Жанр: Электронное издание
MILORD
...ской. Мать проводила гостью и вернулась
к сыну.
- Егорушка, собирайся. Поедем к бабушке, - сказала она.
- К бабушке? - Егорка удивился, потому что у бабушки не гостили очень
давно, с зимы.
- У тети Любы сын родился! Твой двоюродный брат! - объявила мать.
Егорка обрадовался перемене, произошедшей с нею: мать вдруг стала деятельна,
распахнула платяной шкаф и вытащила оттуда свое нарядное синее
платье, в котором Егорка не видел ее с отцовского дня рождения.
Бросив широким жестом платье на спинку стула, мать вдруг ни с того ни
с сего чмокнула Егорку в затылок и удалилась в ванную, а Егорка мигом
пробрался в комнату родителей. Любопытство его одолевало.
На диване лежал распахнутый "дипломат". В нем Егорка увидел две мужские
сорочки, складной зонтик, темные очки, электробритву. Все было незнакомым.
В хрустящем целлофановом пакете он обнаружил кружевные распашонки
и поздравительную открытку, на которой было крупно написано: "Любаше
и Ванечке! Поздравляю вас со встречей! Брат и дядюшка". Егорка догадался,
что это писал отец. Где же он сам? Почему так таинственно попадают
в дом его вещи? Мальчика охватила непонятная тревога.
Мать вышла из ванной с красивым подкрашенным лицом, так что у Егорки
дух перехватило. Он смотрел на нее восторженно. Мать рассмеялась, снова
поцеловала его и погнала одеваться. Через несколько минут сын и мать с
пакетом вышли из дома.
Первым делом они зашли во второй подъезд, где помещалось Правление.
Дверь была приоткрыта. Они вошли в коридор, где висела газета "Воздухоплаватель".
За дверью с надписью "Штаб" слышались голоса. Из кухни выглянула
женщина в переднике, приветливо кивнула.
- Подождите немного. Игорь Сергеевич сейчас освободится.
Мать принялась читать газету на стене. Егорка втянул носом воздух: из
кухни аппетитно пахло пирогами.
Наконец открылась дверь штаба, и оттуда вышел небольшого роста человек
с длинным повисшим носом. Он был чем-то недоволен. Вслед за ним выглянул
майор милиции в голубоватой форменной рубашке с погонами.
- Я вас предупредил, Валентин Борисович. Будем принимать меры, -строго
сказал майор вслед уходящему посетителю.
- Не имеете права мешать моей научной деятельности! - парировал гражданин.
- Но не в ущерб людям, - уточнил майор, и гражданин покинул Правление.
- Вы ко мне? - обратился майор к матери.
Она кивнула, и майор пригласил ее в штаб. Егорку мать оставила в коридоре.
Ему снова стало обидно: почему взрослые имеют столько тайн? Он
прислушался к тихому голосу матери, но опять ничего не разобрал. Зато
ответ майора уловил четко. "Это вы мудро решили, Ирина Михайловна. Я
позвоню, а вы мне перезвоните в течение дня. Думаю, ответ будет положительный,
учитывая обстоятельства".
Далее мать с сыном заехали на Торжковский рынок, где купили букет белых
хризантем в виде трех шарообразных цветков на длинных ножках. Еще
через полчаса они подходили к бабушкиному дому по тихой осенней улочке с
невысокими желтыми домиками странной архитектуры.
Дверь открыла сама бабушка Анастасия в кухонном фартуке. Увидев невестку,
она поджала губы, но тут же взгляд ее упал на Егора, и бабушка,
подобрев лицом, склонилась к нему с поцелуями.
- Люба! Иди сюда, смотри, кто пришел! - позвала она, выпрямляясь,
после чего поцеловалась и с Ириной. - Господи, Боже мой! Как Егорушка
вырос! Уже школьник, надо же!.. Совсем вы нас забыли... А где Женя?
Егорка насторожился.
- Он в командировке, - ответила мать спокойно.
