Жанр: Электронное издание
MILORD
...е надо. Но все же свои. Все и так знают! - обиделась Вера.
- Все знают, что в магазинах нет... скажем, ситца. Но писать об этом
не принято, - сказал Файнштейн, по форме возражая Вере, а по интонации
-присоединяясь.
Серенков тут же наискось открыл рот, ища возражения, но пока думал -
реплику Файнштейна проехали. Рыскаль, желая, видимо, быть мягким и демократичным
правителем, песенку разрешил, а басню отверг, ввиду непонятности
позиции автора. То ли он обличает, то ли насмехается неизвестно
над кем?
- Как его фамилия?.. Бурлыко? Квартира шестьдесят семь?.. Хорошо.
Глава 21
У НАТАЛЬИ
...Временами стало казаться, что приплыл, достиг прочной суши, успокоился.
Особенно когда выходил по утрам из Натальиной комнаты с полотенцем
на шее и раскланивался с соседями: со старухой Елизаветой Карловной,
помнившей его еще по первому визиту десятилетней давности, и с новыми,
появившимися год назад, - семейством Антоновых. Умывшись, варил кофе, на
службу не спешил никогда, ибо приучил начальство и сослуживцев к почти
произвольному появлению - ему прощали, вернее, махнули рукой: как же!
Демилле у нас талант! Считали талантом по привычке, берущей начало с тех
давних великолепных проектов, подрамники от которых частью затерялись,
частью засунуты куда-то за шкафы в мастерской или дома.
Дома... Каждый раз это слово укалывало в сердце. Демилле спешил перепрыгнуть
мыслями на другое, приучал себя, что теперь здесь - его дом.
Эту мысль обосновывал внутри себя тщательно, пока не намекнул Наталье о
том, что его проживание может продлиться неограниченно долго. Она насторожилась,
задумалась на минуту, потом покачала головой: "Нет, Женя. Так
мы не договаривались". - "Почему? - обиделся Демилле. - Ты не хочешь?" -
"Не хочу". После паузы проговорила: "Я не хочу терять старого друга. Муж
ты никакой, а друг хороший. Менять старого друга на нового мужа не стоит".
Демилле надулся, как ребенок, подумал с тоской: "И здесь не нуже
н...". Стал осторожно интересоваться на службе, нет ли где свободной
комнаты или квартиры, чтобы снять. Нет, не себе... родственнику...
Вдруг обнаружились какие-то болезни, которых раньше не замечал. Ныло
в животе справа - печень не печень, а что там? - неизвестно. Нашел у Натальи
книгу о здоровье, рациональном питании и образе жизни, стал читать,
мечтая, как будет по утрам бегать трусцой в Таврическом - здесь
близко... Однако не было спортивного костюма. Все чаще наваливалась тоска
по Егорке, тогда ныл, жаловался Наталье на судьбу, упрекал Ирину, пил
валерьянку...
Желанный душевный покой никак не наступал - да и мог ли наступить? -
но и бороться с обстоятельствами Демилле не умел. Он вообще не привык с
ними бороться, был баловнем, но тут чувствовал, что надо начинать с какого-то
другого конца, а с какого - не знал.
"Тебе надо превратиться, - сказала Наталья. - Но не знаю, сможешь ли
ты?"
Евгений Викторович встрепенулся, попытался представить себе превращение
- но не смог. Чтобы не выглядеть совсем уж жалким, придумал себе
гордость: ежели Ирина его не ищет, не звонит на работу, не приходит к
Анастасии Федоровне и Любаше - значит, не хочет. А раз так, то и он не
будет навязываться, пускай живут, как знают. Когда придумал гордость, а
произошло это дней через десять после бегства из общежития, немного полегчало,
стал строить планы новой жизни. По правде сказать, связывать
себя с Натальей тоже не хотел, у них все давно установилось, ничего иного
быть не может. Думал так: сниму комнату, перееду, непременно сделаю
ремонт, пить не буду, начну работать...
