Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
... не
стола, а просто большой столешницы, не слишком удачно встроенной под нижний обрез
двух окошек со средниками; и еще для двух серых стальных каталожных шкафчиков,
ящики у которых были помечены каким-то странным, невнятным Пирсу способом. Еще
здесь были старенький электрообогреватель, стойка с пепельницей, как в гостиничных
холлах, и офисная лампа с раздвижным держателем, который вполне можно было
установить так, чтобы он светил прямо на черный "ремингтон".
Вот здесь он сидел; он глядел из этих окон на свет божий. Он надевал очки, которые
из тщеславия не носил на людях, он прикуривал тринадцатую за день сигарету и тут же
совал ее в пепельницу. Он заправлял в машинку лист бумаги... Лист вот этой бумаги;
прямо под рукой лежала коробка грубой желтоватой бумаги, которой он пользовался для
черновых набросков. "Сфинкс". Пирс открыл коробку; крышка залипла, под ней в
результате его усилия возник вакуум и тянул на себя; коробка была едва ли не доверху
полна листами бумаги, но только листы эти не были чистыми.
Сплошная машинопись, страницы не пронумерованы, но, судя по всему, идут по
порядку: набросок романа. Обеими руками, как торт из духовки или как ребенка из
коляски, Пирс вынул рукопись и положил ее перед собой на стол. Где-то снаружи, в
надвигающихся сумерках, тявкнула собака: Скотти?
Титульной страницы в тексте не было, хотя на первой было напечатано нечто вроде
эпиграфа.
Я постигаю, что я Парсифаль.
Парсифаль постигает, что долгий его поиск Грааля есть поиск Грааля, в
который пустилось все человечество.
И как раз в это время Грааль возникает из небытия, вызванный к жизни
всеобщим усилием заново претворить мир.
С могучим стоном мир пробуждается на мгновенье, как будто от тяжкого
сна, и передает Грааль по рукам, словно камень; все кончено; Парсифаль
забывает, зачем он тронулся в путь, я забываю о том, что я и есть
Парсифаль, мир переворачивается с боку на бок и возвращается ко сну, а я
исчезаю.
Ниже стояла ссылка (быстрым карандашным росчерком, так, словно автор внезапно
вспомнил, откуда взял эту цитату, или передумал оставлять ее без отсылки) на Новалиса.
Пирс поднял брови. Он взял в руки верхний лист, сухой и желтый, хрупкий на ощупь;
края уже начали коричневеть. В верхней части второго листа стояло заглавие: "Пролог на
небе", и начинался текст так:
В кристалле были ангелы, два четыре шесть много, и каждый силился занять
свое место в строю, как олдермен на параде лорд-мэра. Белых одежд не было
вовсе; у некоторых длинные волосы схвачены головной повязкой или венком из
цветов; глаза у всех до странности веселые. Они продолжали протискиваться
в строй, по одному или по два, и место неизменно оставалось для все новых и
новых, они подхватывали друг друга под локоть и сплетали за спинами руки,
они улыбчиво поглядывали на тех двоих смертных, которые решили за ними
понаблюдать. И все их имена начинались на А.
Над головой хлопнула дверь, и Пирс посмотрел вверх. Роузи прошлась по комнате
наверху сперва в одну сторону, потом в другую. Осматривается. Любопытствует. Пирс
перелистал еще пару десятков страниц, мягкая, податливая пачка; и наткнулся на первую
главу. "Некогда все было устроено совсем не так, как сейчас; у мира была 480 другая
история и другое будущее. Даже плоть и остов его - физические законы, управлявшие
им, - были не те, что нам ведомы теперь".
А внизу страницы были знакомые имя и дата.
Его захлестнуло непередаваемое ощущение заново пережитого детского
воспоминания, где, когда, бог весть: тот мягкий и безымянный ток телесной памяти,
который может быть вызван к жизни только запахом или звуком. Он выдвинул из-за стола
жесткий стул Феллоуза Крафта и сел; он поставил на стол локоть и подпер им щеку - и
начал читать.
Глава пятая
Когда-то мир был совсем другим, и с тех пор он успел перемениться.
Некогда все было устроено совсем не так, как сейчас; у мира была другая история и
другое будущее. Даже плоть и остов его - физические за коны, управлявшие им, - были
не те, что нам ведомы теперь.
