.
- Почитай, - предложил Евгений.
- Не хочу. У меня лучше есть, - сказал Аркадий, засовывая листки обратно
в папку.
- Ну, почитай другие...
- Потом...
Он вернулся к столу, глотнул чаю, задумался, потерял интерес к разговору.
Демилле не мешал ему, тоже думал о своем.
Когда укладывались спать, Демилле заметил, что Аркадий достал из кармана
пачечку лекарств и, отлив из самовара остывшей уже воды, проглотил
две таблетки и запил. В это мгновение он показался Евгению стариком -
руки у Кравчука слегка дрожали, движения были мелки...
С той долгой беседы началась у Евгения Викторовича странная полуночная
жизнь, в которую он погрузился вместе с Аркадием, открывая для себя
мир "ночных бабочек", как он полупоэтично-полуиронически окрестил его
для себя.
Обычно они поднимались за полдень, часов около двух и, умывшись, пили
чай со старухой. Это был ритуал: самовар, пять-шесть сортов варенья, розеточки
из хрусталя, позлащенные ложечки. Старуху звали Анна Сергеевна,
в свои семьдесят шесть лет она не утратила ни ума, ни любознательности,
ни живости. Разговор за чаем касался политики и культуры, причем и в
том, и в другом вопросе бывшим одноклассникам было трудно угнаться за
старухой, ибо та регулярно смотрела телевизор и читала газеты, а Кравчук
с Демилле получали политические и культурные новости лишь урывками, так
что чаепитие превращалось в своего рода ликбез, что несомненно было приятно
старухе. Она для виду ворчала, но сама так и таяла, когда Аркадий
или Демилле подбрасывали ей вопросы, зачастую подыгрывая. Острыми проблемами
были Афганистан и бойкот Олимпийских игр - и там, и там Анна Сергеевна
обнаруживала полную осведомленность и трезвость суждений. Аркадий
уверял, что старуха слушает по вечерам "Голос Америки" по транзистору,
дабы иметь двустороннюю информацию.
Во всяком случае беседы эти для приятелей были небесполезны. После
чая они обычно работали на участке - пилили и кололи дрова, запасали воду
на сутки, обрабатывали грядки, окучивали картошку, Аркадий бегал в
ближайший магазин за продуктами. Отработав таким образом собственное
проживание, они переодевались и шли на станцию, где плотно обедали в
"стекляшке", как они называли домовую кухню, а потом ехали в город,
имея, как правило, определенные планы на вечер и ночь.
Их ждали культурные мероприятия, не отмеченные ни в одной из афиш города:
читки стихов, прозы и статей, доклады, маленькие концерты, прослушивания
музыкальных записей, диспуты. Собирались, как правило, на квартирах,
но случались встречи и в других местах - в котельных, уже, как
правило, не работающих по причине окончания отопительного сезона, или в
вахтерских "дежурках" каких-то институтов, или в мастерских художников.
Демилле с интересом обнаруживал для себя изнанку культурной жизни, вернее
сказать, оборотную с
...Поділитися у соцмережах