Вещи свои забрал из общежития через несколько дней после побега. Между
прочим, когда возвращался с вещами к Наталье (было около полудня,
пасхальное воскресенье), встретил у решетки того же Преображенского собора
знакомого. Это был Борис Каретников. Демилле, проходя по улице Пестеля,
увидел, как Каретников выходит из церковного двора, огороженного
старинными пушками, а навстречу ему идет человек с гривой седых волос, с
тростью, в демисезонном пальто. По лицу Каретникова, расплывшемуся в
улыбке, Демилле понял, что они друзья. Каретников и седовласый троекратно
облобызались с возгласами: "Христос воскрес!" - "Воистину воскрес!" -
чуть более громкими, чем необходимо, и седовласый, взяв Бориса под руку,
повел его не спеша вдоль ограды собора. Они перешли через проезжую часть
и остановились, о чем-то разговаривая. Тут случился и Демилле с чемоданом
и сумкой. Он попытался пройти мимо незамеченным, но зоркий глаз Каретникова
остановился на нем. Сторож автостоянки, прервав беседу, воскликнул:
- Господи! Какая встреча! Евгений!.. Арнольд Валентинович, это же Евгений,
помните, я вам рассказывал. Человек из того дома!
Седовласый обернулся, внимательно взглянул на Демилле, Евгению Викторовичу
пришлось подойти и поставить вещи на тротуар.
- Безич, - сказал седовласый, пожимая руку.
- Евгений, почему же вы не позвонили Арнольду Валентиновичу? - с легким
укором произнес Каретников. - Вашего звонка ждали.
- Да-да... как-то замотался... - оправдывался Демилле.
- Боренька, вы же знаете: время разбрасывать камни и время собирать
камни... - значительно произнес Безич.
- Но телефон у вас сохранился? - спросил Каретников.
- Да. Спасибо. Телефон есть, - несколько сухо ответил Демилле.
- Христос воскрес! - вдруг вспомнил Безич.
- Да... м-м.... воистину... я, знаете... - смешался Демилле.
- Вы крещеный? - строго спросил Безич.
- Да, кажется...
- Кому кажется? Вам кажется? Или Ему? - Безич воздел глаза к небу.
Демилле безмолвствовал.
Безич печально улыбнулся, покачал головой.
- Вы себя потеряли, молодой человек. Но Бог вас видит, помнит о вас.
Помните и вы о нем.
Демилле кивнул; досада поднималась в его душе. Он подхватил вещи и
пошел, не оглядываясь, к дому Натальи. Безич и Каретников некоторое время
смотрели ему вслед.
Уже когда вернулся к Наталье, досада перешла в злость. Почему все
вокруг знают про него, а он сам не знает? Где они берут эту уверенность
в жизни? Все к чему-то прислонены: эти к Богу, те к науке, другие к
семье... а попробовали бы сами по себе, в одиночку!..
Это все и выложил Наталье. Она еще не совсем верила тому, о чем поведал
ей Демилле, то есть истории с домом - такой уж у нее был характер:
пока не увидит своими глазами - не поверит. Пыталась найти рациональное
объяснение; вплоть до временного помрачения ума. Потому вела себя с Евгением
Викторовичем осторожно, ласково, как с ребенком.
- Вот и послушался бы советов. Со стороны виднее.
Но прошла неделя, потом другая, и Наталья увидела, что Демилле никак
не может собраться с мыслями, что-то решить. По правде сказать, уже начал
ей немного надоедать капризами, неуверенностью, сомнениями. Что за
мужик? Втайне сочувствовала Ирине: жить с таким нелегко, неудивительно,
что та не ищет.
Как-то раз, не предупредив Демилле, прямо со службы Наталья поехала
на улицу Кооперации, обошла забор, поинтересовалась у постового: "Строят,
что ли?.." - "Да вроде..." - пожал плечами милиционер. Лишь после
этого уверилась в случившемся.
На майские праздники Наталья была приглашена за город, в Солнечное, в
компанию старых друзей - еще со школы. Демилле, узнав, нахмурился. Ехать
ему туда не хотелось, было не совсем удобно, да никто и не приглашал.
