Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
... и Гарибальди; Пирс, привыкший к истории в ее научной
ипостаси, наверняка сыграл бы куда хуже. Вопросов, где требовались бы конкретные
исторические знания, не задавали, и Акселю, даже при том, что он откровенно путался в
датах порой едва ли не заранее, еще до того, как ведущий закончит формулировать
вопрос, удавалось догадать которую из сравнительно небольшого набора величайших
историй тот собирается выудить на свет.
Впрочем, неискушенной аудитории его эрудиция явно показалась невероятно -
нечеловечески - обширной; как, собственно говоря, и четырнадцатилетнему Пирсу,
который смотрел, как его черно-белый и странным образом приплюснутый отец твердым
голосом отвечает, какому такому австрияку удалось на краткий срок стать императором
Мексики (Акселю всегда нравился этот фильм, бедняжка, бедняжка Карлотта, и добрый,
безнадежный взгляд Брайана Ахерна)*. [Максимилиан (Фердинанд Максимилиан Иосиф,
1832-1867), австрийский эрцгерцог и младший брат императора Франца Иосифа, наивный
либерал, согласившийся в 1863 г. занять мексиканский трон, полагая, будто за него
проголосовал народ; на деле же это была интрига крупных латифундистов-консерваторов,
желавших свергнуть либеральное правительство президента Бенито Хуареса, и
французского императора Наполеона III, стремившегося вернуть взятые Мексикой займы
и расширить влияние Франции в Латинской Америке. Последовали военные действия,
присланные на подмогу Максимилиану французские войска загнали Хуареса чуть не в
Техас, но в 1865 г. закончилась война Севера и Юга, и Линкольн, поддерживавший
Хуареса, потребовал вывести французские войска из Мексики. Жена Максимилиана
Карлотта, дочь бельгийского короля Леопольда I, отправилась в Европу искать помощи у
Наполеона III и Папы Пия IX, но тщетно, и испытала нервный срыв. Максимилиан же был
в итоге расстрелян - хотя с призывом пощадить его к Хуаресу обращались Виктор Гюго,
Гарибальди и др. Что касается фильма, то имеется в виду постановка Уильяма Дитерля
"Хуарес" (1939), где Брайан Ахерн (1902-1986) играет Максимилиана, Бетт Дэвис -
Карлотгу, а Пол Муни - Хуареса.] Дома, в Кентукки, собравшийся у телевизора народ
разразился дружными возгласами одобрения, кроме мамы, которая улыбнулась и покачала
головой, только и всего, как будто стала свидетельницей очередной необъяснимой и
нелепой мужниной выходки, которую в очередной раз ей придется простить и забыть.
Он дошел примерно до половины общей возможной суммы выигрыша, прежде чем
его остановили: продюсеры решили, что этакого чудика не имеет смысла допускать до
верхних строчек (хотя поначалу он был даже забавен, с этой его допотопной
обходительностью и манерой отвечать на вопрос с горящими глазами, громко и четко, так,
словно отвечал он не на вопрос, а на вызов). И никто его ни на чем не подлавливал -
Акселя трудно было бы на чем бы то ни было подловить, и он еще долгие годы спустя
вспоминал ощущение стыда и страха, которое испытывал, поняв, что других участников
той самой программы снимали с дистанции именно этим способом; ему просто задали
вопрос настолько специальный, настолько далекий от какой бы то ни было связи с
Великими Темами, что даже специалист не смог бы с ходу на него ответить (собственно
говоря, именно на специалисте его и опробовали). Широким массам он, естественно,
показался ничуть не более зубодробительным, чем те, которые дались Акселю играючи
или на которые он худо-бедно вымучил правильный ответ (Какую песню пели сирены?
Какое имя принял Ахилл, когда прятался на женской половине?), но Аксель, услышав его,
застыл в своей стеклянной будке, как парализованный, и даже не открыл рта, пока не
вышло время.
Что самое странное, Пирс знал ответ на этот вопрос.