Всякий раз, когда вселенная из той, какой она была раньше, превращается в ту,
которой она будет по том, и обзаводится при этом иным прошлым и иным будущим,
бывает краткий миг, когда все возможные виды вселенных, все возможные продолжения
Бытия во времени и пространстве колеблются на пороге становления, для того чтобы
вновь уйти в Небытие - все за исключением одного-единственного варианта, - и тогда
мир становится таким, каким он стал, не таким, как раньше, и все на свете забывают что
он мог стать, или даже был когда-то, иным, не теперешним.
Когда мир превращается из "того, что было" в "то, что будет" и все возможности на
миг высвечиваются, а выбор пока не сделан, тогда всякий раз становятся видны и все
предшествующие переходные точки во времени (ведь их уже было несколько): как
петляющая внизу горная дорога вдруг становится видна едущему по ней вверх, когда
машина выруливает на самый край на повороте, тогда ездок видит те участки, где проехал
раньше, - и замечает далеко внизу голубой седан, который тоже взбирается в гору.
Это история об одном таком моменте и о тех живых существах, будь они мужчины,
женщины, или не то и не другое, которые осознали его как таковой. Они уже умерли,
уснули или просто не фигурируют больше в той истории, которой обзавелся нынешний
мир; и то мгновение видится нам совсем не таким, каким видели его они. Сегодня я беру
книгу, историю тех времен, и то, что в ней сообщается, не удивляет меня; однако те люди
видели свой мир в ложном свете (в совершенно ложном, не о чем тут даже и говорить,
населяя его богами и чудовищами, заполняя несуществующими странами с выдуманной
историей, с такими же несуществующими металлами, растениями и животными,
обладающими, естественно, небывалыми свойствами), на самом деле они пребывали в той
же самой вселенной, в которой нахожусь я, - в ней существуют знакомые мне животные
и растения, то же самое солнце и те же звезды, а других нет и не было.
И все же между строк таких исторических книг, между страницами я замечаю тень
другой истории и другого мира, симметричного нашему и все же отличающегося от него,
как сон от яви.
Этот мир; эта история.
В 1564 году молодой неаполитанец из старинного города Нолы поступил в
доминиканский монастырь Св. Доминика Великого в Неаполе, совершив тем самым
величайшую ошибку всей своей жизни. Конечно, это было не вполне самостоятельное
решение: отец - отставной солдат, без земли и денег, а мальчик обладал блестящими
способностями (так сказал приходской священник), к тому же был диковат; в общем,
кроме церкви, другого пути у него не было. И все же орден доминиканцев не подходил
ему, хоть и был большим и самым влиятельным орденом во всем Неаполитанском
королевстве.
Может быть, вступи он в какой-нибудь другой, менее могущественный орден,
например к прилежным францисканцам, или добродушным бенедиктинцам, или в какойнибудь
из монастырей затворников капуцинов, наверное, он так и провел бы жизнь в
уединенных мечтаниях. Направь он стопы в Общество Иисуса, там бы нашли способ
использовать его гордыню и необычные дарования - и даже его неприязнь к
христианству - в своих интересах; иезуиты большие доки в таких делах.
Но только не доминиканцы: орден монахов-проповедников видел свою миссию в
том, чтобы хранить в чистоте Церковь и церковные доктрины; играя словами, они
называли себя Domini canes, псы Господни, черно-белые гончие, готовые охотиться за
ересью, как за дичью; нет, не следовало заключать себя в узилище этого ордена юному
Филиппе Бруно, получившему вместе с черно-белой мантией имя Джордано. Этот орден
не поощрял вольнодумства; они не могли простить юному ноланцу того, что он
отвернулся от них и стал проповедовать свету свою ересь; в конце концов они
рассчитались с ним за все в Риме, привязав к столбу для сожжения еретиков.
Но пока что он медленно идет по монастырю Святого Доминика, по правой стороне
вдоль скамеек монастырской церкви, обходя бездельников и убийц и протискиваясь
между беседующими. Он останавливается у каждой боковой часовни, каждой ниши со
статуей, каждой архитектурной детали и надолго застывает перед ней, прежде чем
перейти к следующей. Чем это он таким занят?
Он запоминает церковь Святого Доминика, фрагмент за фрагментом, чтобы
использовать ее как внутреннее хранилище, как каталог для запоминания других вещей.
Сотню лет назад книги начали изготавливать с помощью ars artificialiter scribendi,
нового искусства, искусственного письма, книгопечатания. Напечатаны уже тысячи книг.
Но в больших доминиканских монастырях век каллиграфии, манускриптов, эпоха
памяти не закончилась. Появляются печатные карманные издания о том, как читать
проповеди, и отрывки из Писания для священников, но орден монахов-проповедников все
еще посвящает новичков в старые, как сама мысль, тайны искусства памяти.
