Жанр: Электронное издание
MILORD
...ла.
Автор узнал его - именно он когда-то поставил на его рукописи резолюцию
"для стенгазеты". Теперь автор не без удовлетворения смотрел на его
казнь. Редактор с достоинством протянул Любаше тоненькую папку и, повернувшись
к бессмертным, оглядел каждого.
- О вас мы печатали... И о вас... Серьезные исследования. Юбилейные
даты... - под эти слова он начал восхождение на крышку мусоропровода.
Любаша откинула в сторону ненужную папку, объявила название: "Невыдуманные
рассказы" - и швырнула их в огонь. Рассказы горели с копотью и
неприятным запахом, похожим на тот, что бывает, когда горит резина. Обвиняемый
встретил приговор с удивлением, пытаясь апеллировать к суду, но
милорд прервал его: Выдумывать надо, милейший!
И главный редактор рыбкой скользнул вниз, задев бровями край люка.
Следующей возникла странная измятая фигура прозаика, который излишне
долго задержался в холле - кажется, приставал к жрице. Но, отшитый Сашенькой,
все же оказался на эшафоте, где стоял нетвердо, норовя упасть.
Отличительной особенностью его рукописей были орфографические ошибки в
названиях повестей и запах коньяка, распространившийся в зале, когда они
горели. Он что-то бормотал, кому-то угрожал и довольно-таки накалил атмосферу;
когда же проваливался, успел выставить локти и застрял в люке,
так что Ирине пришлось огреть его каминными щипцами, одолженными у Любы,
после чего прозаик канул в небытие.
Милорд вновь потряс колокольчиком. Сочинитель взглянул в сторону лифта
и инстинктивно втянул голову в плечи. Там толпилось литературное начальство
с фирменными папочками в руках. Они улыбались жрице и расшаркивались,
будто их ждал прием в консульстве, затем проследовали к алтарю
все трое: впереди небольшой пузатый человек с красным лицом и маленькими
заплывшими глазками, за ним - молодой с аккуратной гривкой и при галстуке,
а следом - женщина с восковым лицом старой куклы.
- Саша, я просил по одному! - крикнул милорд жрице.
- Эти по одному не ходят, сэр Йорик! - отозвалась Сашенька.
Толстячок полез здороваться за руку со старейшиной, но слепец посмотрел
сквозь него невидящими глазами, и ладошка начальства повисла в воздухе.
В рукописи оказались стихи, которые сгорели, не успел он дойти до
эшафота. Однако на эшафоте толстячок вдруг принял из рук молодого бумагу,
развернул ее и начал читать приветствие святейшей литературной инквизиции,
в то время как помощники стояли у ног в почетном карауле. Но
едва он прочитал первые слова: "Уважаемые юбиляры!" -как последние единодушно
произнесли приговор и толстячок с листочком в руках исчез в люке.
Помощники недоуменно переглянулись и, точно по команде, последовали
за ним самостоятельно. Молодой человек с гривкой, сложив ладони на груди,
прыгнул в отверстие головою вниз, а восковая кукла ловко перелезла
через край люка и рухнула туда с дребезжанием и повизгиваниями, напоминавшими
крики юной купальщицы, входящей в холодное море.
Следующим перед бессмертными предстал литературовед, просидевший всю
жизнь в благословенной тени пушкинской славы. Любаша прочла название рукописи,
посвященной исследованию некоторых фигур на полях пушкинских
черновиков. Исследователь считал их искаженными портретами приближенных
к государю людей. Рукопись была передана бессмертным и просмотрена самим
автором черновиков. После короткого совещания мистер Стерн объявил:
- Александр Сергеевич говорит, что это кляксы!
Рукопись полетела в огонь, а литературовед - в люк.
Автор взглянул в сторону лифта и вздрогнул. В прихожей стоял его первый
литературный наставник, к которому сочинитель носил свои юношеские
стихотворные опыты, с благоговейным вниманием выслушивая его советы и
наставления. Они давно уже не встречались, но автор сохранил в душе благодарность.
Потому его сердце сжалось, предчувствуя зловещую процедуру.