Он слышал, как ведущий задает его - в сент-гвинефортском телехолле, где он
досматривал последний раунд, - слышал, как включилась ритмичная, похожая на ход
часового механизма музыка, которой в телешоу отмечали время на обдумывание, и как
синкопами попал к ней в ритм перестук ракеток - кто-то в холле играет в пинг-понг. А
еще он слышал, сам себе не веря, как разворачивается сам собой у него в мозгу ответ на
вопрос ценой в тысячи и тысячи долларов: покуда Аксель сидит и тупо смотрит в пустоту
перед собой. Музыка остановилась; Акселю дали подумать добавочные несколько секунд,
но пользы ему это все равно не принесло. Ведущий вынул карточку и зачитал правильный
ответ, тот самый, который уже звучал в ушах у Пирса; публика в студии погрузилась в
уныние, Пирсовы однокашники отвернулись от экрана и уставились на него, кто с
радостной улыбкой, кто удивленно, кто - горюя об ушедших капиталах. Пирс сидел
молча. Акселя, после того как ему посочувствовал жизнерадостный ведущий, проводили
из студии, он высоко держал голову, и на лице у него было выражение, которое Пирс
запомнил на всю оставшуюся жизнь: потеряно все, кроме чести. Если бы отца вели на
плаху, это зрелище и тогда не оставило бы, наверное, такого душераздирающего
впечатления.
Он так никогда и не сказал отцу, что знал правильный ответ.
Однако и те деньги, которые Аксель успел к этому моменту выиграть, казались тогда
целым состоянием; с точки зрения нынешних масштабов цен цифра выглядела бы вполне
заурядной, как и многие другие тогдашние игры, но ее хватило, чтобы выкупить пусть
слегка обшарпанное, но очень даже не лишенное приятства здание на Парк-слоуп, в
котором жил Аксель и в котором появился на свет Пирс. Аксель таким образом
превратился в домовладельца; роли этой он терпеть не мог, однако лому еще суждено
было раз за разом выручать его в грядущие скудные, а то и просто лихие годы, и без
особых трудов с его стороны. И даже теперь, когда законы об ограничении арендной
платы свели доход от дома до суммы, которой едва хватало на то, чтобы расплатиться с
налогами и минимально необходимыми текущими расходами, Акселю, так или иначе,
было где на старости лет преклонить голову. Именно так он и выражал эту мысль в
разговорах с Пирсом: "По крайней мере, - и тут на глазах у него набухали слезы, - по
крайней мере, есть где преклонить голову на старости лет".
В тот рождественский вечер Пирс застал его стоящим на пороге, под притолокой,
похожим на бездомного бродягу, который просто решил укрыться здесь от непогоды
(автором метафоры был сам же Аксель).
- Звонок сломался, - сказал Аксель, пытаясь совладать со связкой ключей, - а
Грейвли уехал к своим на остров. А мне не хотелось, чтобы ты стоял тут под дверью и
названивал и думал, что меня нет дома, хотя, собственно, ума не приложу, куда я при всем
желании мог бы отсюда Деться.
Грейвли был негр-пенсионер, невероятно, даже чересчур добрый, которого Пирс
помнил ровно столько, сколько помнил себя самого; Аксель боготворил Грейвли, а
Грейвли называл Акселя Мистер Моффетт; сутулый, церемонный, медлительный и
мудрый, он был одним из тех едва ли не сказочных персонажей, которые вошли в жизнь
Акселя как будто прямиком с экрана, из любимых им старых фильмов, а из реальной
жизни, почти не задерживаясь, разбрелись по всяким смежным с ней местам И Аксель
всерьез опасался за Акселя - что-то с ним будет когда умрет Грейвли.
- Просто ума не приложу, куда бы я отсюда делся - вернулся к теме Аксель, пока
они взбирались по лестнице. - Просто ума не приложу - куда бы я делся. Ах, Пирс
Остаться без крыши над головой в такую ночь, как эта Бездомный человек в такую ночь.
В какую бы другую но не в эту.
Пирсов дядя Сэм как-то сказал, что в Акселе "многовато театральщины".