Возьми обширное и сложное общественное здание - например, церковь - и
постарайся запомнить каждый боковой алтарь, каждую часовню, нишу со статуей,
каждую арку. Мысленно пометь каждый пятый фрагмент пятерней; а каждый десятый
пометь римской десяткой - X. Теперь хранилище твоей памяти готово. Чтобы
пользоваться им, например запомнить содержание проповеди, которую ты должен
произнести, или рукопись по каноническому праву, или руководство исповедника о
грехах и соответствующих им наказаниях, мысленно пометь яркими образами различные
мысли, которые ты собираешься запомнить. Аристотель ясно говорит, и святой Фома
подтверждает, что вещественные подобия пробуждают память легче, чем сам по себе
голый смысл. Так, если твоя проповедь о семи смертных грехах, обозначь их злобными,
мерзкими образами, показав их соответствующие качества (изо рта Зависти вместо языка
высовывается отвратительная гадюка; очи Гнева горят красным огнем, он в грубых
доспехах). Теперь расставь образы по порядку в той церкви, на городской площади или во
дворце, которые ты избрал в качестве хранилища памяти, и когда будешь говорить,
каждый из них по очереди будет подсказывать тебе: а теперь скажи обо мне, а теперь обо
мне.
Так схоласты продолжили и развили прием риториков, который упоминали Цицерон
и Квинтиллиан; и к тому времени, как брат Джордано заносил в память внутреннее
устройство церкви Святого Доминика, даже ее бесконечно многочисленных деталей и
мест не хватало, чтобы вместить все то, что ему предстояло запомнить. Патристика,
богословские наставления, summulae logicales, жития святых, содержание компендиумов,
энциклопедий и бестиариев, одна и та же басня за тысячей разных масок - монашеская
страсть к собиранию, рассечению, делению и умножению смыслов заполняла храмы
памяти до отказа, так же, как настоящие, каменные соборы были заполнены горгульями,
святыми, страстями Господними, мозаиками, купелями и картинами Страшного суда.
Рос объем заучиваемого наизусть - и способы заучивания тоже ширились,
усложнялись и множились. Брат Джордано заносил в память все новые правила
запоминания. Он легко освоил систему для запоминания не только значений и мыслей, но
и самих слов в тексте путем подстановки на их место других слов: так что мысленный
образ города (Roma) напоминал говорящему непременно затем упомянуть о любви (amor).
Более того, существовали способы запоминания не только слов, а даже букв в словах
присвоением каждой из них картинки, некоего вещественного подобия, так что слово Nola
составлялось в воображении ноланца из арки, мельничного жернова, мотыги и циркуля, а
слово indivisibilitate - из целого чердака, набитого всяким хламом. Джордано не
составило труда освоить этот прием, он даже сочинил свой собственный алфавит из птиц,
А - anser (гусь), В - bubo (сова), и так далее, и тренировался до тех пор, пока фраза In
principo erat Verbum* [В начале было слово (лат.).] по его команде не вспархивала и не
усаживалась ему на плечи. Единственная трудность была в том, чтобы выбросить то, что
он однажды определил куда-то, и очистить церковь Святого Доминика Великого от птиц,
мотыг, лопат, лестниц, аллегорических фигур со змеями вместо языков, размахивающих
руками капитанов, якорей, мечей, святых и животных.
"Допустимо ли, когда свободного места уже больше не осталось, мысленно
привязать удаленные места к используемым?"
"Да, брат Иорданус, если делать это подобающим образом. Ты должен вообразить
линию, проходящую с запада на восток, вдоль которой разместить воображаемые башни
как новые места для запоминания. Башен можно строить сколь угодно много, менять
расположение, поворачивать так и этак их фасад, persursum, deorsum, anteorsum,
dextrorsum, sinistrorsum..."* [Лицом вверх, вниз, в затылок, вправо, влево... (лат.)]
Руки брата-наставника крутили и переворачивали воображаемую башню.
"Да, - сказал Джордано. - Я понял".
"Однако, - поднял палец брат-наставник, - такие башни используются только для
того, чтобы упражнять и укреплять память. Слышишь? Не используй их для запоминания.
Слышишь, брат Иорданус?"