На крик выбежала Любаша с марлевой повязкой на лице. Она торопливо
сдернула ее, бросаясь к Ирине целоваться. Они обнялись, смеясь и плача,
и Егорка понял, что у матери камень упал с души.
- Любашка, ты уж не обижайся, что мы так... Ты же знаешь... То одно,
то другое... - говорила мать, утирая слезы.
- Да ладно тебе! Кто старое помянет... Не до обид сейчас. Из меня
Ванька все соки высасывает. Уже четыре восемьсот! -засмеялась Любаша. -
Пойдем, покажу. Тяжело рожать на старости-то лет!
- Мыть руки! Вы что, к ребенку! - заволновалась бабушка Анастасия.
Они вымыли руки и, притихнув, осторожно ступая, прошли в Любашину
комнату, где в деревянной кроватке лежал животиком вверх пухленький белокурый
мальчик, болтая в воздухе ручками и ножками. Мать вытащила из
пакета распашонки.
- Вот тут... приданое... И поздравление от Жени.
Бабушка Анастасия перехватила открытку, внимательно прочитала надпись
на ней.
- С какой встречей поздравляет? Вечно его не поймешь! -недовольно
сказала она.
- Ну, с нашей, мама! Мы же с Ванечкой встретились, правда, мое ты
солнышко?.. - обратилась Люба к малышу, склоняясь над кроваткой.
- На отца похож... - со значением, поджав губы, проговорила бабушка и
зашептала сзади Ирине: - Звонит каждый день, подарков накупил, руки просит...
Так эта дура...
- Мама, он младше меня на десять лет, - сказала Любаша.
- Ну и что! Ну и что! Живут, сколько угодно! - рассердилась бабушка.
Набежала в спальню интернациональная стайка Егоркиных братьев и сестер,
сразу затискали Егорку. Бабушка Анастасия взяла на руки Ванечку,
развернула личиком к публике.
- Зюк-зюк-закардель! Зюк-зюк-закардель! - пропела она, покачивая малыша
на руках.
Егорка смутно, с непонятной радостью вспомнил эту загадочную бабушкину
припевку, с которой она баюкала всех внуков. Малыш смешно задергал
ручонками и улыбнулся беззубым ртом.
Ребенок был вновь водворен в кроватку, и ватага детей вместе с Егоркой
убежала в детскую. Егор был тут же включен в работу: шили латиноамериканский
костюм Хуанчику и клеили ему сомбреро из бумаги для детсадовского
праздника, посвященного освободительной борьбе народов. Егорке досталось
красить черной тушью широкие поля сомбреро, Ника строчила на машинке,
а Шандор, сопя, обметывал нитками края курточки, надетой на Хуанчика.
Егорка заметил, что мать с Любашей, выйдя из спальни, уединились в
дедовом кабинете и прикрыли за собою дверь. Бабушка Анастасия с обеспокоенным
лицом вошла в детскую.
- Егорушка, пойдем, я тебя оладушками угощу, - сказала она.
- И нам! - закричали Шандор с Хуаном.
- Вы уже ели. Сидите! - бабушка увела Егорку на кухню.
Там она усадила его за стол, придвинула оладьи с вареньем, а сама
уселась напротив, наблюдая, как Егорка ест.
- Егорушка, ты мне скажи: где папа? - вдруг строго спросила она, глядя
на внука сквозь очки увеличенными глазами.
- В командировке, - нехотя ответил Егорка.
- Что это за командировка такая! Нет, я чувствую, что-то у вас неладно...
Как вы летом отдохнули?
- Хорошо.
- Бабушка как себя чувствует? - продолжала допрос Анастасия Федоровна.
- Какая? - удивился Егорка.
- Бабушка Серафима, какая же! Вы же у нее отдыхали!
- Не-е... - протянул Егорка. - Мы на даче были у Григория Степановича.
Бабушка Анастасия подобралась и вдруг, уперев в стол руки, громко
позвала:
- Ирина! Люба! Идите сюда!