Его учитель сильно постарел; сгорбленный и немощный, он мелкими осторожными
шажками передвигался по наклонной дорожке навстречу гибельному
огню. В руках его была папка - автор видел ее не раз, - куда он складывал
лучшие свои стихи. Ни одно из них не было опубликовано. Очень часто
в те далекие времена, говоря с учениками, он напоминал, что публикация
не является целью сочинителя и, если творения того достойны, они непременно
когда-нибудь увидят свет. Кажется, только теперь автор понял, за
какое жестокое дело взялся, - когда увидел своего старика, ступенька за
ступенькой одолевающего лесенку на эшафот.
Он отвернулся, чтобы не видеть казни. Как вдруг услышал возглас Любаши:
"Не горит!".
Сочинитель взглянул на алтарь. В серебряной чаше с огнем, среди пепла
сожженных рукописей, светился раскаленный прямоугольник бумаги с черными
строчками на нем, написанными наклонным почерком учителя. Любаша ловко
схватила щипцами листок и вынула его из чаши. Он потемнел, остывая, и
строчки обозначились на нем золотыми буквами.
Любаша передала листок бессмертным. Каждый из них знакомился с текстом
стихотворения и произносил приговор, определяя - сколько лет проживут
эти стихи после смерти поэта. Наконец старейшина, утверждая приговор,
проговорил: "Пятьдесят лет!". Ему с высоты двух тысячелетий этот
срок, вероятно, казался мизерным.
Автор взглянул на поэта. Он плакал от счастья и сочинитель понял эти
слезы. Великое счастье сохранить себя после смерти! Хоть на миг, хоть на
месяц, хоть на несколько лет - но продлиться в мире, разговаривая с живыми
и напутствуя их в скорбном движении к смерти. Даже короткая жизнь
души зарабатывается потом и кровью, бессмертие же даруется тому, кто
трудился, любил и не предавал себя...
Старый поэт сошел с эшафота, и обе жрицы алтаря - Ирина и Люба - под
руки отвели его на дубовую скамью, где он остался сидеть, бережно сжимая
листок и перечитывая строчки, подарившие ему жизнь после смерти.
И снова один за одним спускались к жертвенной чаше соискатели бессмертия
- молодые и старые, с толстыми романами и тоненькими рассказами,
со стихами и очерками, драмами и комедиями. Густой черный дым валил к
потолку, Любаша вся перепачкалась в саже; она приплясывала у жертвенного
огня, орудуя щипцами - чистая ведьма! - и подкидывала в огонь новые и
новые творения сочинителей. Пахло горелой бумагой, литераторы проваливались
в Лету со скоростыо курьерского поезда, так что Ирина натерла мозоль
на ладони от беспрерывного нажимания на рукоять люка. Из лифта валом
валил народ: иной раз прибывало человек по тридцать из какой-нибудь
республики. Они устраивали на алтаре гомон, как на восточном базаре, жалуясь
на плохое качество переводов, и один за другим исчезали в люке,
отрываясь от своих тюбетеек.
Всех поразил прибывший из Москвы прозаик и секретарь, который плюхнулся
в бархатное кресло для бессмертных и стал наблюдать, как горит его
роман. Мистеру Стерну стоило большого труда убедить его взойти на эшафот,
и он провалился в мусоропровод с удивленным лицом, потрясенный вопиющей
несправедливостью.
Другой пытался уклониться от казни. С криком: "Я еще напишу!" - он
побежал обратно к лифту уже после произнесения приговора, но сильно
просчитался. Сашенька нажала кнопку, дверцы распахнулись, литератор вбежал
туда, спеша к новому творению, но... лифта за дверцами не оказалось,
и он рухнул в шахту с тем же воплем, что остальные -в мусоропровод. Редко-редко
какая-нибудь рукопись отказывалась гореть, раскаляясь добела на
жертвенном огне. Тогда Любаша выуживала ее щипцами, а счастливый обладатель
текста покидал эшафот и устраивался на дубовой скамье. Иной раз
огонь щадил всего лишь одну страничку, стихотворную строку или отдельную
метафору. Но и это давало автору право присоединиться к помилованным.