Но ряд воображаемых башен уже начал строиться, протянувшись на запад от дверей
монастыря Св. Доминика: они были очень похожи на те ноланские, что брат Джордано
помнил с детства. Каждый год в Ноле в честь святого Павлина, покровителя города, в его
день все городские гильдии строили и выставляли высокие башни из деревянных реек и
парусины, так называемые гульи, многоэтажные строения с балконами и шпилями, с
окнами и прочими большими и малыми отверстиями, в которых показывались сцены из
жития святого, или страсти Господни, или романтические картины, или что-нибудь из
жизни Девы Марии. Они были раскрашены внутри и снаружи, украшены херувимами,
звездами, розами, знаками зодиака, гербами, надписями, крестами и четками, собаками и
кошками. В день святого Павлина гульи показывали городу, а самое удивительное было
потом - каждую из них поднимали тридцать юных силачей и несли по украшенным
многолюдным улицам, и не просто несли, а еще и заставляли их плясать на площади пред
церковью. Кряхтя и подбадривая друг друга молодецким уханьем, несшие их парни
заставляли башни кланяться, поворачиваться, кружиться под музыку и танцевать друг с
другом среди плясавших вокруг них людей; а сценки и все их разношерстное содержимое
появлялось и исчезало в дверях и окнах с каждым поворотом и наклоном влево, вправо,
per sursum, deorsum, anteorsum, dextrorsum, sinistrorsum.
И все-таки, думал он, глядя из окна своей кельи на узкую полоску вечернего неба,
даже бесконечного ряда гулий, протяни его с востока на запад и поворачивай каждую как
угодно, будет недостаточно, чтобы вместить все то, что он повидал и передумал за свою
короткую жизнь, которая казалась ему бесконечно долгой, словно вовсе не имела начала.
Не вместят они каждый листок, бросивший на него свою тень, каждую виноградину,
которую он раздавил о свое небо, каждый камень, голос, звезду, пса, розу. Только
поместив в память всю вселенную, распределив по ней целую вселенную образов, можно
запомнить все вещи во вселенной.
"Допустимо ли пользоваться местами на небесах, я имею в виду знаки зодиака и
фазы луны, для запоминания? И образы звезд для обозначения ими вещей?"
"Это недопустимо, брат Иорданус".
"Но Цицерон в своей "Второй риторике" утверждает, что в древности..."
"Это недопустимо, брат Иорданус. Расширять и упражнять память с помощью
различных выдумок - благое дело; однако тебе не следует искать помощи у звезд. Ты
неправильно понял Цицерона, и звезды тоже понимаешь неправильно. А за свое но тебе
придется долго стоять на коленях".
Наряду с наукой запечатления знаний в себе с помощью образов, которой славились
доминиканцы, брат Джордано освоил и науку запечатления пером и чернилами; писал он
убористым быстрым стенографическим почерком на монашеской латыни, не тронутой
влиянием umanismo* [Гуманизм (ит.).], латыни, изученной по книгам, которые ему
давали читать. Он читал Альберта Великого и Святого Фому, великих ученых докторов
своего ордена; он перекрыл свой внутренний храм, поделенный на неф и хор, собором
Summa theologica святого Фомы, тоже поделенным на части и части частей. Через Фому
он познакомился с тем, кого тот звал просто Философом, - с Аристотелем. Аристотель:
груда засаленных манускриптов, многократно переписанных, с пометками и вставками на
полях, непонятных от массы накопившихся мелких погрешностей.
Все вещи стремятся в свои надлежащие сферы. Тяжелое, как камни и земля,
стремится к центру вселенной, который тяжелее всего прочего; легкое, подобно воздуху и
огню, возносится ввысь, к тем сферам, кои являются наилегчайшими.
В основе всех сфер самая тяжелая - земля, за ней следует водная сфера, в нее снизу
поднимается роса, а сверху выпадает дождь. Затем следуют сферы воздуха и огня, а за
ними - сфера луны. Все изменения, всякое разложение и гниение, все рождения и смерти
происходят в сферах элементов, ниже лунной сферы; области выше луны остаются
неизменными. То, что не подвержено изменениям, более совершенно, чем то, что
подвержено; планеты состоят из совершенного материала, не похожего на известные нам,
и прикреплены к сферам из совершеннейшего хрусталя, которые, обращаясь, отмечают
ход времени.
Эти семь сфер заключены в восьмую хрустальную сферу, в коей укреплены звезды.
А та заключена в величайшую из всех сфер, что, вращаясь, движет все остальные:
Перводвигатель, Primum Mobile, приводимый в движение перстом Божьим. Ибо движется
лишь то, что приводится в движение.