Десятилетний Пирс (который буквально только что успел поселиться у Сэма) не слишком
понял, о чем шла речь, хотя потом, по здравом размышлении, решил, что Сэм, должно
быть, имел в виду свойственную Акселю манеру по многу раз повторять одну и ту же
пришедшую ему на ум фразу, как актер, который разучивает роль, вертит каждую фразу
так и эдак, пробуя ее на вкус, на чувство, на высоту тона, пока она не заставит его самого
смеяться или плакать. Позже в Сэмовой характеристике обнаружились совсем иные
смыслы, и все-таки Сэм, должно быть, не так уж сильно ошибался, когда прибавил к
сказанному в тот раз: Аксель просто сел не в тот поезд, ему нужно было податься в актеры
или в священники, одно из двух.
Аксель открыл дверь, и изнутри их приветствовал хриплый голос на латыни:
- De mortius nil* [О мертвых ничего... (лат.)] кх-х-хе фьють!
И следом:
- Заткнись! Заткнись!
- Просто поразительно, - рассмеялся Пирс, - сколько я не видел попугаев, и едва
ли не каждый умел говорить "Заткнись". С чего бы это?
- Когда, - поднял на него глаза Аксель, с таким видом словно терпению его и
впрямь пришел конец, - ты наконец заберешь его отсюда. Прочь. Прочь из моей жизни.
- Собственно, в каком-то смысле именно об этом я собирался с тобой поговорить,
- сказал Пирс.
Он вынул из отмокшего на снегу пакета несколько маленьких бутылочек. Памятуя о
прошлом, Аксель не держал в доме спиртного; разве что пропускал по чуть-чуть пивка
или винца в барах. Но на день рождения и на Рождество он просто обязан был выпить
свой мартини, пару мартини, в память о былых счастливых днях. Он уже возился с
шейкером, льдом и ложечкой на длинной ручке.
- А нынче народ пьет его со льдом, - сказал он. - Ужас, просто ужас. Это уже не
мартини. Хотя, сдается мне, что тоненький ломтик лимона лишним не будет. И свернуть
его фунтиком. Фунтиком. Нет, правда, Пирс, его нужно вернуть обратно в джунгли. Это
жестоко. У него такой потрепанный вид. Он должен порхать себе в джунглях Амазонки.
Зеленой мыслью под зеленой сенью. А то я чувствую себя с ним какой-то старой девой,
этакая, знаешь, викторианская приживалка. Приживалка. Когда когда когда же ты наконец
его отсюда заберешь?! - Он рассмеялся. - Избавь меня от рабского служения птице. -
Он передернул плечами. - Зеленой мыслью под зеленой сенью. Зеленой мыслью, под
зеленой сенью. Libera me domine*. [Избави меня, Господи (лат.).]
Пирс уселся на выцветший диван и окинул взглядом свой прежний дом, свою птицу.
Повсюду - патиной - чувствовалась личность Акселя, из-за которой здесь почти совсем
ничего не осталось от его собственной жизни и от маминой, хотя, по сути, считай,
изменилось совсем немногое. Стены в детстве не были шоколадно-коричневыми, хотя
навряд ли Аксель выкрасил их в этот цвет, скорее всего они просто потемнели от
старости. А диван когда-то был синим, он прекрасно помнил этот синий диван; эти
забранные в рамки гравюры с изображением собора и камероновскую фотографию
Уильяма Морриса* [Уильям Моррис (1834-1896) - выдающийся английский дизайнер,
художник, а также поэт и писатель; принадлежал к кругу прерафаэлитов, стоял у истоков
модерна.] он когда-то подолгу рассматривал. И узор на ковре вспомнился тут же, как
всплыл. Все осталось по-прежнему, как руины древней Трои, под приличествующим
случаю слоем грязи, под вещичками с распродаж и еще бог весть откуда, сквозь затхлый
стариковский запах.
- Libera me domine, - снова сказал Аксель, в руках у него были шейкер и два
бокала.
Пирсу пришлось настругать лимонных ломтиков, пухлые, сужающиеся к
подушечками пальцы Акселя для такой тонкой работы не годились, "и тем не менее", как
говорил Аксель; а потом еще и протереть ими стаканы, налить и подать. Что-то вроде
маленькой, наспех, чайной церемонии. Акселю она безумно нравилась.