Большинство получало от бессмертных льготу в пятнадцать - двадцать лет,
некоторые дотягивали до пятидесяти; пожилой и любимый автором поэт, пришедший
с гитарой, был пожалован целым столетием. Бессмертные вели себя
терпеливо. Скрытое презрение к продажному писаке сменялось столь же
скрытым состраданием к честному, но бесталанному сочинителю. Однако на
приговор это не влияло. Тот и другой приговаривались к забвению.
Автор сидел ни жив ни мертв. Мысль о том, что он тоже должен был
участвовать в этом шествии и нести к огню завершенные рукописи, не давала
ему покоя. Получалось, что ему дали отсрочку до завершения романа,
как он понял со слов милорда. Сочинитель представил, как падают в огонь
все четыре части его сочинения, и старался угадать - имеет ли шанс хоть
глава, хоть страница уцелеть в этом страшном пламени. Здесь уж не спасут
связи с секретарем инквизиции, не спасет даже то, что автор сам выдумал
эту процедуру. Все равно сгоришь, как миленький, в этом выдуманном тобою
огне!
Он давно потерял счет времени. Жар от сгоревших рукописей мешался с
жаром тела. Слезились глаза от дыма, вопли несчастных слились у него в
ушах в один предупреждающий предсмертный крик. "Не пиши-и-и!" - будто
кричали они, улетая в безвестность, между тем как роман тек, тянулся,
влачился, приближаясь к концу, за которым ждало его огненное испытание.
В глазах померкло; автор упал с табуретки, потеряв сознание...
ИСЦЕЛЕНИЕ
...Временами я всплывал из жаркого душного мрака с багровыми сполохами,
озарявшими пространство под вйками - или под векбми?.. Пить хочу...
пить... - и видел склонившиеся надо мною лица с выражением беспомощного
участия. Ах, это бред, галлюцинации, как же я раньше не понял? Принесите
губку, скорее!.. - и вот уже холодные струйки стекают по лбу, смешиваясь
с потом. Ну да, я болен, простудился, застудил душу, теперь температура.
Отыскивал начало в багровом бреду, точно шарил багром в колодце. Вода
мягкая, податливая, если не быстро. Быстро не надо, потихоньку, потихоньку...
Почему здесь Ирина? Зачем она мучает меня, является к месту и
не к месту? Сейчас мне не до того, сейчас у меня температура. Сорок градусов
в тени... Мне сорок лет и у меня сорок градусов. Это все водка виновата,
мне не нужно было пить после убийства царя. Зачем я его убил? Я
просто хотел избежать простуды, кроссовки совсем развалились, даром что
"Адидас"... Ледяные ступни.
Помню Александру; безрассудно с ее стороны являться после покушения
на конспиративную квартиру. Что скажет Николай Иванович? Впрочем, все
равно. Они приговорили меня к смерти, и вот я умираю. Самоубийство посредством
ангины. Мамочка, почему я никому не нужен, даже тебе?
Александра пришла ночью после суда - последнее желание приговоренного
к смерти. Меня трясло - от страха, любви, болезни. Это все одно и то ж
е... Ирина, ты помнишь, как однажды в молодости я был в жару, а ты пришла
с мороза? Ты показалась мне ледышкой; я гасил свой жар, утыкаясь воспаленным
лбом в твою холодную грудь, и заразил тебя любовью. Через полчаса
мы оба пылали, нашим теплом можно было отапливать небольшую квартиру
в течение месяца. Но мы расходовали тепло слишком неэкономно, щели
так и не заклеили - и вот результат... Я обнимал Александру, а видел тебя.
Бедные женщины не знают, как часто, лаская их, любовники видят иные
образы. Наверное, и у женщин так же, и тогда получается, что любят друг
друга совершенно незнакомые люди, вернее - воспоминания. В этих квартирах
каждую ночь укладываются спать друг с другом чужие воспоминания.
За жизнь без любви следует казнить.
Но какое моральное право имеют они казнить меня? Можно ли судить за
бесталанность духа?..