Наталья, как само собою разумеющееся, сообщила о том, что уезжает на три
дня, принялась собираться... "А я?" - спросил Евгений Викторович. "А что
ты?" - "Что мне здесь прикажешь делать?" - "Ничего не прикажу. Делай что
хочешь".
Демилле изобразил надменность, забрался на тахту, накрылся пледом и
стал демонстративно читать переписку Достоевских. Наталья упаковывала
рюкзак. "Турпоходы - это для двадцатилетних", -не выдержал Евгений. Наталья
в сердцах швырнула в рюкзак ком одежды, выпрямилась.
- Знаешь, мне только не хватает семейных сцен. Я уже десять лет без
них живу - и ничего!.. Женя, давай раз и навсегда договоримся: ты мне не
муж, и даже любовником я тебя не считаю...
- Вот как! А что же тогда мы изредка делаем?
- Не зли меня. Если бы у меня сейчас кто-нибудь был, ты бы мог жить
здесь сколько угодно, как домашний кот. И ничего бы между нами не был
о...
Демилле не на шутку обиделся. Домашний кот... Он чувствовал, насколько
точно это сравнение именно сейчас, когда он, свернувшись калачиком,
лежит на тахте под пледом, ему тепло и сытно... фу, какая гадость!
- Ты меня уже попрекаешь... - скривил он губы.
- А ты не лезь со своими правами. Прав у тебя на меня не было и нету.
И вправду, ты на кота похож... - улыбнулась она примиряюще. - Ну, не
куксись! Я тоже кошка! Кошка, которая гуляет сама по себе. Пожрать тебе
я оставлю, не волнуйся.
Вечером тридцатого апреля она уехала. Оставшись один, Демилле долго
не мог уснуть в широкой Натальиной постели, рассматривал проступавшие в
весеннем полумраке ночи стены с книжными полками - библиотека у Натальи
была неплохая, на книжки тратила она почти всю зарплату, - думал почему-то
о великих писателях, как они жили, мучались, писали свои гениальные
книги, из которых все равно ничему нельзя научиться. Почему же
так все подло устроено, что каждый должен сам расшибить себе нос, чтобы
удостовериться в истине? Где тот неуловимый смысл жизни, над которым бились
веками? Как посмотришь вокруг: зачем люди живут? Только о немногих
можно догадаться... Вот, например, Наталья... Она ведь хорошая женщина,
а семьи нет, детей нет... Что ей там, в АПУ? Ну, йогу читает, фильмы
смотрит... Получается, что живет по инерции.
Что же, и ему жить теперь по инерции? Утонуть в мелких радостях жизни?
Или же начать сначала, создать новую семью, снова добиваться жилья,
потом ребенок... Скучно.
Или же искать Ирину с Егоркой? Не может быть, чтоб не нашлись. Ну, а
как найдутся? Что им сказать?
"Нужна перспектива..." Это Жанна однажды изрекла, доложив ему о новом
своем любовнике, операторе с документальной студии. Мол, появилась у нее
перспектива, которой с Демилле не наблюдалось. Чушь! Перспектива одна:
все умрем рано или поздно. А теперь еще лучше перспективка появилась:
умрем все сразу, когда ахнут над головой дьявольские боеголовки - перекреститься
не успеешь!..
Почему он подумал - "перекреститься"? Это, вероятно, Безич вспомнился,
его воздетые к небу глаза.
Демилле услышал во дворе мужские голоса, поднявшись с кровати, отодвинул
занавеску. Прямо под окном, пошатываясь, мочились двое. Демилле
резко задернул занавеску, повалился в постель, закрылся одеялом. Гнусно,
гнусно на душе! Вдруг он вспомнил свой спичечный Коммунистический дом,
святую веру и непоколебимые идеалы. Как радостно тогда было жить! Какая
перспектива открывалась впереди! Жизнь казалась широким проспектом, ведушим
в счастливое будущее... Теперь же она представляется черной подворотней,
где то и дело мочатся пьяницы.