На зов появились из кабинета мать с Любашей, слегка встревоженные бабушкиным
тоном.
- Что случилось, мама? - спросила Любаша.
- Идите сюда. Садитесь, - приказала бабушка. - Ириша, вы где отдыхали
летом? - обратилась она к матери.
Егорка заволновался, он понял, что допустил какую-то ошибку. Но мать
не почуяла опасности, она лишь взглянула на сына, как бы говоря: я тебе
потом объясню! - сама же ответила:
- У мамы были. Вам привет.
- А почему Егорушка говорит, что вы были на даче? Кто такой этот Григорий
Степанович? Женя был с вами? - перешла в наступление Анастасия Федоровна.
Мать поняла, с досадой взглянула на Егорку.
- Нашла кого слушать. Ребенка! - сказала Любаша.
- Егор... - обратилась бабушка к внуку.
Но мать, словно защищая, прервала ее.
- Егор правду сказал. Не были мы в Севастополе. Женя с весны с нами
не живет.
Егорка перестал жевать, глаза его наполнились слезами, но на него не
обратили внимания, поскольку слезы и упреки бабушки Анастасии, сопровождаемые
сердечным приступом, надолго отвлекли Любашу и мать от детей.
Напрасно мать уговаривала Анастасию Федоровну, что ничего страшного не
произошло, такое бывает в семьях, напрасно убеждала Любаша, что старший
сын жив-здоров, звонил недавно, приходил навестить в роддом, а что про
отпуск врал, так это не хотел волновать... Все напрасно! Бабушка Анастасия
упрекала всех в невнимании и неблагодарности, а также в том, какой
дурной пример подают ее дети своим детям.
- У одного Федечки все в порядке, а вы... Он что -совсем к вам не заходит?
- вдруг спросила она, переставая плакать.
- Он боится. Его милиция ищет. Помнишь, участковый приходил? - брякнула
Любаша.
- Что?! - и снова начались жалобы и крики.
Егорка притих. Непонятно и страшно все это было - исчезновение отца,
его розыски, милиция... Мать показалась в детской со злым, нервным лицом.
- Пошли, Егор. Сейчас я только позвоню.
Она быстро позвонила кому-то из дедовского кабинета, мигом собралась,
и они с Егоркой, покинули бабушкин дом, провожаемые успокаивающими словами
Любаши:
- Ничего, пройдет. Я ей потом все объясню...
Но домой мать с сыном не поехали, а направились на другой конец города.
Ехали долго, с пересадками. Егорка старался представить себе - почему
милиция разыскивает отца. Неужели он хулиган или вор? Почему он боится
вернуться домой?
Наконец они добрались до двухэтажного кирпичного здания, окруженного
участком с детскими качелями и горками. Участок был обнесен железным забором.
У ворот с надписью "Дом малютки" ожидала их Мария Григорьевна с
большим игрушечным грузовиком в руках, завернутым в пленку.
- Спасибо вам, Ирина Михайловна... - начала она жалким голосом, но
мать оборвала:
- Перестаньте, Маша.
Они вошли в вестибюль здания. Здесь на длинной деревянной скамье у
детских шкафчиков сидела девушка в свитере и клетчатой юбке. Рядом с нею
находился рыженький конопатый мальчишка лет четырех, одетый в скучный
серый костюмчик, но при галстуке.
Увидев вошедших, девушка поднялась со скамьи и направилась к ним.
Мальчишка остался на месте, он лишь застыл, как испуганный зверек перед
отчаянным прыжком, оборотив лицо к дверям. Казалось, что его рыженькие
патлы шевелятся от волнения.
- Мария Григорьевна? - спросила девушка, подойдя и оглядывая женщин.
- Это я, здравствуйте, - ответила Мария Григорьевна.
- Меня зовут Шура. Директорша поручила мне познакомить вас с Митей,
она сейчас в райисполкоме. Игрушку зря принесли, не надо начинать с подарков...
- Шура говорила ровным, чуть усталым голосом.
