Жанр: Электронное издание
MILORD
...еня учил отец.
Она покачала головой. Полный запрет. В первый раз в облике Елизаветы
Карловны мелькнуло что-то немецкое - пуританская твердость моральных устоев.
Удивительно, что она ни словом, ни взглядом не осудила его и Натальины
отношения. Даже теперь, узнавши достоверно, что у него есть жена,
сын...
- Чем же вы занимались после войны?
- Я преподавала. Французский, немецкий... Теперь вяжу, читаю. Пишу
письма своим ученикам, изредка получаю от них...
- Но не казалось ли вам, что этого мало для жизни? Что для этого не
стоит жить? - допытывался Демилле.
- Это очень много, Женя. Это есть жизнь.
- Но вы могли после войны выйти замуж...
Спицы на секунду замерли в старухиных руках, она точно окаменела.
- Фамилия моего мужа и сына была - Денисовы, - сказала она.
- Простите, Елизавета Карловна, - сказал Демилле.
Он поспешил перевести разговор на другую тему. Она тут же и нашлась в
виде ленинградской культуры. Как понял Демилле, последняя была пунктиком
Елизаветы Карловны, именно по ленинградской культуре, во многом утраченной
за последние десятилетия, болела ее душа - короче говоря, это была
та самая общественная идея, которую каждый человек в себе носит. И если
Евгений Викторович по большей части неосознанно исповедовал идею всемирного
братства, то Елизавета Карловна - и вполне сознательно - печалилась
по воспитанности и интеллигентности.
- Вы, конечно, не помните, Женя... не можете этого помнить. Но до
войны слова "ленинградец", "ленинградка" имели совершенно особый смысл.
Это прежде всего означало не то, где человек живет, а то -чем он живет,
как он воспитан... Но нас слишком мало осталось еще до войны, а в блокаду
почти все вымерли... Я до войны часто гостила во Пскове. Ничего не
хочу сказать худого. Но теперь мне часто кажется, что я живу во Пскове,
а не в Ленинграде. Атмосфера была другой. Хамство задыхалось в атмосфере
тактичности. Хам натыкался на стену ледяной вежливости -по отношению к
нему, разумеется...
- Слишком велик приток со стороны, - сказал Демилле.
- В Ленинград всегда приезжали. Немцы, шведы, чухонцы... Да те же
скобари из Пскова. Но тут они переставали быть скобарями. Нет-нет,
что-то другое случилось... Мы перестали уважать свое прошлое. Хамство не
имеет роду и племени.
Демилле задумался, медленно помешивая чай серебряной ложечкой. Старуха,
увидев, что ее слова вызвали погруженность гостя в себя, тактично
замолчала - лишь мелькали тонкими лучиками спицы.
Евгений Викторович чувствовал, что есть между его идеей и словами
Елизаветы Карловны какое-то глубинное родство. То ли истинного братства
не получается из-за хамства, то ли братства, наоборот, слишком много, да
такого качества, что без хамства просто уже не обойтись...
И стало вдруг зябко от сознания, что ни он, ни та же Елизавета Карловна,
никто другой ничего не могут поделать со всеми своими интеллигентскими
печалями, а жизнь катится валом, куда хочет, по неподвластным
законам, вызывая беспокойство и страх.
Он подумал, что пора откланиваться. Уже в дверях Елизавета Карловна
чуть задержала его и сказала тихо:
- Не знаю, имею ли я право, Женя... Но если бы у меня была малейшая
надежда, что мой муж или сын живы, я отправилась бы искать их хоть на
край света. К несчастью, я своими руками похоронила Ваню на Пискаревке.
У Демилле внезапно кровь бросилась к лицу. Он смешался, наклонился к
старухиной руке и поцеловал ее. Потом поспешно вышел в коридор.