Подперев рукой голову, сидя среди монотонно кивающих братьев в библиотеке, брат
Джордано воссоздавал в себе аристотелевское мироздание, как умелец строит корабль в
бутылке. Время полагается движением Сферы viz* [А именно (лат.).], потому что
движения измеряются им, а само время - сим движением. Как? Вокруг него бормотали
братья, читая вслух свои книги: дюжина голосов, дюжина текстов, бестолковое осиное
жужжание. Сие объясняет также общеизвестное высказывание, что деяния человеческие
вершатся по кругу и что все прочие вещи, связанные с естественным движением,
появлением и исчезновением, также движутся по кругу.
Он вздохнул, в уме остался мертвенно-пепельный осадок, как в летнее пекло.
Почему неизменность лучше изменения? Жизнь есть изменение, а жизнь лучше, чем
смерть. Этот мир совершенных сфер был похож на тот, что рисуют художники, когда в
нескольких лигах над горами помещается дынька-луна, чуть выше звезды, как искорки, а
из-за них, наклонившись, заглядывает к нам уже сам Боженька. Какая-то маленькая
получалась вселенная, и мало что в ней было, пустой сундук, обитый железными скобами.
Но были и другие книги.
Подобно многим монастырским библиотекам, библиотека Святого Доминика
являлась свалкой тысячелетней писанины; никто не знал, сколько всего хранилось в
монастыре и что сталось со всем тем, что монахи переписали, приобрели, сочинили,
отрецензировали, нашли и собрали за сотни лет. Старый библиотекарь фра Бенедетто
хранил в памяти длинный каталог, который он смог запомнить, потому что составил его в
рифму, но некоторые книги в этот каталог не попали, потому что не рифмовались. Дворец
его памяти, в котором размещались когда-то все категории книг и все подразделения этих
категорий, уже давным-давно был заполнен до отказа, заколочен и заброшен.
Существовал и рукописный каталог, в который заносилась каждая поступавшая книга, и
те, кому посчастливилось узнать, когда она поступила, могли ее там отыскать. Если
только она не была переплетена с другими; ведь в каталог записывались только выходные
данные самой верхней книги.
Прочие следа не оставляли.
Так что в недрах библиотеки, известной брату Бенедетто, настоятелю и аббату,
образовалась другая библиотека, читатели которой каталогов не вели и не имели желания
каталоги заводить. Фра Бенедетто знал, что у него имеется Summa theologiae Альберта
Великого и его же "О сне и бодрствовании", но он не знал, что у него есть "Книга тайн"
того же автора и его трактат по алхимии. Но брат Джордано знал. Брат Бенедетто знал,
что у него есть "Сфера" Сакробоско, потому что в каждом учебном заведении имеется
"Сфера" Сакробоско, это универсальный учебник по аристотелевой астрономии. У него
имелось несколько копий, в том числе печатные тексты. Он не знал, что вместе с одной из
рукописей переплетен "Комментарий к Сферам" Чекко из Асколи, которого Церковь
двести лет назад сожгла на костре за ересь.
Он этого не знал, но знал брат Джордано. Фра Джордано прочел "Комментарий"
Чекко, запершись в уборной, залпом, как пьют крепленое вино.
Звезды влияют на четыре элемента, а под воздействием элементов меняются наши
тела, а через тела - души; в звездах содержатся Причины Мира, и даже в гороскопе
самого Иисуса при рождении Бог записал все то, что ему суждено было пережить. Под
определенными созвездиями при определенных положениях светил рождались
счастливые божественные люди: Моисей, Симон Маг, Мерлин, Гермес
Триждывеличайший (Джордано читал этот перечень имен, глубоко потрясенный самим
фактом, что все эти люди стояли здесь рядом, так, словно между ними не было никакой
особой разницы). Бесчисленными духами, добрыми и злыми, находящимися в постоянном
движении, пересекающими созвездия зодиака, заселены небеса; основатели новых
религий на самом деле рождаются от них, инкубов и суккубов, живущих в колюрах,
обручах, что разделяют солнцестояние и равноденствие.
А эти совершенные сферы, оказывается, довольно-таки густо населены.
В библиотеке брат Джордано читал книги, которые должен читать доктор
богословия; читал отцов-основателей Церкви, читал Иеронима и Амвросия, Августина и
Аквината. Он жевал и проглатывал их, как коза поедает бумагу, а продукт выдавал на
экзаменах и опросах.
В уборной он читал Чекко. Читал книгу Соломона о тенях идей.