С этими скверными мыслями он уснул.
Проснулся оттого, что где-то далеко на улице празднично гудел репродуктор.
Тревожное ощущение Первомая, его прохлады и ветра над Невой, полощущего
знамена, проникло в душу; захотелось на улицу, к людям, к
празднику. Демилле быстро умылся, оделся и вышел в плаще на улицу. Гром
репродуктора ударил яснее, обозначились бодрые слова диктора и маршеобразная
музыка.
Он вышел на Литейный. Было восемь часов утра. Тут и там по всему
проспекту группировались демонстранты разных предприятий и учреждений,
каждая под своими знаменами и эмблемами. Люди смеялись, пели под гитару,
толкались плечами, согреваясь, что-то глотали из фляжек и термосов.
Над толпой плыло знакомое с детства: "Утро красит нежным цветом..."
Между группками сновали деловитые мужчины с красными повязками "распорядитель"
- они формировали сводную колонну района. В самих же группках
выделялись местные руководители, которые обеспечивали демонстрантов
флажками, лозунгами и портретами. Демилле, по неосторожности проходя
сквозь одно из людских скоплений, внезапно получил в руки портрет на
длинном древке. Молодой человек, распределявший портреты (у него была
целая охапка), бросил коротко:
- После демонстрации сдашь в машину.
- Да я не... - попытался возразить Демилле, но парень уже совал следующее
древко кому-то другому.
Бросив взгляд вверх, Евгений Викторович убедился, что ему достался
портрет Устинова. Таким образом он стал полноправным участником демонстрации
и пошел дальше уже с портретом, беззаботно неся его на плече,
как винтовку.
Он направился к Невскому, минуя отдельные колонны, которые становились
все плотнее и организованнее, пока не слились в один людской поток,
впадающий в Невский проспект.
Там, впереди, уже слышались звуки команд распорядителей, разносившиеся
радиомегафонами: "Побыстрее, товарищи! Разберитесь по восемь человек!
" - толпа убыстряла шаг, сплачивалась, становилась вязкой... Демилле понял,
что он уже не принадлежит себе и вынужден двигаться вместе с колоннами...
впрочем, это его не огорчало, хотя и навело на следующую мысль:
"Находящийся в толпе может двигаться только в сторону движения толпы...
И только со скоростью толпы!" - заключил он эту сентенцию, когда все
вокруг вдруг перешли на рысь, догоняя переднюю колонну.
Демилле тоже прибавил шаг, бежать стыдился.
Поток демонстрантов с Литейного свернул на Невский, по которому текла
широкая река от Московского вокзала - вся в знаменах и транспарантах, -
по кромке тротуара тянулась живая цепь солдат и матросов, между которыми
попадались милиционеры... работала схема Рыскаля, в то время как последний
впервые за долгие годы был занят совсем другими делами.
Скорость движения менялась: то колонна топталась на месте и поневоле
уплотнялась, то вдруг ускоряла шаг, двигаясь короткими перебежками, и
тогда, в полном соответствии с законами физики для жидкостей и газов,
давление в потоке падало, появлялись разрежения, пользуясь которыми Демилле
мог перемещаться вдоль колонны вперед и назад.
Он постоянно менял место в рядах демонстрантов, оказываясь то в шеренге
трудящихся галантерейной фабрики, то в коллективе ученых-химиков,
то среди геологов, то рядом с учащимися ПТУ и школьниками... И везде почему-то
не к месту - так ему казалось - с этим портретом, по-прежнему
болтавшимся у него за спиной лицом вниз. Уже на Аничковом мосту ему стало
невыносимо от одиночества, охватившего его среди веселой, сплоченной
толпы - со своими шуточками, перемигиваниями, окликами, подначками, песенками,
разговорчиками - в каждой группе свои собственные, но в целом
одни и те же. А он не мог ни поддержать, ни отойти... Был чужим. И это
ощущение чуждости как никогда ранило душу, омрачая праздник.