Кровь закипела и кипит до сих пор; я слышу, как в ней взрываются белые
пузырьки и бегут по венам, покалывая, точно шипучка. Я опьянен кипящей
кровью. Мне надоела моя кровь с чуждыми добавками - инъекциями чужого
духа. Они мешают мне жить.
Багровое зарево тяжелит веки, я не могу открыть глаза. Предки смешали
кровь, и она закипела - бурлит пузырьками. Кровь кипит при сорока градусах
Цельсия... Нет, это просто ангина. Мне осталось удалить гланды, все
остальное мне уже удалили.
Утром пришел Николай Иванович. "Вы заболели?" Будто не знает, что я
болен давно. Будто для того, чтобы в этом убедиться, нужен был ртутный
столбик. Я еще понимал, что к чему, беспамятство пришло позже. Он увидел
достроенный дом. "Никогда бы не подумал, что вы закончите его таким образом".
Я сам бы не подумал. Крыло террасы нелепо торчит в сторону. Когда
я приклеил последнюю спичку, дворец мой завалился набок. Пришлось
ставить подпорки. Дом на костылях, как вам это нравится? Но он не заметил
подпорок, а может, решил, что так было задумано.
И в этот дом на костылях мы поселим ваших питомцев, Николай Иванович?
Ах, как больно...
Я определенно что-то хотел выразить. Не получилось. Теперь меня казнят
-и за дело.
Я хотел выразить любовь воспоминаний.
Мы разучились жить, но вспоминать еще умеем. Я никого не люблю -приходится
еще раз признаться в этом, - но мои воспоминания умеют это делать.
Любить - глагол прошедшего времени.
"Вы скоро выздоровеете, и все пойдет на поправку". Что - "все", Николай
Иванович?
Ртуть - тяжелый металл. Чтобы поднять ее на такую высоту, надо постараться.
Наверное, они испугались, когда я потерял сознание. Они думали,
что "все пойдет на поправку". Но я и здесь оказался ужасным индивидуалистом.
Я не желал поправляться. Вероятно, хотел избежать публичной казни,
сделать вид, что все разрешилось естественным путем.
Когда я на короткий срок очнулся, то увидел у раскладушки новые лица.
Это были мои соседи, супруги Завадовские. Ртутный столбик все еще пронзал
градусник снизу доверху, как паста в шариковом стержне. Супруги плавали,
точно в тумане, вокруг моей постели - сладкие, как малиновое варенье,
которым они меня потчевали. Они тоже хвалили мой дом. Что за
странность? - все его хвалят, но никто не хочет в нем жить... Потом Завадовские
растворились в багровом сиропе, а вместо них возникли старички
Ментихины, соседи по улетевшему дому. Старик держал меня за запястье,
считая пульс, а старуха читала вслух "Моральный кодекс строителя коммунизма"
- все заповеди подряд. "Человек человеку - друг, товарищ и бра
т..."
Где же вы были, друзья, товарищи и братья, когда я пропадал в ночных
котельных и кладовках с мышами? Врете вы, уважаемые друзья, товарищи и
братья! Никому нет до меня дела, а мне нет дела до вас. Все, что было
святого, вы перевели в пустопорожние слова, произносимые загробным голосом
у постели умирающего.
Впрочем, какой смысл спорить с галлюцинациями?
Потом явился Аркаша Кравчук. Он остановился в дверях, теребя свою
жидкую бороденку. "Я иду к тебе, Аркадий. Ты меня ждешь?" - вымолвил я,
но он мягко покачал головою: "Нет, Женя, ты идешь на поправку. Знаешь,
какие я там стихи написал? Гораздо правильнее, чем здесь". Он подошел к
столику, дотронулся до башенки на спичечном доме. "А я не знал, что ты
тоже сочиняешь. Это почти правильно, вот только терраса..." - "Но надо
же им где-нибудь гулять?" - "Там нагуляются", - сказал он, криво улыбнувшись,
и вдруг превратился в лысого старика, одетого в выцветшую гимнастерку
со Звездою Героя. "А мы с вами чем-то схожи, - с неприязнью
проговорил он, осматривая мой дом. -Когда поедете в Швейцарию, не забудьте
прихватить это сооружение. Ему там самое место".