- Простите, я не знала... - сказала Мария Григорьевна.
Егорка смотрел на мальчика. Тот не решался двинуться с места.
- Вас включили в список друзей Дома по ходатайству у-вэ-дэ, - продолжала
Шура. - Это значит, что вам разрешается забирать ребенка домой на
выходные. Я против этой формы, детям нужен постоянный дом, но раз директорша
сказала... Может быть, вы добьетесь усыновления? - Шура вдруг с
мольбою посмотрела на Марию Григорьевну. - Мальчик хороший, очень музыкальный.
Ставьте ему пластинки, его надо развивать. Из сластей любит
вафли и соевые батончики. Не перекармливайте сладким, - Шура вновь перешла
на деловой тон. - Сейчас я его позову, - тихо закончила она.
Шура обернулась к мальчику.
- Митя! Иди сюда.
Мальчик встрепенулся и вдруг припустился к ним бегом по каменному полу
вестибюля, звонко стуча металлическими подковками на ботинках.
- Мама! - крикнул он, подбегая и распахивая объятия, так что Мария
Григорьевна от растерянности заметалась, не зная - куда деть грузовик.
Не успел Егорка опомниться от этого пронзительного крика, как мать
присела и тоже распахнула руки навстречу мальчику. Она схватила его в
объятия и подняла на руки. Мария Григорьевна неумело совала мальчишке
грузовик.
- Митенька, это тетя Маша. Ты будешь к ней ходить в гости, хорошо?
-обратилась к нему Шура. - Возьмите его! - шепнула она Марии Григорьевне.
Та приняла мальчишку вместе с грузовиком на руки, и лицо у нее сделалось
некрасивым, счастливым и детским. Мальчишка тыкался носом ей в воротник,
а Мария Григорьевна смотрела куда-то далеко широко раскрытыми
глазами, в которых стояли слезы.
Мать отвернулась. Шура гладила Митю по затылку.
- Митенька, пойдем покажем машину детям. Теперь ты знаешь тетю Машу.
В следующую субботу пойдешь к ней... - ласково говорила она.
Шура приняла мальчика к себе на руки, поцеловала, опустила на пол.
Мария Григорьевна поспешно наклонилась, тоже поцеловала Митю.
- До свидания... - сказала Шура. - Идите! Идите! - шепотом добавила
она и повела Митю по коридору.
Гулко цокали в вестибюле железные подковки ботинок.
Всю долгую дорогу домой мать и Мария Григорьевна сидели молча.
Вечером в доме опять повисла пустота печали. Мать лежала на диване и
смотрела на экран выключенного телевизора.
Егорка закрылся у себя в комнате. Он вырвал из тетради несколько листов
бумаги в линеечку и разрезал их ножницами на двенадцать прямоугольных
кусочков. На каждом он крупными и неровными печатными буквами
написал одно и то же объявление: "Папа, не бойся. Приходи. Не бойся.
Егор".
Эти листочки он вложил в букварь, а букварь засунул в ранец.
Глава 40
ИСПОВЕДЬ ЗАБЛУДШЕГО
"...Наши достоинства и недостатки имеют определенный радиус действия.
Чтобы узнать человека, мы сходимся с ним и обнаруживаем, что вблизи он
лучше и милее нам. Мы делаем еще шаг и очаровываемся снова. Но сближение
это нельзя продолжать до бесконечности, иначе достоинства обернутся недостатками.
Нужно уметь остановиться в сближении, соблюсти дистанцию,
тогда дружба не рискует превратиться во вражду, а любовь - в муку. Дистанция
эта различна у разных людей. Есть такие, которые могут быть нам
приятны или попросту сносны на значительном удалении, но есть и те, кого
нам хочется приближать к себе все больше и больше. И тут надо помнить об
оптимальном радиусе наших достоинств.
Это же справедливо при сближении с самим собою. Человек всю жизнь
идет к себе, приближает к себе себя, испытывая этот переход собственных
достоинств в собственные недостатки. Разница в том, что это сближение
нельзя остановить. Надо слиться с собою, каким бы мучительным ни было
это слияние.