Последующие два дня до приезда Натальи он провел тихо, почти не выходя
из комнаты, листая книги по архитектуре и фотографические альбомы Венеции,
Рима, Праги... дышал полузабытым воздухом классики, и снова захватывало
дух от готических шпилей и узких стрельчатых окон. Обнаружив у
Натальи нетронутую коробку "Кохинора", тщательно очинил все карандаши,
добиваясь идеальной остроты и симметрии - потратил час, - после чего начал
срисовывать фасады. Увлекся, принялся фантазировать в готическом
стиле, извел пачку бумаги.
За этим занятием и застала его Наталья, вернувшаяся бодрой, но несколько
рассеянной. Увидела эскизы, похвалила с преувеличенным одушевлением,
так что Демилле заподозрил воспитательную цель; впрочем, было приятно.
На ночь Наталья неожиданно постелила ему отдельно, на диване. Демилле
не возражал; после разговора с Елизаветой Карловной, устыдясь собственного
легкомыслия и распущенности, вдруг решил сохранять верность Ирине,
пока не найдет ее и не решит окончательно насчет дальнейшего. Однако
молчаливый Натальин демарш породил непонятную ревность и обиду. Поэтому,
когда улеглись порознь и потушили свет, Демилле шмыгнул к Наталье. Она
подвинулась, да и только. Ласки пресекла сразу, мягко, но решительно.
Демилле обиделся еще больше. "А что, собственно, случилось?" - прошептал
он, делая попытку поцеловать ее. "Случилось, Женя", - вздохнула она,
отстраняясь. "Переспала, что ли, там с кем-нибудь?" - нарочито грубо, но
не без внутреннего волнения спросил он. "Да, Женечка, переспала, отдалась
по любви, с тобой больше не буду", - сказала она насмешливо, и Евгений
Викторович почувствовал вдруг сильную горечь. Заставил себя не показывать
обиды, наоборот: "Вот и хорошо! Замуж выйдешь...". Она покачала
головой, внезапно обняла его, прижалась, поцеловала - он чувствовал, что
она дрожит. "Ты хороший, Женя, иди, иди... Я очень хочу сейчас, но не
тебя, иди..." И подталкивала его, обнимая и бормоча. У Демилле ком встал
в горле, он пересилил себя, выпрыгнул из постели, рывком натянул брюки и
сбежал в кухню курить. Успокаивался долго, думал о любви: что она такое?
Никогда не мог решить для себя этого вопроса.
Больше к этому разговору не возвращались, но жить стало трудно. Ложились
спать в разное время: то Наталья задержится на кухне, стряпая
что-нибудь с повышенным тщанием, в то время как Евгений старался побыстрее
заснуть, то он придет попозже и застанет ее уже спящей. Наталья
предприняла энергичные попытки поисков исчезнувшего дома через АПУ, докопалась
до проектных чертежей, которые ей выдали не без помех; она поняла,
что интерес к потерянному дому нежелателен. Ничего определенного
Наталье узнать не удалось, однако, роясь в рабочих чертежах, она наткнулась
на примечательный и даже настораживающий факт: привязку типового
проекта осуществляла мастерская проектного института, где трудился Демилле.
Более того, на рабочих чертежах Наталья обнаружила подпись Евгения
Викторовича!
Когда она сообщила ему об этом, Демилле пришел в сильнейшее волнение.
Нелепая мысль ударила в голову: плохо привязал, вот он и улетел! Как он
мог забыть о своем участии в привязке типового проекта! Объяснение было
простым: когда привязывали, улица называлась Илларионовской, а через пару
лет Демилле въехал с Ириной в новый дом по улице Кооперации, да так
ни разу и не поинтересовался, как она называлась раньше.