Читал De vita coelitis comparanda Марсилио Фичино - о стяжании жизни с небес
талисманами и заклинаниями. Уборная стала тайной библиотекой монастыря Святого
Доминика; там читали книги, передавали из рук в руки, обменивая на другие, и там же
прятали.
Библиотекарем там был Джордано. Он знал и помнил каждую книгу; знал, в каком
ящике она лежит у фра Бенедетто, кто ее спрашивает и что в ней говорится. Во дворце его
памяти, огромном и непрерывно растущем, способном вместить вселенную, весь этот
каталог почти не занимал места.
Братья дивились на память Джордано и шепотом высказывали всякие
предположения, как он ею обзавелся. Пусть перешептываются, думал Джордано. Их удел
навеки ограничен сплетнями и колбасой, они никогда не осмелятся пустить в дело
звездное небо - а вот Джордано посмел.
Между тем огромное солнце горело в синем-синем небе, прогулочные суда и
весельные боевые корабли скользили по лазурной бухте, украшенной серебристыми
точками волн. Испанский наместник (ибо Неаполитанское королевство являлось
владением испанской короны) ездил по городу, одетый по-испански в черное, в своем
маленьком черном портшезе; встречая гостию, которую проносили по улице к больному
или умиравшему горожанину, он выбирался из портшеза и присоединялся к процессии,
смиренно провожая ее до места назначения. Свернувшаяся кровь святого Януария,
которая хранилась в соборе, каждый год в день его имени вновь становилась жидкой,
словно только что пролитая; народ плакал навзрыд, и даже у священников, кардинала и
наместника перехватывало дыхание от благоговейного трепета. Случались годы, когда
кровь не спешила растекаться, толпа, собравшаяся в соборе начинала беспокоиться, и
закипал бунт.
Бунты вспыхивали постоянно; в высоких домах портовых кварталов теснилась
беднота, на узких улочках, заваленных отбросами, дети росли, как сорняки, -
неухоженные, дикие, и несть им числа. Милостыню там клянчили нахально, грабили с
профессиональной ловкостью; смеялись одинаково над Пульчинеллой в балагане на
Пьяцца дель Кастелло и над разбойником, чудившим на прощание перед повешением на
Пьяцца дель Меркато. Целыми днями голые нищие лежали на причале, по ночам
девчоночки-рыбачки танцевали под луной тарантеллу на плоских крышах домиков,
опоясывающих бухту.
Луна вытягивала капли влаги из земли, привлекая их к себе благодаря собственной
водной природе; также под ее воздействием на грязных отмелях в устьях рек и
приморских лагунах зарождались лягушки, крабы и улитки. В полнолуние все собаки в
городе задирали морды и начинали выть. А когда всходила их собственная звезда Сириус,
они совсем сходили с ума, и собачники отправлялись на отлов.
В мертвой древесине, во внутренностях дохлых собак зарождались черви; а из
внутренностей мертвых львов появлялись пчелы - так считалось, хотя мало кто видел
мертвого льва. Конский волос, упавший в кормушку, превращался в змею, и порой можно
было застать начало этого процесса: один волосок начинал волнообразно изгибаться
среди других, плававших неподвижно. Светило солнце, и гелиотроп в садах
Пиццофальконе обращал к нему лицо, а живой лев в зверинце наместника рычал,
демонстрируя свою мощь и гордость. Луна притягивала лягушек, солнце притягивало
гелиотроп; магнитный железняк притягивал железо, а восходящий Сатурн своим
притяжением оказывал пагубное воздействие на мозг меланхолика.
Все было живым, все жило: на дне моря, в воздухе и в небесах - звезды
воздействовали на четыре элемента, элементы - на тело, тело - на душу. Брат Джордано
отслужил свою первую мессу в Кампанье, в церкви Святого Бартоломео, шепча Hoc est
enim corpus meum* [Вот плоть моя (лат.).] над круглым хлебцем, который он держал
помазанными пальцами, и хлеб, согретый теплом его дыхания, тоже был живым.
Северные еретики утверждали, что он неживой, но это, конечно, не так; проглотив его,
Джордано чувствовал, как хлеб согревает его изнутри крохотным огоньком собственной
жизни. Конечно, хлеб живой, ведь неживого вообще ничего нет.
Так Ноланец из мальчика превратился в мужчину, священника и доктора
богословия; так звезды повернули переменчивый мир, так приготовленная им память
наполнилась сокровищами, слишком обильными для исчисления, но все они теперь
принадл
...Поділитися у соцмережах