- Обрати внимание на бокалы - сказал он. Бокалы были высокие, с травленым
рисунком, на рифленых зеленых ножках. - Венецианское стекло. Ну, собственно, не
совсем венецианское, а наподобие венецианского. Должно быть, викторианские копии,
вероятнее всего; мне так кажется.
Пирсу они показались скорее "вулвортскими"* ["Вулворт" - сеть дешевых
магазинов.], но он в таких вещах не разбирался.
- Естественно, не в магазине куплены. Ребята принесли. Типа, Аксель, ты же
любишь всякие чудные вещички, может, притаришь их у себя, а то у нас они все равно
разобьются. Тоже, понимают. Сами-то они, конечно, не могут оценить стоящую вещь, но
знают: что-то в ней есть, что-то такое, что выше их понимания. Красота. Книги, они вечно
таскают мне книги. Эй, Аксель, такая, в общем, фигня, я тут нашел кое-что. А это кое-что
- Рабле, по-французски, маленький томик ин кварто, отдельный том, а ему в ответ и
говорю: "Да-да, Тедди, это великая классика, - мягко, на полном серьезе, чтобы не
задеть простые чувства простого человека, - она на французском, и на очень старом
французском..." Так это дело читал, говорит он мне, а я ему: да, приходи я в общем-то
язык разбираю... Они, конечно, надо ной подтрунивают, но, в конце концов, они всего
лишь простые ребята с мозолистыми руками. Доброго, доброго Рождества, то, что ты
сегодня сюда пришел, очень много значит для меня, Пирс. Очень много значит.
Он вздохнул:
- Всего лишь простые ребята с мозолистыми руками. Шелопуты. Шелопуты.
И он усмехнулся, явно о чем-то вспомнив.
- А эти ребята и ты вместе с ними вообще-то хоть что-нибудь зарабатываете? -
спросил Пирс. Он всегда чувствовал себя виноватым, оборвав отца вот так, на самой
мажорной ноте, но ничего не мог с собой поделать. Ему не нравился этот бизнес на утиле,
к которому пристрастился отец: не нравилась эта шайка бруклинцев, которая после
работы и по выходным, по согласованию с ответственным за снос старого жилья,
вычищала из покинутых жильцами домов медный и свинцовый лом и вообще все, что там
можно было найти хоть сколь-нибудь ценного. Штаб-квартира у них была расположена в
здании старой пожарной части, за которое они платили городу какую-то мизерную
арендную плату, - самое место, чтобы прятаться от жен и накачиваться пивом; между
собой они были связаны чем-то вроде круговой поруки и клятвы верности еще одному
человеку, который был старше их и которого они называли просто Шеф. Пирс решил, что
тот когда-то и в самом деле служил в военно-морском флоте в соответствующем чине*.
[Chief в американском варианте английского языка - и шеф, и вождь, и капитанлейтенант.]
Судя по тем историям, которые рассказывал Пирсу Аксель, Шеф руководил
всей их мародерской деятельностью и сложившаяся между ними система отношений была
чем-то средним между порядками, принятыми в лагере для скаутов и в воровской шайке
времен Вийона, - хотя Аксель клялся и божился, что ничем противозаконным тут даже и
не 380 пахло. Акселю доставались книги; насчет прочих своих дел с этой компанией он
особенно не распространялся - Заработки, значит, говоришь. Деньги, - уклончиво начал
он. - Во-первых, для того чтобы делать деньги сперва нужно иметь некоторое их
количество. - И вдруг взорвался: - Деньги! О каких таких деньгах может идти речь в
такой день! Единственный день в году!
- Кх-х-хе фьють! - мигом отозвался Пирсов попугай. Пирс часто замечал, что
поводом для высказывания птице служит любой громкий звук. Аксель тяжело поднялся
на ноги, со стаканом в руке; попугай бочком пошел по жердочке в его сторону,
внимательно уставившись на него парой круглых старческих глаз с мешковатыми веками.
