Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
...нет.
И тогда однажды король Пеллинор сказал: "Милая моя супруга, я больше не в
состоянии защитить ни вас, ни эту милую крошку".
На этих словах Аксель запнулся, сглотнул и несколько секунд смотрел перед собой в
пустоту; Пирс, не понимая, что происходит, застыл в кроватке: просто лежал и ждал.
Наконец Аксель снова опустил глаза в книгу: "А потому на какое-то время вам лучше
будет спрятаться в укромном месте и не следовать за мной, до тех пор, пока мальчик не
вырастет годами и статью и не превратится в мужчину, способного постоять за себя.
От моих былых владений только два осталось у меня теперь. Одно из них -
укромный замок в здешних лесах (куда я и направлю вскорости свой путь), другое же -
одинокая башня, далеко-далеко от этих мест, в пустынном гористом крае. Именно туда
вам и предстоит теперь отправиться.
И если мальчик вырастет в том уединенном месте и станет мужчиной, и если будет
он слаб телосложением или дух его будет пуглив и нестоек, то вам надлежит сделать из
него служителя церкви.
Если же, достигнув юношеских лет, он выкажет признаки телесной силы и доблести,
а также высокого духа, и если станет стремиться к рыцарским подвигам, вам не следует
препятствовать его желаниям, но отпустить его в странствия по миру, туда, куда повлечет
его сердце".
Он оторвался от книги и с силой зажмурил глаза, чтобы сдержать слезы.
- Ведь правда, ты вырастешь хорошим мальчиком, - сказал он. - Ты вырастешь
хорошим мальчиком и станешь защищать маму, как рыцарь.
Пирс в своем углу кивнул в ответ.
"Вот так и вышло, - сказал Аксель, с трудом отыскав в книге нужное место, - вот
так и вышло, что король Пеллинор удалился в укромный замок, где король Артур нашел
его и дал ему бой; мать же Персиваля удалилась в одинокую башню в диких горах, о
которой сказал ей король Пеллинор, - которая вздымалась под самые небеса, как
огромный каменный перст. Там она и пребыла с Персивалем, пока не исполнилось ему
шестнадцать лет; и все это время он знать ничего не знал о мире, ни о том, каков этот мир
из себя, и рос свободным и диким, и невинным, как малое дитя".
- Сынок ты мой дорогой, - Аксель нагнулся к Пирсу, так, словно хотел уткнуться
головой ему в колени, но не стал, а вместо этого стиснул лоб ладонью. - Ты вырастешь
сильным, ведь правда? Конечно, вырастешь и мужественным, и невинным; и если станешь
стремиться к рыцарским подвигам, ради всего святого, не дай им остановить себя. Только
не дай им себя остановить.
Он страдальчески закинул голову вверх.
- Не слушай их, если они станут внушать тебе ненависть ко мне, - сказал он. - Я
твой отец. Не дай им внушить себе ненависть к собственному твоему отцу. - Актерские
интонации, тщательно рассчитанная мрачность тона - все пошло прахом; Пирс лежал и с
ужасом смотрел на взрослого человека, впавшего в совершенно детский безудержный
приступ горя.
- Ведь ты же вернешься, - всхлипывал Аксель. - Ты вернешься, настанет день, и
ты ко мне вернешься.
Пирс ничего не ответил. Он не знал, действительно ли дом в Кентукки похож на
вознесшийся к самым небесам каменный перст посреди диких гор, он не знал, вернется он
или нет в этот укромный замок; он знал только что никто и никуда его не отсылает. Он
знал, что мама увозит его с собой, бежит отсюда прочь, и он бежит вместе с ней; а еще он
знал, что красавцем его никак не назовешь.
В конце концов он вернулся. Но теперь настало время снова отправляться в путь.
За ужином он обо всем сказал отцу, начав с продажи книги - правда, цифру он
слегка занизил. Аксель застыл в священном ужасе, а потом рассыпался в поздравлениях:
признания более высокого, нежели писательство, он не знал; сам он, несмотря на
обширную и довольно-таки беспорядочную эрудицию, с большим трудом справлялся с
письменной речью, даже на уровне простейшего - к родственникам - письма.
Потом настала очередь решения оставить Барнабас. Здесь реакция была скорее
сдержанной: в шкале ценностей Акселя учительская профессия стояла разве что чуть
ниже писательской. Пирс заверил его, что если он решит вернуться, Барнабас примет его
обратно с распростертыми объятиями, а кроме того, есть и другие колледжи, в других
местах.
- В других местах, - повторил Аксель. - Ну да, конечно.
В других местах, да, я понимаю.
Решение окончательно оставить Нью-Йорк было встречено гробовым молчанием.