С трудом припомнил он ту работу - сколько их было, привязок! - и не
нашел в ней ничего необычного, но факт оставался фактом: привязку осуществлял
он, он же и потерпел крушение через много лет. Будто своими руками
заложил мину замедленного действия, да и забыл о ней. И вот она
сработала! Запоздало коря себя, он валил в кучу все свои грехи, прежде
всего профессиональные, и, как бы желая выправиться, попросил у Натальи
снять копию плана с того типового проекта. Наталья принесла кальку, и
Евгений Викторович увидел на ней схематическое изображение той страшной
картины, которая открылась ему памятной апрельской ночью. Фундамент
собственного дома... Он горячо взялся за работу (тут уж горячо было почти
буквально, точно в горячке - не соображая, зачем) и в течение нескольких
дней, почти не выходя из дому, выполнил эскизный проект Дворца
пионеров, используя сохранившийся фундамент улетевшего дома. Он рассудил
так: не пропадать же добру, все равно рано или поздно на этом месте
что-нибудь построят. Словно вину искупал... Не знал только, куда идти с
проектом. Да и вряд ли на пустующем месте построят именно Дворец пионеров,
это уж как горисполком решит. Но для себя дыру вроде бы залатал,
точно пломбу на больной зуб поставил. Так ему теперь и представлялся
Дворец пионеров на улице Кооперации, построенный по его проекту.
Однако все это не приблизило встречу с исчезнувшим домом. Наталья все
более нервничала, пока он трудился, стараясь не показывать вида, но все
же не выдержала и однажды попросила его прийти домой не ранее полуночи.
"Сходи в театр, Женя, я билет взяла". Демилле все понял, усмехнулся в
душе - смех и грех! - он почувствовал себя школьником, которого выпроваживает
мать-одиночка на то время, когда к ней придет любовник. Тем не
менее, разыскав в душе последние капли юмора, договорился с Натальей об
условном знаке: если занавеска на окне будет задернута, когда он придет,
- значит, еще нельзя. С этим и пошел в театр.
Там он испытал приблизительно то же чувство, что на демонстрации.
Странно, когда оставался один, не чувствовал себя таким потерянным и никому
не нужным, как в толпе, среди людей. С трудом, почти не вникая,
посмотрел комедию Пиранделло со странным названием "Человек, животное и
добродетель" - название заинтересовало его больше, чем комедия, и заставило
поразмыслить над всеми упомянутыми категориями; соседствовали с ним
какие-то курсанты, которые смеялись и неистово хлопали, чем привели Демилле
в подавленное состояние. Не до театра было ему сейчас.
Он пошел домой пешком, не спеша, и все равно пришел рано. Занавеска
была задернута. "Тоже мне, конспиратор!" - подумал он, закуривая во дворе
и не зная, куда бы податься. В это время хлопнула дверь подъезда, где
жила Наталья, и оттуда вышел небольшого роста человек, по виду пожилой.
Тут же занавеска на окне отодвинулась. Демилле с интересом взглянул на
своего преемника. Это действительно был мужчина лет шестидесяти, если не
больше, морщинистый и печальный. Он выглядел задумчивым, будто что-то
нес в себе, боясь расплескать. Он мельком взглянул на Демилле, вдруг
приостановился, похлопал себя по карману плаща и вытащил сигареты. Ни
слова не говоря, он потянулся к Демилле за огоньком, улыбкой испросив
разрешение. Демилле зажег спичку. Мужчина затянулся, вежливо проговорил:
"Извините за беспокойство", - и скрылся в темной подворотне.
Демилле так и не понял - знал или не знал он о нем? догадался ли? за
какое беспокойство просил прощения? Он вошел в подъезд, отпер дверь своим
ключом. Настроение было - сквернее не придумаешь. Наталья плескалась
в ванной, что-то тихонько напевая. Он вдруг позавидовал ей и тому старичку,
остро так позавидовал - любовник... А он в телеге пятое колесо.
Не раздеваясь, принялся собирать чемодан, довольно небрежно, укладывая
самое необходимое. Сумку оставил - не выходить же ночью с двумя нагруженными
руками, за вора могут принять! В состоянии все той же апатии
написал Наталье записку: "Спасибо за все. Позвоню. Не волнуйся. Всего
хорошего!" - придавил записку ключом и вышел из квартиры с чемоданом,
щелкнув замком.