Выражение лица у Акселя было чрезвычайно решительное, и Пирс на секунду испугался,
что вот сейчас он попросту возьмет и придушит птицу. Но тот всего лишь постоял у
клетки, а потом с отсутствующим видом принялся поглаживать попугая по горлышку
тыльной стороной указательного пальца.
- Я получил открытку от Винни, - сказал он.
- Правда? - сказал Пирс. - Я тоже. С ней вроде бы все в порядке.
Аксель тяжело вздохнул.
- Ходил вчера к полунощной. В Сент-Бэзил.
Помнишь, мы всегда туда ходили. Винни там пела. Так чистенько пела. - Он всем
весом облокотился о каминную полку, уронив голову, понурив плечи. - Я вас обоих
упомянул в завещании. Моя жена.
Мой сын.
Пирс тоже на минуту опустил глаза, а потом сказал:
- Ты, значит, по-прежнему ходишь к мессе. Ну и как, народу все так же много?
- Ангельская месса, - сказал Аксель. Аксель умудрялся сочетать врожденный
атеизм с сентиментальной любовью к церковной службе и с особой привязанностью к
Деве Марии. - И музыка. Gloria in excelsis Deo. Винни как будто колокольчиком
вызванивала высокие ноты, так, так ... как будто колокольчиком.
- Ну, в общем, такое впечатление, что все у нее хорошо, - сказал Пирс. -
Отдохнула. Посвежела. И открытка была такая забавная. Наверное, Дора выбирала.
- Я упомянул вас обоих, - повторил Аксель. - В за вешании. Можешь быть
уверен. Ты теперь единственное, что у меня осталось, Пирс.
Единственное.
Пирс повертел в руках бокал из венецианского стекла Его последнее замечание не
смогло свернуть с накатанной колеи паровозик воспоминаний, смешанных с чувством
вины и утраты, который трогался в путь после первого мартини, в ожидании второго -
да, собственно, и не было на то рассчитано. Эти воспоминания были столь же
неотъемлемой частью Рождества, как мрачные пророчества об упадке былого могущества
наций и глубочайшая потребность По-Прежнему Делать Добро - неотъемлемой частью
дней его рождения, к которым Аксель также относился с величайшей серьезностью; как и
к своему супружескому и родительскому долгу, и к неудаче, по постигшей его на обоих
этих поприщах, или к тому, что он считал неудачей. У Пирса никогда не получалось хоть
как то приободрить его; было совсем не просто, если принять во внимание глубину
обуревающих Акселя чувств, посоветовать ему просто-напросто наплевать и забыть или,
скажем, подумать вслух при Акселе, как раз взобравшемся на мрачные вершины
рыцарских самобичеваний, о том, что Винни (Пирс ни на секунду в этом не усомнился)
вообще не давала и не дает себе труда задумываться о такого рода тонкостях. Об Акселе
помнила не она, а Сэм (и Дора теперь, когда Сэма не стало), помнил о необходимости
послать к Рождеству открытку и о том, что у Акселя есть Пирс и обязанности в
отношении Пирса.
А Винни просто хотелось, чтобы все оставили ее в покое.
Пирсовой матери всегда была свойственна потрясающая тяга к покою - при
воспоминании о ней перед глазами у Пирса практически неизменно вставала но сидящая
фигура, с ласково-безразличным выражением на лице, с руками, небрежно упавшими на
колени - и тем не менее именно покоя ей вечно недоставало. Беспокойство любого рода
было для нее чем-то вроде тех загадочных хронических заболеваний викторианской эпохи
симптомы которых видимы изредка и с трудом, но на предотвращение и утоление
которых уходит без остатка вся человеческая жизнь. Пирсу были памятны всего
несколько случаев, когда эта болезнь прорывалась наружу: прежде всего, видимо, в те
времена, когда она вышла замуж за Акселя, потом, должно быть, тогда, когда у ее брата
Сэма умерла жена и она уехала от Акселя, чтобы поселиться у Сэма; и потом еще раз,
после того как умер Сэм, и болезнь настолько обострилась, что ей пришлось уехать в
санаторий - чтобы хоть как-то обрести покой.