То вдруг мелькнет в руке Ювеналов бич в грозном приступе самобичевания,
то проточится слеза жалости к себе, то возникнет ореол мученика, а
за ним и терновый венец святого в спасительном порыве оправдания. Причина
же в том, что ищу виноватого, вместо того чтобы озадачиться простым
вопросом: как?
Как случилось, что я - нестарый, здоровый, умный, небесталанный человек
- столь быстро и непоправимо превратился в изгоя? Почему это произошло?
Кто бы ни прочел мои записи - жена, сын, посторонний читатель, -
знайте, что здесь я старался быть максимально честным перед собою. Это
невыносимо трудно. Чтобы каждому убедиться в правоте моих слов, достаточно
написать собственную исповедь.
Я знаю немало людей, которые без стыда и совести напишут в качестве
исповеди характеристику, подобную той, что требуется для выезда за границу
или получения жилплощади. Очень трудно жить среди людей, искренне
убежденных в том, что они - прекрасные и достойные люди. Они подобны
слепым, точнее - полуслепым, ибо их зрение обладает весьма ценным качеством,
подмененным одним человеком, который не считал себя идеалом,
хотя имел на то больше оснований, чем все другие, вместе взятые: ,,Что
ты смотришь на сучок в глазе брата своего, а бревна в твоем глазе не
чувствуешь?..".
Скопища фарисеев и лицемеров делают почти невозможной любую исповедь.
Покажи им всего себя, и они заметят лишь то, что безобразно. Им неведомо,
что прекрасное в душе должно отталкиваться от своего же - не от чужого!
- пошлого и гадкого. Не это ли есть то самое борение духа, о котором
мы знаем по великим жизням? Но великим давно простили их слабости,
вперед же вытащили то прекрасное, что они создали в попытке отгородиться
от дурного в себе.
,,Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости
своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой
мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете,
подлецы: он и мал, и мерзок - не так, как вы, - иначе. - Писать свои
Memoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь,
как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать - можно;
быть искренним - невозможность физическая. Перо иногда остановится, как
с разбега перед пропастью - на том, что посторонний прочел бы равнодушно.
Презирать - braver - суд людей не трудно; презирать суд собственный
невозможно."
Может показаться, что мысль Пушкина выбивает почву у меня из-под ног,
ибо пороки великих - суть другие пороки, недоступные обывателю. Во всяком
случае, ими нельзя оправдывать собственные несовершенства, потому
как обывателю нечего положить на другую чашу весов. Но я о другом говорю.
Да, мне нечем оплачивать собственные несовершенства, кроме скитаний
духа, а значит, в глазах совершенных людей я всегда буду порочен. Но я
не верю в совершенных людей, более того, наличие в человеке крайних полюсов
добра и зла считаю необходимым условием его духовной жизни.
Однако, что же делать с крайними полюсами зла, обнаружение которых
чревато неприятностями для ближних? Как прикажете поступать с предательством,
завистью, гордыней, сладострастием, властолюбием, трусостью?
Как переносить эти качества у ближних и общаться с ними, не презирая и
не превращая жизнь в пытку?
Есть один способ, найденный мною из опыта.
Обнаружив в другом человеке порок, следует немедля отыскать его и в
себе. Если его мало у тебя (скорее всего, так кажется), нужно преувеличить
его, мысленно поставив себя в такие обстоятельства, при которых он
мог бы проявиться во всей своей отталкивающей мерзости. Ежели и при таком
рассмотрении результат окажется мизерным, следует обратиться к другим
своим порокам, которые ничуть не лучше. В ответ на хитрость нужно
найти в себе глупость, обнаружив зависть, следует докопаться до
собственного тщеславия, почуяв корысть, разыскать властолюбие... Насколько
легче тогда уживаться с недостатками ближнего, если, конечно, с
ними необходимо уживаться, то есть если у него есть достоинства, делающие
его человеком, а собственный порок вызывает в нем те же муки, что у
тебя. Поиски бревна в собственном глазу помогают пережить сучок в глазу
ближнего.