Глава 22
ПРАЗДНИК
Впервые в истории кооператива (и не только нашего, а и кооперативов
вообще) в первомайской демонстрации участвовала колонна жильцов дома - и
многие воздухоплаватели предпочли шагать в ней, игнорировав колонны своих
предприятий. Лишь кооператоры, облеченные служебной властью (завотделом
Вероятнов, начальник цеха Карапетян и еще несколько), были вынуждены
шествовать со своими организациями, прочие же, возглавляемые майором
Рыскалем и членами Правления, шли в небольшой, но сплоченной колонне
улетевшего дома.
Дворники Храбров и Соболевский несли транспарант с надписью: "Да
здравствует воздушный флот!" - вполне безобидно, но с подтекстом (Рыскаль
возражал, но молодежь его уговорила), шли рука об руку Ментихины и
Вера Малинина, Клара Семеновна и Файнштейн, и кавторанг в отставке
Сутьин, и даже Серенков пожаловал, как всегда хмурый и неизвестно почему
кривящий рот. Шли и Ирина Михайловна с Егоркой и генералом Николаи. На
них бросали осторожные любопытствующие взгляды.
Шагали, пели, кричали "ура!"; на Марсовом поле, объединившись, подкрепились
бутербродами и лимонадом (кое-кто и вином, припрятанным за пазухою)
и с песнями пошли через Кировский мост домой.
И уже праздничным вечером висел на стене штаба "Воздухоплаватель 1
2", в котором центральное место занимал рисунок первомайской демонстрации
в том же шаржированном духе.
Рыскаль посмотрел, улыбнулся, сдержанно похвалил... в душу прокралось
сомнение: что это они веселятся? все же демонстрация, дело серьезное!
Посоветовал шире привлекать актив дома к выпуску стенгазеты и наметил
ряд тем, требующих отражения: дежурства в подъездах, лифтовое хозяйство,
неразглашение. Дворники послушно кивали.
Окружавшие центральный рисунок печатные тексты, исполненные на разбитой
машинке "Москва", принадлежавшей Храброву, являли собою образцы
творчества обоих дворников. Рыскаль прочитал внимательно, но ничего не
понял. В просторном рассказе, называвшемся "Синдром черепахи", говорилось
о каком-то человеке по фамилии Елбимов (фамилия майору резко не
понравилась), который потихоньку затягивался роговым веществом снизу,
как ноготь, пока не превращался в твердокожее существо в прозрачном панцире,
малоподвижное, с остекленевшим взглядом. Под конец рассказа его
неосторожно протыкали вилкой, и он вытекал из панциря, как студень, лишь
твердые стеклянные глаза остались в оболочке, закатившись почему-то в
пятку левой ноги. Игорь Сергеевич брезгливо поморщился, представив себе
эту картину, и перешел к стихам. Стихи были еще более непонятны, но
раздражения не вызывали. Что-то, как можно было догадаться, о любви, но
уж больно заумно.
- О жизни надо писать, ребята, - сказал Рыскаль.
Дворники понимающе переглянулись, однако снова кивнули. "Дураком считают",
- горько подумалось Игорю Сергеевичу, но он удержался от дальнейших
советов, решив поглядеть, как будут разворачиваться события дальше.
А на следующий день празднично одетые кооператоры снова потянулись в
школу - концерт был назначен на четыре часа.
Ирина Михайловна и на сей раз шла с генералом. Перед этим к ней забежала
Завадовская и вернула деньги на банкет, загодя уплаченные Григорием
Степановичем. Завадовская без обиняков объяснила Ирине, как велел Рыскаль:
вам же лучше хотим, во избежание... и т. п. Ирина Михайловна почти
обрадовалась тому, что отказ исходит не от нее, а от начальства. По
правде сказать, она сама чувствовала себя неловко. Вроде бы наплевать на
чужие мнения, а вот ведь не наплевать! Что-то мешает. Но на концерт все
же взяла.