Там она и познакомилась с Дорой. Дора уже долгие годы ухаживала за овдовевшим
старшим братом (ей показалось, что и Винни занималась тем же самым, хотя в
действительности все было скорее наоборот), за братом, который достиг теперь
последней, предельной степени дряхлости и к которому она ходила едва ли не каждый
божий день. Потом он умер, и Доре стало нечем себя занять - ситуация, которой она
боялась едва ли не пуще, чем Винни жаждала покоя; вот она и взяла в свои руки жизнь
Винни, со всеми удивительными историями и сопутствующими родственниками, которые
к ней, судя по всему, прилагались, с Пирсом и Акселем, и теперь она управлялась с ней и
с Винни, обосновавшись в купленной на деньги, взятые из доходов от собственной
страховки и от страховки Винни, цепочке флоридских бунгало. Вот там-то Винни, судя по
всему, и обрела наконец покой.
- Пизанелло* [Пизанелло (наст. имя Антонио ди Пуччо ди Черетто, 1395-1455) -
итальянский живописец и медальер. Готическую условность, изысканность рисунка и
цвета сочетал с тонким наблюдением человека и природы.], - сказал Аксель, достав
полученную из Флориды открытку, такую же, как у сына, и протянув ее ПирсуКватроченто,
да? Хотя, сдается мне, зря они взялись имитировать напылением золотую
фольгу. Такая, мой взгляд, безвкусица. Может, стоило оставить все как есть? Зачем
золотить лилию?
- Живописать лилию, - сказал Пирс.
- Живописать лилию и наносить позолоту на чистое золото? Наносить позолоту на
чистое золото и живописать лилию? Налей-ка ты мне еще одну, а, Пирс? Пожалуйста.
Прежде чем они вышли из дома и двинулись по слякотным улицам к
прославленному старому бруклинскому ресторану (который, по мнению Пирса, с каждым
годом все явственней приходил в упадок), куда в дни оны Моффеты ходили отмечать свои
семейные праздники и который теперь служил Пирсу и Акселю местом, где для них
всегда готовы накрыть рождественский ужин, произошел обмен подарками: Акселю, как
обычно, какой-нибудь предмет туалета или деталь парадного костюма, купленная в
знаменитом на весь мир магазине с обшитыми деревянными панелями стенами на
Мэдисон-авеню, с клеймом престижной английской торговой марки или с королевским
гербом; Пирсу, в последнее время, - что-нибудь из награбленного. На этот раз - книгу.
- Ты ее, конечно, помнишь, - не удержался Аксель; Пирс еще не успел даже
вскрыть обертку. - Боже, как ты ее любил; я помню, прекрасно помню. Всегда просил
показать тебе иллюстрации, и какие это были иллюстрации...
Аксель выпучил глаза, изображая безудержный детский восторг.
- Бог ты мой, - сказал Пирс. - Хм-м.
- Не первоиздание, конечно, - сказал Аксель.
- Не первоиздание, - согласился Пирс.
- Я тебе ее читал.
Это были изложенные Сиднеем Ланье легенды Артуровского цикла, в старом
роскошном скрибнеровском издании, с иллюстрациями Н. С. Уайетта, сплошь
ультрамариновые небеса и серебряные доспехи. Он и в само деле прекрасно помнил эту
книгу. У него и по сей день хранилась ее дешевая глянцевая копия в бумажном переплете,
но чтобы он как-то по-особому любил именно эту книгу, так, как это случалось у него с
другими изданиями, - нет, этого он не помнил и, открыв пахнувшую плесенью обложку,
не испытал никакого особенного чувства за этими иллюстрациями и за этим текстом
стояло что-то далекое, нетронутое и не способное тронуть, ясное, но не имеющее к нему
никакого отношения; все то, что, по мнению Пирса, заключалось для Акселя в слове
чистый в слове, которое Аксель наделял своим, особенным смыслом, дабы обозначить все
то, что глубоко волновало его самого, а Пирса - ни в малейшей степени.
- Ну спасибо, - сказал он. - Конечно же, я прекрасно ее помню.