Я понял, что это предсмертные мои видения. Озноб подбирался к сердцу,
язык с усилием ворочался во рту. Почему они не вызывают врача? Ведь я
умираю.
Но вот явился врач с окладистой черной бородою, высоким и сильным голосом.
Ему ассистировал мрачного вида субъект с глазами, сидящими у переносицы.
Я стонал, раздирая горло, пока они, склонившись с двух сторон
над кроватью, спорили о методах лечения. "Я думаю, нервный шок, Всеволод
Владимирович, вы согласны? Ваша компетенция позволяет вам отличить
больного от мертвого?" - "Вы нашу конституцию не трогайте, Рувим Лазаревич!
Взялись лечить - лечите!" Как вдруг они соприкоснулись лбами надо
мною, и комнату озарила яркая вспышка. Точно вольтова дуга проскочила
меж ними и сожгла обоих в огне взаимной ненависти. Только серый пепел
повис в воздухе, оседая на куполах и башенках моего дома.
Теперь в комнате моей возникла Серафима Яковлевна с подносом ватрушек,
Михаил Лукич нес за нею кипящий самовар. "Что же мы - не люди? -
говорила она, обкладывая ватрушками мое творение, отчего оно стало похоже
на торт. - Жить по-людски надо, вот и весь сказ. Воображаешь о себе
много, заяц. Мы - черная кость, однако кое-что в жизни понимаем, и не
тебе нас учить. Попей-ка лучше чайку с ватрушечками, зла я на тебя не
таю, живи как знаешь... Но нас не трогай. Мы свое горбом заработали..."
И лился крутой кипяток из краника, а Михаил Лукич важно кивал речам супруги,
похожий на дьячка сельской церкви - вот-вот запоет "аллилуйю".
Я понял, что они пришли прощаться со мною - знакомые и незнакомые,
бывшие соседи, родственники, персонажи - моя семья, в которой я был уродом,
потому что не желал понимать их законов, но не мог объяснить им
свои. Я никогда не выздоровлю, Николай Иванович, Благодарю вас, Петр
Лаврович...
Чья-то рука поднесла к моему лицу градусник, и я увилел страшную картину
движущегося столба ртути, который, как лифт нашего дома, неудержимо
поднимался вверх, пока не уперся в запаянный конец трубки. Он прорвал
его и выплеснулся фонтаном блестящего металла наружу. Много раз вот так
я мысленно пробивал крышу кооперативного дома, чтобы взлететь в небо, и
каждый раз упирался во что-то.
Надо выйти за предел. Хотя бы однажды позволить себе выйти за предел.
Пружинки раскладушки пели подо мною на все лады - заупокойный клавесин
по блудному сыну, погибающему в чужой квартире чужого дома.
Меня накрыло черное забытье, в котором вспыхивали разноцветные пятна,
точно огни цветомузыки в баре "Ассоль". Жирная крыса в лакейской ливрее
со стаканчиком коктейля, зажатым в цепких лапках, сидела за стойкой, топорща
жесткие усы. Я кинул в нее ботинком, как папа Карло, но промахнулся.
Темнота рассеялась. Возникли очертания окна с кирпичной кладкой за
ним -причуда больного архитектора. Вокруг раскладушки сидели мои интернациональные
племянники, складывая из кубиков слова "Миру - мир!". Сама
Любаша с грудным Ваней пристроилась на раскладушке у меня в ногах. "Он
проснулся, - сказала она детям. - Поздоровайтесь с дядей". Дети стали
говорить на разных языках. Я силился понять, но не мог. "Мы пришли за
тобой, хватит тебе тут, - продолжала сестра. - Майор согласен. Тебе дадут
новый паспорт с новой фамилией, можешь сам ее выбрать в телефонной
книге, нельзя же так мучаться! Сашенька согласна. Конечно, она еще молода,
но любит тебя..."