Аксель был ошарашен и напуган, его подвижное - как из резины - лицо разом осело и
вытянулось. Поначалу он решил было воспринять эту новость всего лишь как
эксцентрическую выходку, как нелепую мысль, ни с того ни с сего пришедшую в голову
сыну, и тихой кампании неповиновения будет достаточно, чтобы она прошла как дурной
сон; довольно нелепо со стороны Пирса, если уж он задумал писать книгу, покинуть
средоточие величайших в Америке библиотек, архивов и картинных галерей и удалиться в
непролазную глушь (здесь Аксель нарисовал картинку сельской жизни, основанную, судя
по всему, на фильмах с Марджори Мейн* [Марджори Мейн (1890-1975) - американская
актриса, звезда комедий 40-х - 50-х гг. из фермерской жизни, особенно цикла фильмов о
"мамаше Кеттл" (Kettle - чайник).]: козлобородая деревенщина дается диву при виде
грамотного человека). Пирс мягко стоял на своем. И в конце концов Аксель затих.
- Я и так вижу тебя раз в год по обещанию, - сказал он. - А теперь мы вообще
перестанем видеться.
- Да брось ты, - сказал Пирс. - Черт подери, да оттуда добраться до этих мест не
намного труднее, чем, скажем, из Манхэттена. И по времени, и по затраченным усилиям.
Я буду наезжать. Часто. Ради этих самых библиотек. Мы с тобой не потеряемся.
Но Аксель был безутешен.
- Нет, Пирс, не надо меня обманывать. Где, где же этот официант, Мозельблюмхен.
Назавтра в свежие поля, и в дали дальние. Лей, лей.
Наступает такой момент, когда даже самый самовлюбленный эксцентрик понимает,
что он всего лишь эксцентрик, понимает, что привычная система связи между ним и
миром разрушена - или не существовала никогда. Аксель это понял. Он понял, что его
каналы связи с миром пусты и засорены помехами, и теперь оплакивал собственное
одиночество.
Возвращение Пирса в город уже не в качестве мальчика, которого Аксель
озадачивал и сбивал с толку, а в качестве взрослого мужчины, который находил его
забавным и небезынтересным человеком, стало для Акселя подарком судьбы, нежданным
и оттого еще более ценным. И он старался пользоваться этим на полную катушку, подолгу
висел на телефоне, ведя с Пирсом бесконечные путаные разговоры, настаивал на том,
чтобы сходить вечером в музей или на органный концерт - и повторяющиеся раз от раза
отказы ничуть его не смущали. Пирс очень много значил для него, он часто об этом
говорил; и скорее не как сын - при всей непрошибаемой серьезности, с которой он играл
отцовскую роль, надолго ее все равно не хватало, - но как друг, всегда готовый тебя
понять, или по крайней мере терпеливо выслушать.
Пирс старался быть терпеливым. Он пытался выгородить местечко для Акселя в
рамках собственной жизни - жизни, в которую Аксель втискивался с изрядным трудом.
Он то и дело ловил себя на раздраженной и удивленной мысли о том, что этот нелепый
человечек - на целую голову ниже, чем он сам, толстый, с чуткими, сужающимися к
кончикам пальцами и маленькими ножками, которыми он до сих пор гордился, - его
отец; он совершенно не помнил его в этой роли в те годы, когда сам был ребенком.
Выходя с отцом в город, он окидывал себя взглядом со стороны и тут же вспоминал о
тихом мальчике из комикса, за которым по пятам неизменно следовал крестный из
маленького народца, с крыльями как у стрекозы и с неизменной сигарой во рту, как бишь
его звали, Макфили, Гилхули, всякий раз он собирался спросить об этом Акселя и всякий
раз забывал. Аксель наверняка помнит.
- Забери меня с собой, - умоляющим тоном сказал Аксель, снова впадая в
актерство. - Унеси, взвалив на плечи, как старика Анхиза*. [Анхиз - престарелый отец
Энея, которого тот вынес из горящей Трои, прежде чем тронуться в путь. Умер в дороге.]
- Ты сможешь приезжать ко мне. Там наверняка найдется свободная комната. Или,
по крайней мере, веранда на солнечной стороне.
- Веранда на солнечной стороне! Веранда, на солнечной стороне. А как люди ездят
в такого рода места - а потом еще и обратно? Должно быть, там ходят автобусы. Н-да,
автобусы.
- Туда действительно ходят автобусы. А со временем я, должно быть, куплю себе
машину.
- Машину!
Единственный опыт художественной прозы, который был у Пирса уже во взрослой
его жизни, состоял в попытке набросать портрет отца. Он хотел озаглавить его "Человек,
который любил Западную Цивилизацию", и даже какое-то время прилежно усаживал себя
за письменный стол, но его описания застольных разговоров Акселя на бумаге звучали
фальшиво, Аксель казался в них каким-то напыщенным, самовлюбленным позером, им не
хватало живого Акселева чувства, его искренней пылкости и страсти. А захватывающие
дух перипетии его жизненного пути и вовсе выглядели невероятными, надуманными от
первого до последнего слова - собственно, как и в жизни, когда Аксель, на голубом
глазу, почти не умея врать нарочно, пересказывал их Пирсу.