Ему не хотелось встречаться с Акселем глазами, из опасения, что глаза у отца могут
быть полны слез. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что когда-то давным-давно,
когда он был ребенком и Аксель читал ему из этой книги, отец принимал молчание Пирса
и его изумление перед глубокими чувствами, обуревавшими отца, за собственные
Пирсовы глубокие чувства; однако то, что действительно осталось у Пирса в памяти от
ежевечерних представлений на сон грядущий, были вовсе не рыцари, а то, как Аксель
разыгрывал, в мельчайших деталях, сцены из сериала про Флэша Гордона. Минг
Безжалостный, Марсианские Грязелюди* [Телесериал про Флэша Гордона был всего
один, низкобюджетный и очень неудачный, и протянул единственный сезон в 1951 г. На
самом деле речь о трех киносериалах - 1936, 1938 и 1940 гг. Первоисточником же
послужил комикс, выходящий с 1934 г. Герой Флэш Гордон борется с негодяем Мингом
Безжалостным с планеты Монго; герою помогают его невеста Дейл Арден и безумный
ученый Ганс Царков.] и все такое, в сопровождении довольного смеха Акселя по
исполнении особо удачных сцен, под восхищенным взглядом Пирса; актерский блеск у
отца в глазах, его пухлое лицо, на котором героическая твердость сменяется пугливой
невинностью, а той на смену идет демоническая злобная маска, а потом назад, в обратной
последовательности. Вот это Пирс запомнил на всю жизнь.
И все-таки (перелистав книгу вплоть до последней иллюстрации, до лучезарной
часовни, в которой заключена была тайна) он вспомнил тот вечер, когда ему читали TV
книгу вслух. Вспомнил, несмотря на то что Аксель, который искренне считал, что помнит
каждый миг в жизни Пирса, судя по всему, о нем забыл. Это был последний вечер перед
тем, как Пирс и Винни уехали в Кентукки.
Пирс лежал, одетый в пижаму (зубы почищены, вечерняя молитва прочитана), до
самого подбородка натянув одеяло, в самом уголке, там, где его маленькая кровать
упиралась в схождение двух стен (чем плотнее, тем лучше, чтобы ночью не выбралось изпод
кровати то, что может из-под нее выбраться). Аксель, до ужаса серьезный и мрачный
- он ходил такой весь день, они гуляли по всяким разным местам, и только иногда, сжав
Пирсу руку, отворачивался, чтобы подавить подступившие к горлу рыдания (Винни
осталась дома, одна, чтобы собрать чемоданы), - снял с полки "Короля Артура для
мальчиков".
- Давай-ка вот эту, - сказал Аксель. - Хочешь, почитаем отсюда? Из книжки про
рыцарей?
Пирс кивнул, он готов был согласиться на что угодно, только бы добраться живым и
невредимым до конца этой жуткой эпохи в несколько дней длиной, зловещей и мрачной,
как ночная месса. Да-да, пусть будет эта.
Аксель потер рукой лоб и, слегка пахнув на Пирса запахом алкоголя и освежителя
дыхания, раскрыл книгу.
- Ну, что ж, вот тебе история, - сказал он, - история про маленького мальчика,
очень похожего на тебя. - Последняя фраза прозвучала как тихий стон. - Очень
похожего на тебя и такого же славного, как ты. Звали его Персиваль.
Он судорожно откашлялся и начал читать.
"Отцом Персиваля был тот самый король Пеллинор, который дал столь страшный
бой королю Артуру. Король Артур гнался за ним из города в город, из деревни в деревню,
покуда наконец не загнал его в такие дикие места где не ступала нога человека и где ему
приходилось жить как дикому зверю. И тяжкие времена настали для жены его, королевы;
несладко приходилось и Персивалю, который был в те времена совсем еще крошечным
ребенком А нужно сказать, что Персиваль был необычайно красив, и мать любила его
больше, чем всех своих прочих сыновей.
А потому она ужасно боялась, что ее крошка сын может не вынести трудностей пути
и погиб
...Поділитися у соцмережах