К сожалению, мало кто пользуется этим методом. Наоборот, обнаружив у
ближнего недостаток, коего мы лишены (или полагаем, что лишены), мы обрушиваем
на него всю мощь наших упреков. Но лицемерны эти упреки, ибо
свидетельствуют лишь о нерадивости поисков в глубинах собственной души.
Если же ты, перебрав все до последней соломинки, не обнаружишь в себе
недостатков - тогда плохо дело! Нужно срочно повышать уровень правдивости.
Описанный метод - надежный путь к братству.
Три понятия определяют духовный мир человека. Это вера, надежда и любовь.
Надо ли говорить, что вера в традиционном смысле не нашла себе места
в душе юноши, вступившего в жизнь в середине нашего века. Несмотря на
то, что я был крещен - скорее, по традиции, чем из идейных соображений,
- мысль о Боге являлась мне лишь в качестве заблуждения, которым морочили
головы людей на протяжении девятнадцати веков до моего рождения. Слава
Богу, теперь с этой нелепостью было покончено, и я в гордом сознании
своего превосходства перед предками ни разу не подумал, что среди них
были практически все мыслители и художники прошлого, как бы потом их ни
выгораживали перед историей.
Самонадеянность нашего атеизма не поддается описанию.
Думаю, что он должен воспитываться в душе гораздо более трудолюбивым
и мучительным способом, чем тот, что был мне предложен. Мне было просто
объявлено, что ,,Бога нет", и я поверил этому, как верил всему, что говорили
взрослые: человек произошел от обезьяны, Земля вертится, детей
приносят аисты. Со временем многие из таких утверждений были подкреплены
научно или опровергнуты, только не то, от которого зависел вопрос веры.
Любое из утверждений - ,,Бог есть" или ,,Бога нет" - является ложным.
Истинны лишь поиски Бога, которые могут привести либо к его отрицанию,
либо к вере.
Мне была предложена другая вера - и тоже как утверждение. До шестнадцати
лет я исповедовал ее истово, пока по ней не был нанесен чувствительный
удар. И даже тогда она не умерла сразу; потрясение заставило меня
подумать, что наконец-то вера очистится от тех грязных наслоений, о
коих было торжественно и прямо заявлено. Именно тогда я научился думать
сам, не принимая на веру никаких утверждений. И тогда начали обнаруживаться,
а к нынешнему моменту обозначились с несомненной ясностью страшные
расхождения между словом и делом, которых я не мог не видеть без того,
чтобы не потерять к себе уважения.
На моих глазах за четверть века произошло практическое перерождение
общественных идеалов, когда людей перестали ценить за дела, а стали ценить
за связи; когда ум спасовал перед хитростью, а совесть перед корыстью;
когда демагогия смеялась над правдой, а страх за свое место стал
сильнее чувства долга; когда на всех этажах власти появились услужливые
хамы с пустыми глазами; когда, наконец, думать серьезно и свято о своей
стране стало признаком умственного расстройства.
Каждый год приносил успехи цинизму. Его чудище росло, как на дрожжах,
символом чего стали Звезды Героев, за которые раньше платили жизнью, а
теперь стали выдавать в подарок ко дню рождения.
Это было больно. Оставалось пить водку и слушать политические анекдоты,
цинизм которых был точным отражением цинизма, царящего в обществе.
Вера в добро, в красоту, в справедливость, в людей - огромное количество
частных вер, за которыми укрываются мои донкихотствующие сограждане,
по сути дела - лишь проявления общей веры в светлое будущее, о коем
даже упоминать полагается нынче с иронической усмешкой на устах. Ибо
что же такое вера в добро, например? Это вовсе не в то вера, что добро
существует, - отрицать его не могут и закоренелые циники. Это вера в победительные
свойства добра, в его конечную силу. Когда же видишь, что
добро попирается ежечасно и способно существовать лишь в качестве мысленной
увядающей альтернативы злу - верить в него невозможно.