Свернуть нельзя было: мимо плыл уже Гостиный двор, но когда Демилле
мысленно прикидывал путь до площади, получалось невообразимо далеко,
дальше, чем до Луны. Разрежения встречались все реже, движение замедлялось,
Евгений Викторович поневоле надолго прибивался к той или иной
группе трудящихся; заметив, что многие демонстранты развернули знамена и
подняли транспаранты повыше, он тоже снял портрет с плеча и понес его,
держа обеими руками перед собой. Миновали наконец улицы Герцена и Гоголя,
где в народную реку Невского влилось несколько притоков, рассекаемых
живыми цепями курсантов на отдельные струи, и вышли, повернув, на простор
Дворцовой площади, с противоположной стороны которой шагала навстречу
демонстрантам фигура Ленина, изображенная на огромном, прикрывающем
трехэтажное здание плакате.
Демилле шел уже в колонне Металлического завода, во главе которой
медленно ехала грузовая машина, задрапированная красной материей; на машине
громоздилась эмблема предприятия. Микрофонный голос над площадью
без передышки выкрикивал лозунги и приветствия, на которые эхом "ура!"
отзывались демонстранты. Дошла очередь и до спутников Демилле. "Привет
славным труженикам орденоносного Ленинградского Металлического завода!"
-разнеслось над площадью, и колонна взорвалась криком "ура!". Евгений
Викторович тоже крикнул "ура", но как-то неубедительно, так ему самому
показалось, поскольку кричал из вежливости и желания хоть на секунду
стать своим. Но не стал: шагавшие рядом покосились на него, а может, ему
почудилось... мнительность эта интеллигентская, будь она проклята!
Во всяком случае, "ура" еще больше испортило ему настроение; он насупился,
прижал палку портрета к груди, шагал мрачный. "Откуда, черт побери,
эта отъединенность? Когда я перестал быть своим? Да и был ли когда-нибудь?
В чем причина?" Демилле всегда считал себя демократом, снобизма
не терпел, так был воспитан в семье, потому сейчас испытывал растерянность.
И происхождением, и образованием, и воспитанием он не слишком
выделялся среди массы народа. Всему виной, пожалуй, потеря дома,
сделавшая его вдруг одиноким, никому не нужным... Или потеря идеала?
Впрочем, может быть, это одно и то же.
Он глядел на развевающиеся над колоннами разноцветные воздушные шарики,
на уверенные улыбающиеся лица... на маленьких детей, взгромоздившихся
на плечи отцов... на преданных жен, шагающих бок о бок с мужьями. Это
к ним относились приветствия, долетавшие с центральной трибуны, это они,
сплотившись вдруг на площади до физического понятия "народ", шествовали
к видимой им цели, а он, Евгений Викторович Демилле, шагал рядом, вцепившись
в древко случайно доставшегося ему портрета.
Ощущение было не из приятных.
Повернув голову налево, он заметил в параллельном потоке, через два
ряда милиционеров, эмблему электронно-вакуумного завода, на котором работали
многие жильцы улетевшего дома. Демилле знал этот завод и его эмблему,
поскольку раньше всегда проезжал мимо проходной завода, когда направлялся
на работу. Он стал шарить глазами, высматривая знакомых, и
действительно увидел неподалеку от головного грузовика инженера Вероятнова
с красным розанчиком на лацкане пальто. Евгений Викторович попытался
сунуться туда, но его вежливо остановили, направили в свой ряд. Он
что-то говорил, пытаясь убедить, милиционеры непреклонно качали фуражками,
показывали рукой вперед: дальше, перейдете после площади... Он никак
не мог вспомнить, как зовут соседа по этажу, помнил только фамилию. Наконец,
собравшись с духом, крикнул тонким голосом: "Товарищ Вероятнов!"
- крик был неуместен и фальшив.
Вероятнов не слышал, его голова обращена была к трибуне, то есть в
противоположную от Демилле сторону. Евгений Викторович, поминутно теряя
инженера из виду, потому как его заслоняли знамена, головы, портреты и
все прочее, шел на цыпочках вдоль живой цепочки и, как только Вероятнов
выныривал, повторял свой призыв.