С одной стороны, Николаи ей уже чуть-чуть поднадоел своею учтивостью
и предупредительностью, а главное - постоянным оптимизмом. И это несмотря
на то, что Григорий Степанович уже давно висел на волоске; он пережил
два инфаркта, и в любую минуту мог наступить третий.
Ирина недоумевала: чего старик бодрится? хорошего в жизни гораздо
меньше в сравнении с плохим! Куда ни глянь - беды и горести, и беспросветный
мрак впереди. А улыбка генерала, его звонкий, уверенный голос отвечали
ей: это не совсем так, уважаемая Ирина Михайловна! посмотрите
вокруг внимательнее! ваши беды не стоят выеденного яйца! вы живы и, слава
Богу, здоровы, чего же вам еще надо?
С другой стороны, Ирина уже привыкла к генералу. При ее-то консервативности!
нелюдимости! Однако Николаи уже вписался в быт, стал не то
чтобы членом семьи, а вроде доброго домового. Как бы и нет его, а все же
есть. А может, не домовой, а Карлсон, который живет на крыше, правда,
без моторчика за спиной и кнопки на животе. Стоило Егорке распахнуть окно,
как генерал тут как тут! И рассказы, и стрельбы, и бумажные голубки,
и мыльные пузыри...
Теперь, торопясь на концерт с Егоркой и генералом, Ирина опасалась
лишь одного: как бы генерал не вышел на сцену с каким-нибудь номером художественной
самодеятельности. Мысль эта, сначала показавшаяся ей фантастической,
по мере приближения к школе становилась все более правдоподобной.
Ирина не выдержала и спросила вроде бы в шутку:
- А сегодня вы не собираетесь выступать, Григорий Степанович?
- Ах, черт! - воскликнул Николаи. - Как же я не подумал! Можно было
фокусы показать. Знаете, Ирина Михайловна, я недурно показываю карточные
фокусы. Но колоду не захватил. Жаль!
Он вдруг рассмеялся и заглянул ей в глаза - поверила или нет? Ирина
смутилась.
Актовый зал встретил их возбужденной предпраздничной суетой - рассаживались
по рядам, занимали места соседям, переговаривались... По проходу
промчалась Клара Семеновна с пышной прической, в драгоценностях, на
высоких каблуках... кто-то в углу настраивал гитару; провели, придерживая
за худенькие плечи, двух детей в молдавских национальных костюмах...
На сцене взъерошенный молодой человек пробовал микрофон, время от времени
над рядами разносился его хриплый, с потрескиваниями голос: "Раз,
два, три, проба, проба, проба..."
Вся обстановка и тревожное томительное ожидание напомнили Ирине Михайловне
что-то давнее, из детства... вдруг она вспомнила: пионерский
сбор! Это ощущение родилось не у нее одной, многие истосковавшиеся по
коллективизму кооператоры с наслаждением обнаруживали в себе прочно забытые,
казалось, желания. Хотелось скандировать и рапортовать.
Потому, когда на сцене появилась Светозара Петровна с красным бантом
на лацкане костюма и подняла руку, обратив ее раскрытой ладонью к залу,
кооператоры разом смолкли.
- Внимание, товарищи! Торжественное собрание кооператива объявляю
открытым! - звонким приподнятым голосом возвестила Ментихина, и тут же
за сценой ударили в барабан и заиграли марш на баяне.
Открылась противоположная сцене дверь, и по проходу через весь зал
под звуки марша быстро и четко прошел майор Рыскаль в парадной форме.
Его сопровождали Светозар Петрович и Вера Малинина. В руках у Рыскаля
была тоненькая стопка почетных грамот.
Это напоминало вынос пионерского знамени дружины.
Кооператоры встали со своих мест и овацией в такт маршу сопроводили
майора к сцене.
В этот миг на сцене появился знакомый уже кооператорам транспарант
"Да здравствует воздушный флот!", который вынесли из-за кулис дворники.
Овация перешла в беспорядочные рукоплескания.
Рыскаль не без молодцеватости взбежал по ступенькам на сцену и занял
место рядом с Ментихиной. Старушка не могла скрыть счастливой улыбки.