На что ж надеяться?
Я не надеюсь уже на то, что человеку удастся разорвать эгоистические
путы, преодолеть национальную рознь, отнестись к ближнему, исповедующему
иные идеалы, как к брату. Я не надеюсь, что красота спасет мир, - слишком
долго она его спасает! Красоты все меньше вокруг, безобразное выпирает
из всех щелей.
Я не надеюсь, что мне удастся выжить, когда вижу на экране телевизора
груды организованного металла, предназначенного к убийству.
Я не надеюсь уже на разум, я не надеюсь уже ни на что.
Кого же мне любить: таких же слепцов, как я? Таких же глупцов? Таких
же трусов и себялюбцев?
Я не люблю мужчин, потому что они самцы. Я не люблю женщин, потому
что они продажны. Я не люблю детей, потому что из них вырастают мужчины
и женщины.
Я не люблю природу, потому что она равнодушна ко мне. Я не люблю Землю,
потому что она породила эту странную плесень, именуемую человечеством.
Я не люблю Солнце, потому что оно когда-нибудь взорвется и уничтожит
все, что я не люблю.
Я люблю только одного человека на Земле - своего сына; люблю его животной,
инстинктивной любовью. Пламенеющая в глубоком мраке, эта любовь
поддерживает меня своими ответными токами - и это единственное, что связывает
меня с жизнью..."
ЛИТО ИМЕНИ ЛОРЕНСА СТЕРНА
Общественная нагрузка автора отвлекла его от романа, заставив впасть
в распространенную среди писателей ошибку - считать себя нужным в иных
сферах, нежели сочинительство. Автор взялся за создание литературного
объединения кооператоров.
Идея возникла у Рыскаля еще во время первого разговора в Правлении,
когда майор рассказал о семейно-подростковом клубе "Полет", возглавляемом
новым жильцом Спиридоновым, и предложил автору принять в этом деле
участие. Узнав о том, что Лаврентий Родионович владеет английским, майор
и ему предложил применить в клубе свои знания, но милорд вежливо уклонился.
Автор счел все же нужным предложитъ милорду руководство объединением
по праву старшего.
- Бога ради, не втягивайте меня в это дело! - категорически заявил
Учитель.
- Почему? - спросил автор с некоторым облегчением.
- У меня хватит работы.
- Какой? - удивился автор. - Уж не собираетесь ли вы продолжать наш
роман в одиночку?
- Успокойтесь! - милорд посмотрел на соавтора уничтожающе. - Я сделал
все, что мог, чтобы заставить вас продолжить работу. Увы, это не помогло.
Теперь я умываю руки. Делайте, что хотите, я же буду знакомиться с
творениями ваших коллег.
И он указал на книжные стеллажи от пола до потолка.
Разговор происходил в квартире автора, то есть теперь в квартире Лаврентия
Родионовича. Филарет валялся на диване и, как показалось сочинителю,
тоже поглядывал на него неприязненно. На спинке рабочего кресла
висел белый парик с завитыми, падающими вниз буклями. Откуда он здесь
взялся? И зачем он милорду?
- В таком случае, милорд, не разрешите ли вы присвоить литературному
объединению ваше имя? - спросил автор.
Милорд лишь пожал плечами, давая понять, что ему все равно.
Расстались соавторы прохладно.
Объявления о приеме в литобъединение вывесили в каждом подъезде на
досках, где обычно появлялись сообщения о заседаниях Правления, призывы
и приказы. Записалось девять человек. Количество пишущих удивило автора.
Простой подсчет показывал, что ежели в доме с населением в тысячу человек
проживает одиннадцать литераторов, включая соавторов, то в городе с
четырехмиллионным населением их должно быть примерно сорок четыре тысячи!
Кроме уже известных дворников и Саш
...Поділитися у соцмережах