Что она говорит? Какая Сашенька? Бред, бред... Мать появилась сзади
со спичечным домом в руках. "Хорошо, что папочка этого не видит! Я его
протерла, там столько было пыли - просто ужас! Как у тебя сейчас с
деньгами? Вы слишком транжирите, надо уметь экономить на спичках... Ты
матери никогда не слушаешься. К нам приходил участковый, предлагал хорошие
фамилии. Сидоров, Спиридонов... Есть выбор".
Это хорошо, мама, что есть выбор. Я благодарен тебе, но ведь нужно
нести свой крест. Я не умею экономить на спичках - смотри, какой дворец
отгрохал! Жаль, что он заваливается набок, но ничего, есть еще время
поправить. Или поправиться?
Градусник торчал под мышкой, из него не иссякая хлестала струйка ртути.
Так это же кровь моя, ставшая жидким металлом! Как я не догадался?! У
тех, кто любить не умеет, в жилах течет тяжелая ртуть вместо крови.
Уйдите все! Я уже давно чужой вам, я ушел далеко, не пытайтесь меня
вернуть. Я потерял дом, семью и паспорт. О последнем не жалею.
Все уже навестили меня, но где же мой сын? Где жена? Неужели состояние
мое менее опасно, чем той ночью, когда она явилась мне в окне со
свечою в руках?
Чья-то ладонь поднесла мне ко рту крохотную таблетку, и я послушно
слизнул ее языком. Она резанула мои воспаленные гланды. Через минуту я
начал проваливаться в липкий вязкий сон, я барахтался в нем, пытаясь
выплыть, и уже на грани забытья увидел над собою лицо Ирины. "Теперь хорошо...
- прошептал я. - Теперь простимся. Ты пришла слишком поздно. Минутой
бы раньше". - "Он бредит", - сказала она кому-то. "Нет, я ухожу. Я
расплатился сполна за тот столик с шампанским и пирожными. За то, что
считал предназначенность любовью, а это не любовь. Это выше любви. Я освобождаю
тебя от любви, от предназначенности может освободить только
Бог". - "Это не опасно?" - спросила она. "Опасно, милая. Как видишь, это
опасно. Прошу только, никогда не приходи, даже в виде галлюцинаций. Я
построил дом, но он упал набок. Ошибка в расчетах..."
"Я, пожалуй, пойду", - сказала она, обращаясь к кому-то за моей головой.
"Постой, - сказал мой голос, потому что сам я уже провалился в черную
трубу. - Ты ведь ничего не сказала о моем доме. Как он тебе?"
Она печально взглянула на меня.
"Красивая игрушка, что я еще могу сказать? Но я не стала бы в нем
жить. Он слишком изящен и... ненадежен. Я предпочитаю более крепкие стены.
Прости!"
"Ты свободна!.." - крикнул я из глубины забытья. Все пожухло, осталась
лишь одна яркая точка, как на экране выключенного телевизора. Она
единственная соединяла меня с жизнью. "Нас трое, ты забыл?" сказал извне
мой голос. Звезда моя едва мерцала. Я впился в нее глазами, боясь, что
она погаснет...
Не знаю, сколько времени я так провел - день, неделю, месяц? Как
вдруг слабеющая звезда налилась яростью, задрожала - и взорвалась! Это
был Большой взрыв - начало жизни Вселенной. Мгновенно пространство вокруг
меня наполнилось светом, разлетающимся в разные стороны. Я не мог
пошевелить ни рукой, ни ногой, но знал, что жив и теперь буду жить новым.
Я открыл глаза. Первое, что я увидел, был щегол, прыгающий на столике
вокруг спичечного дома и что-то поклевывающий - не остатки ли тещиной
ватрушки? Сам спичечный дом показался мне маленьким жалким сооружением
(почему-то он был покрыт пеплом). Тут же стояли скляночки с лекарствами
на месте железного противня, противень же с серными головками оказался
на полу у стены.
В комнате ничего не изменилось: тот же полумрак, пустота. У окна на
фоне кирпичной кладки спиною ко мне стояли две фигуры. В одной я узнал
Николая Ивановича. Он покачивался с пятки на носок, заложив руки в карманы
пиджака. Рядом с ним стоял невысокий худощавый человек с короткой
стрижкой, отливаюшей сединой.