Дожила-таки до торжества тех, правильных, идей! Рыскаль зачем-то пожал
ей руку, что не предусматривалось сценарием, и жестом усадил кооператоров.
Речи, а тем более доклада, не планировалось. Тем не менее, оказавшись
лицом к лицу со внимающим залом, майор почувствовал ее необходимость.
Слова нашлись легко - и не казенные, а свои, от сердца, давно забытые,
оставшиеся там, в туманной дали пятидесятых.
И те из кооператоров, кто помнил иные, еще более туманные времена, и
сорокалетние, и молодежь, родившаяся после войны, сидя в этом обыкновенном
зале обыкновенной школы, украшенном обыкновенными плакатами,
чувствовали, что происходит нечто такое, чего уже давно ждали, о чем неосознанно
грезили, страдая от разъедающих общество язв, когда на словах
человек человеку был "друг, товарищ и брат", а на деле оборачивался волком,
когда... но что об этом говорить!
У тех, кто постарше, это смутно с чем-то ассоциировалось; молодые же
внимали с чувством, поскольку дух коллективизма, вспыхнувший в кооперативе,
благодаря беде и общей борьбе, был, что ни говори, весьма притягателен.
И вот что удивительно - формы единения были те же, казенные: собрание,
субботник, демонстрация, художественная самодеятельность, а чувства
рождали истинные. Должно быть, потому происходило так, что беда коснулась
самого сокровенного - собственного дома - и стало вдруг понятно,
что справиться с нею можно только самим.
Со сцены уже лились взвизгивающие звуки молдаванески, а те самые дети
в костюмчиках потешно и не в такт топтались на месте, взявшись за руки и
высоко вскидывая голые коленки. Аккомпанировал на баяне Серенков, его
застывшее лицо ничего не выражало, в то время как пальцы с удивительным
проворством бегали по клавиатуре.
Детям щедро похлопали, и Светозара Петровна объявила следующий номер:
художественное чтение. На сцену вышла Вера Малинина - она сильно изменилась
в последнее время, стала увереннее, помолодела и похорошела. "Лермонтов.
Мцыри", - сказала она и принялась читать хрестоматийный отрывок
из поэмы - поединок с барсом... "Но в горло он успел воткнуть и там два
раза повернуть свое оружье. Зверь завыл..." - читала уверенно и с выражением.
Затем Армен Карапетян без сопровождения спел армянскую народную песню,
а Файнштейн прочитал свою юмореску о сантехниках.
На сцену вышел квартет Рыскалей - майор при параде, Клава и Марина с
Наташей, вполне оформившиеся уже девицы, очень похожие на мать. Серенков
склонил голову, прикрыл глаза и заиграл "Ромашки спрятались, поникли лютики...".
Клава повела чисто, дочки подхватили: "Зачем вы, девочки, красивых
любите...", Рыскаль тихо и печально вторил.
Женщины в зале прослезились, а мужчины сурово нахмурили брови, кроме
генерала Николаи, который, наоборот, распахнул глаза и с удивлением взирал
на сцену.
- Надо же, какие молодцы! - шепнул он Ирине, тоже против воли растроганной.
Рукоплескали Рыскалям еще добротнее, а они, смущенно покланявшись,
затянули есенинское "Не жалею, не зову, не плачу..." - да еще лучше
прежнего! Девочки порозовели, голос Клавы дрожал от волнения, а майор
усердно помогал себе бровями, оставаясь в целом вполне статуарным.
На "бис" исполнили "Вечерний звон" - коронный номер. Рыскаль глубоко
и неторопливо подавал свои "бом-бом", пока жена и дочки, точно ангелы на
небесах, выводили мелодию. Зал рыдал в буквальном смысле слова.
Кроме удовольствия, доставляемого пением, еще одна причина заставляла
кооператоров радоваться, возможно, и неосознанно, а именно - простота и
душевность руководителя, которые демонстрировались с полной убедительностью.