Наконец Вероятнов расслышал. Он дернул головой, поискал глазами; Демилле
помахивал портретом. Инженер заметил его, на его лице вспыхнуло
недоумение и даже испуг, но он все же вскинул руку в приветствии... Демилле
показывал: я хочу с вами встретиться. Вероятнов понял и, подобно
милиционерам, стал показывать пальцем куда-то вдаль, за площадь - мол,
там... После этого снова отвернул голову к трибуне.
Демилле в нетерпении проследовал мимо Александровской колонны, и тут,
при выходе с площади, его ждал удар. Поток, с которым он следовал, направили
в правую сторону, на набережную Мойки; поток же Вероятнова устремился
налево, в улицу Халтурина. Такова была схема. Евгекий Викторович,
задевая портретом демонстрантов, устремился вдоль набережной, перебежал
мостик... налево, по Зимней канавке, было нельзя, стояло заграждение...
он побежал дальше, ища выхода на параллельную улицу, но свернуть удалось
только у Конюшенного моста. Он выбежал на улицу Халтурина и увидел удаляющуюся
к Марсову полю машину с эмблемой вакуумного завода. Догнав ее,
он принялся рыскать в толпе, ища Вероятнова, но того уже не было рядом с
грузовиком. То ли затерялся в толпе, то ли нарочно скрылся, не желая
встречи...
Демилле добрел до Марсова поля, по которому вольными толпами гуляли
демонстранты. На кустах висели обрывки шаров, бумажные цветы, там и тут
валялись ненужные уже флажки и портреты. Продавали пиво и бутерброды из
крытых машин, люди подкреплялись.
Демилле купил бутылку пива и припал к горлышку. Мужчина, стоявший рядом
и занимавшийся тем же, блаженно вздохнул, посмотрел на яркое весеннее
небо, расправил грудь... сказал, обращаясь к Демилле:
- Хорошо...
- Что хорошо? - переспросил Евгений Викторович.
- Вообще... И жизнь хороша, и жить хорошо! - подмигнул мужик.
- Почему вы так решили?
- Да ну тебя в баню! - махнул он рукой, впрочем, довольно добродушно.
Потом отвернулся и глотнул еще.
Евгений Викторович присел на скамейку, опорожненную бутылку осторожно
поставил рядом с урной, а портрет прислонил к спинке. Потом он покурил,
постепенно проникаясь светлыми чувствами, оглядел площадь, втянул ноздрями
прохладный воздух и, поднявшись, медленно направился к Михайловскому
саду.
- Эй! Портрет забыл! - крикнули ему вслед.
- Это не мой, - оглянувшись, ответил Демилле.
Строго говоря, он не соврал: это был не его портрет.
Он пришел пешком на улицу Радищева, нашел что-то в холодильнике на
кухне, рассеянно поел, а потом до вечера провалялся на тахте, так же
рассеянно читая. Вечером, однако, его обуяла жажда общения. Одиночество
превысило некий допустимый уровень, и Евгений Викторович вышел на коммунальную
кухню. Там находилась Елизавета Карловна, которая жарила что-то
в чугунке, распространявшем аппетитный запах. В нем Демилле уловил
что-то из детства.... Пончики? Коврижки?..
- С праздником, Елизавета Карловна, - сказал он. - Чем же это вкусно
так пахнет?
- Хворост жарю, Евгений Викторович, - охотно отозвалась старуха.
- К вам гости придут?
- Ну что вы! Какие гости! Некому уже давно приходить.
- В таком случае я предлагаю вам свою компанию, - неожиданно для старухи
и для себя сказал Евгений Викторович. - У меня есть бутылка вина,
пирожные... Вы не возражаете?
- С радостью! А где же Наташенька?
- Поехала за город. У них там туристический слет... Ну, а я никогда
туристом не был...
- Понятно, понятно...