- В плане следующей пятилетки, - услышал я его глуховатый голос.
Потерпим, - кивнул Николай Иванович.
Я попытался пошевелиться, обнаруживая, что тело слушается меня, хотя
и с неохотой. Услышав шум, стоящие у окна резко обернулись ко мне.
- Как вы себя чувствуете? - спросил Николай Иванович.
- Никак, - слабо улыбнулся я.
Они подошли к раскладушке, вглядываясь в мое лицо.
- Это Игорь Сергеевич, председатель нашего Правления, - указал на невысокого
человека Николай Иванович.
- Раз шутите - значит, дело на поправку пошло, - с улыбкой заметил
Игорь Сергеевич.
Николай Иванович приложил свою огромную ладонь к моему лбу.
- Температуры вроде нет... Градусник-то разбился, - объяснил он мне.
- Чего вы хотите? Чаю? Поесть? - спросил председатель.
- Чаю.
- Сейчас я организую, - он поспешил на кухню.
- Ну, слава Богу, оклемались! - с преувеличенной бодростью начал Николай
Иванович, присаживаясь возле раскладушки на стул. - Мы прямо перепугались.
Дело-то пустяковое - ангина, а как вас скрутило! Тут все дежурили
по очереди. Все-таки я вам скажу, люди у нас хорошие. Если надо
спасать человека - тут уж не смотрят...
- Какое сегодня число? - спросил я.
- Да конец уж декабря! Рождество по старому стилю. К Новому году будете
как огурчик!..
Я лежал с закрытыми глазами, а надо мною гремел бодрый голос Николая
Ивановича. И вновь я слышал слова об историческом прогрессе и ответственности
каждого члена обшества, но они почему-то проходили мимо. Я
уже не любил своего прошлого, а без этого не мог полюбить и его прекрасное
будущее.
Игорь Сергеевич принес на подносе три чашки, выставил на столик. Щегол
бесстрашно крутился тут же, вертя головкой. Мы принялись пить чай
молча и серьезно, будто участвуя в некоем ритуале.
- Вам не трудно будет, если мы прямо сейчас обсудим ваши дела? -спросил
председатель.
- Пожалуйста, я готов.
- Мы решили принять вас в кооператив. Пока условно.
- Спасибо, - слабо кивнул я, удивляясь, насколько мне это безразлично.
- Вот и хорошо... - оживился он, облегченно вздохнув. - Я думаю, вы
понимаете двусмысленность вашего положения. Надо получать паспорт, устраиваться
на работу, становиться, наконец, нормальным членом общества...
- Но меня разыскивает милиция, - сказал я.
- Забудьте об этом. Вас уже разыскали.
- Вас ни в чем не обвиняют, кроме нарушения паспортного режима. Придется
уплатить штраф, - пояснил Николай Иванович.
- Для этого меня и разыскивали? - попытался пошутить я.
Но мои духовные пастыри не желали шутить. Лица их остались серьезны,
и даже печаль какая-то обозначилась на них. Кажется, я вел себя не совсем
так, как им хотелось.
- Можете устроиться на работу по специальности, хотя это и сопряжен
о... Вас ведь уволили по статье, - сказал председатель.
- Вот именно, за прогул, - объяснил Николай Иванович.
- ...А можете пойти на ставку в наш подростковый клуб. Будете учить
моделированию, - Игорь Сергеевич кивнул на спичечный дом.
И тут я всхлипнул, как ребенок. Мне не дали умереть, зачем? Я все
равно не смогу стать таким, как они хотят, я много раз пытался. Неужели
они не видят, что я любил их всех без исключения? Я клеил свои спички,
надеясь построить для них дом, где можно было бы жить по-человечески.
Что из того, что у меня не было иного материала. Идея, идея важна, Николай
Иванович! Разве в паспорте дело, Игорь Сергеевич? Там стоит французская
фамилия и
...Поділитися у соцмережах