Выступавший после Рыскалей вокальный дуэт с самодеятельной песенкой
на тему летающих домов не имел и половины того успеха. И тут нравственное
чутье не подвело кооператоров. Может быть, это и грубое сравнение,
но... "в доме повешенного не говорят о веревке".
Молодожены-студенты, занимающиеся в кружке бального танца, показали
бразильскую самбу - он в черном смокинге, она в пышной кружевной юбочк
е... Серенков аккомпанировал всем весьма квалифицированно, а затем исполнил
свою "коронку" - "Полет шмеля" композитора Римского-Корсакова,
блеснув виртуозной техникой. Старики Ментихины порадовали юмористической
миниатюрой, ими же и сочиненной, - Светозара Петровна изображала кассиршу
"Универсама", а Светозар Петрович воришку-покупателя, припрятавшего
под полою банку сардин. При этом брат и сестра обнаружили бездну юмора и
артистического дара - кооператоры покатывались, глядя, как Светозара
Петровна, оставив кассовый аппарат, производит детальный обыск покупателя
и извлекает на свет божий содержимое карманов...
Вообще раскованность на сцене и в зале была полнейшая. Будто рухнули
разделявшие кооператоров перегородки - никто не боялся показаться таким,
как есть, и принимал другого со всеми его достоинствами и слабостями.
Ирина заметила, что генерал достал из кармана носовой платок и как-то
странно комкает его в руках, теребит, прячет в кулаке... Он бросил на
нее взгляд и смутился.
- Не могу вспомнить один фокус... Очень забавный фокус. Исчезновение
носового платка. Хотелось бы показать...
Не успела Ирина придумать какое-нибудь возражение, как Светозара Петровна,
вновь появившаяся на сцене в качестве ведущей, объявила:
- А сейчас, товарищи, гвоздь нашего вечера! Валентин Борисович Завадовский!
Опыты с телекинезом!
Зал загудел. Несколько мужчин, не проживающих в нашем доме и сидевших
в первом ряду, подобрались и вскинули головы, уставившись на сцену с повышенным
вниманием.
Из-за кулис вышел Валентин Борисович, сопровождаемый Кларой. Она осталась
стоять у задника, не спуская глаз с мужа, а Завадовский вышел на
авансцену и едва заметно поклонился. Публика по инерции приветствовала
его аплодисментами.
- Это тот, который дом угнал! - возбужденно проговорил кто-то, объясняя
соседу.
С Валентином Борисовичем произошли изменения. Он прибавил достоинства,
почувствовал себе цену. Куда девался робкий кооператор, которого
привыкли видеть с собачкой на спортивной площадке, куда девалась его заискивающая
улыбка! Перед зрителями предстал маленький, изящный, хорошо
одетый мужчина аристократического вида, с несколько усталым и надменным
лицом. Он подчеркнуто медленно потер одна о другую руки и проговорил
чуть слышно:
- Ну что ж... Начнем.
По сигналу Клары дворники вынесли на сцену стол, а Светозара Петровна
- графин с водой и пустой стакан. Все это поставили перед Завадовским на
самом краю сцены. Валентин Борисович отступил на шаг, прикрыл ладонью
лицо и несколько мгновений сосредоточивался. В зале наступила гробовая
тишина. Завадовский жестом, исполненным артистизма, приподнял руку и
плавно взмахнул ею снизу вверх.
И тут кооператоры увидели, как графин, дотоле мирно занимавший свое
место на столе, медленно взлетел в воздух и, повинуясь движениям руки
Завадовского, сделал небольшой круг над стаканом. Затем графин наклонился,
и из него в стакан полилась вода. Бульканье воды с ужасающей отчетливостью
слышалось в помертвевшем зале.
- Да, здесь мне делать нечего... - восторженно выдохнул генерал.
Завадовский опустил руку, и графин занял свое место на столе. Зал,
пришедший в себя от шока, взорвался аплодисментами. Не аплодировала
только Клара, вперв
...Поділитися у соцмережах