Стол накрыли в комнате Елизаветы Карловны. Гора румяного хвороста на
блюде, бутылка "Напареули", пирожные, конфеты... Елизавета Карловна достала
из старинного серванта чайные чашечки, расписанные золотом, уже
поблекшим от времени, серебряные щипцы для пирожных, ножички... Вообще
все здесь было старое или же старинное: мебель, книги, фотографии.
Книги, как разглядел Демилле, были почти сплошь на французском языке:
Дидро, Вольтер, Стендаль, Мопассан. С фотографий смотрели явно довоенные
лица. Может быть, и дореволюционные. Прошедшие лет тридцать совсем не
коснулись комнаты - ни телевизора, ни радиоприемника, ни проигрывателя.
Раскрытый сундучок, окованный медными полосами, был доверху заполнен
мотками шерсти самых разнообразных расцветок и размеров. Тут же лежали и
спицы - деревянные и стальные, и крючки, и какое-то начатое вязанье.
Евгений рассматривал комнату, Елизавета Карловна не мешала. Достала
варенье, принесла чай...
Евгений Викторович утонул в мягком кожаном кресле за низким столиком,
потекла неторопливая тихая беседа. Она была именно тихой, негромкой, ибо
старушка говорила ровным голосом, не повышая его и не понижая, тем не
менее Евгений все хорошо слышал, а потому и сам говорил негромко и неторопливо.
Он разлил вино в бокалы. Елизавета Карловна пригубила, похвалила вино,
бесшумно разлила чай. Тишина и спокойствие в комнате были такими,
что хруст разламываемого хвороста казался непростительно грубым; Евгений
Викторович отложил в сторонку взятый было с блюда, причудливо перевитый,
тончайший лепесток, чтобы не нарушать покоя. Он чувствовал, что умиротворение,
исходящее от Елизаветы Карловны и ее жилища, где время как бы
остановилось, - это то, что требуется ему в настоящий момент.
Он подумал, что на протяжении нескольких последних лет не чувствовал
себя человеком. Но тогда кем же? Сухим оторванным листком - хуже! - обрывком
газеты на непонятном языке, гонимым по площади.
- Вы у нас долго не появлялись, Евгений Викторович, -сказала Елизавета
Карловна. - Что, поссорились с Наташенькой?
- Дело не в том. Другие причины... - раздумывая, отвечал Демилле. Он
не знал, стоит ли говорить старухе о потерянном доме, об Ирине и Егорке,
- потом решил, что можно. И рассказал.
Елизавета Карловна взяла на колени вязанье, замелькали в руках спицы.
Она, не отрываясь, смотрела на Демилле, иногда кивала, а спицы плели
сложный и тонкий рисунок, будто изображая рассказ Евгения Викторовича.
- Какое несчастье! - сказала она, а потом добавила: - Я вас понимаю.
Я потеряла всех близких в войну. Муж погиб на фронте, сын умер в блокаду
двенадцати лет...
- И вы жили в одиночестве?
- Да. С тех пор живу одна. Ни одного родственника у меня нет - ни
здесь, ни в других местах.
Демилле растерялся. Перед ним сидела женщина, прожившая последние
тридцать восемь лет в полном одиночестве. "Ей было сорок лет, когда она
потеряла близких. Как мне, - подумал он. - Чем же она жила? Зачем же она
жила?"
Елизавета Карловна, будто догадавшись о мыслях Евгения, а может быть,
и вправду, прочитав их на его лице, задумчиво проговорила с извинительной
интонацией:
- Знаете, Женя... Можно я вас так буду называть?.. Я видела, что
всегда рядом со мною был кто-то, кому тяжелее. Я потеряла сына и мужа, а
дети теряли родителей... Представляете, в три-четыре года, в войну, в
голод, стать сиротами... Калеки с войны возвращались, физические и духовные,
семьи рушились...
- Да как же вы измеряли: кому-то хуже, чем вам? Ведь своя боль ближе,
даже маленькая.
- Считать свою боль самой большой - несправедливо. Это эгоистично,
если хотите. И потом интеллигентные люди не должны показывать. Это невоспитанно.
Так м
...Закладка в соц.сетях