Пирсу приходилось верить в то, что это был реальный мир, в котором действительно
приходилось жить Акселю, - пусть даже сам Пирс не имел к этому миру никакого
касательства. После того как Пирс и Винни уехали в Кентукки, и до того, как
заработанные на телевидении деньги дали Акселю возможность снова более или менее
твердо встать на его маленькие ножки, прошло несколько лет, проведенные Акселем в
состоянии, близком к нищете, бездомности и бродяжничеству; собственно говоря, и в
последующие годы ему случалось наносить благотворительные визиты или каким-то
другим, не всегда преднамеренным образом соскальзывать в сумеречный мир, населенный
опасными, но добрыми по сути бывшими капитан-лейтенантами ВМФ, вышедшими в
тираж бродвейскими актрисами, которые тихо увядали в дешевых гостиницах, в
окружении свидетельств былой славы, учеными евреями из пыльных книжных лавок,
которые сразу замечали под мятой потертой одеждой истинную сущность Акселя;
рабочими-священниками, которыми Аксель искренне восхищался, такие они были
мужественные и чистоплотные, и вкрадчивыми лицемерами из Армии Спасения, чьих
ласковых забот (собственные Акселя слова) он в свое время причастился.
- Ласковых забот, - рефреном повторял Аксель с едва заметной ноткой Минга
Безжалостного в голосе. - Ласковых забот.
Насколько то было известно Пирсу, все эти люди и все те сюжеты, в которых они
были задействованы, действительно имели место быть. Насколько то было ему известно,
те старьевщики, с которыми был связан Аксель действительно зачесывали волосы назад
пятерней и смущенно переминались с ноги на ногу, именно так, как описывал их Аксель;
и не исключено, что они действительно были способны произнести какую-нибудь фразу
вроде: "Если парень попал в беду, должен же быть у него друг, который вовремя подаст
ему руку", и вообще вели себя как не слишком повзрослевшие персонажи из "Города
мальчиков"*. ["Город мальчиков" (1938) - фильм Нормана Таурога со Спенсером
Трейси и Микки Руни (Дор Шари получил "Оскара" за лучший сценарий) об основанном
в 1917 г. в Небраске поселении для воспитания беспризорников и несовершеннолетних
преступников; в 1941 г. последовал сиквел - "Мужчины Города мальчиков". Поселение
функционирует на добровольные пожертвования и на основе детского самоуправления; с
1979 г. принимает и девочек. К настоящему времени, кроме исходного небрасского,
организованы еще несколько "Городов мальчиков" - во Флориде, Техасе и др. местах.] И
при всем том Аксель куда реалистичнее воспринимал этот город, чем то порой могло
показаться, судя по его напоминающим детские грезы историям, в каких-то отношениях
даже реалистичнее, чем Пирс. Он по-прежнему был способен поставить сына в тупик
сведениями о том, что творится в задних комнатах баров в рабочих кварталах, куда ходят
выпить полицейские и пожарные. Пирс много нового узнал от Акселя за последние
несколько лет, и не только о том, что касалось общих интересов в области Западной
Цивилизации; кое-какие вещи выходили далеко за ее пределы.
Итак, несмотря на то что долгое и страстное обхаживание Акселем сына зачастую
действовало последнему на нервы; несмотря на то что в принципе невозможно по-людски
поговорить с человеком, чей поток сознания мигом выходит из берегов и переполняет
отводные каналы любого сколь-нибудь внятного предмета разговора; и несмотря на то что
все без исключения друзья и любовницы Пирса находили Акселя положительно
невыносимым, если речь заходила о времени чуть более продолжительном, чем
краткосрочный визит, Акселю удавалось удерживать внимание Пирса к собственной
персоне. По большому счету Пирс любил отца, которого иногда, под настроение, читал
самым странным человеком в мире. А когда поздно ночью, в "экзальтированном", по
собственному Акселя выражению, состоянии от выпитого в баре вина, тот брел по
бруклинским улицам, которые любил и знал как свои пять пальцев, и пел что-нибудь из
Томаса Мура* [Томас Мур (1779-1852) - ирландский поэт-романтик, стилистике
которого были свойственны любовь к экзотике и воспевание пасторальных,
противопоставленных современной ему городской цивилизации радостей. В речи Акселя
часто встречаются скрытые и явные цитаты из Мура.] приятным чистым тенором, Пирс
его положительно любил.
- Назавтра, - сказал Аксель; это Рождество было гораздо на дурацкие сюрпризы,
- назавтра в свежие поля, и в дали дальние.
- В свежие леса, - сказал Пирс. - Там были свежие леса.
- Назавтра в свежие леса. И в дали дальние.
После ужина они, рука об руку, выбрели на набережную Бруклин-хейтс
полюбоваться Манхэттеном - финальная часть недавно установившегося между ними
рождественского ритуала, и Аксель помнил и ценил каждую мельчайшую деталь. Здесь,
по обыкновению, они взирали на квартиру бедняги Харта Крейна* [Харт Крейн (18991933)
- американский поэт-урбанист, находившийся под сильным влиянием, с одной
стороны, французских символистов, а с другой, Эзры Паунда и Т. С. Элиота (и Уолта
Уитмена). Самый известный его текст - поэма "Мост", сквозным образом в которой
является Бруклинский мост. Покончил жизнь самоубийством.], ныне принадлежащую, к
вящему ежегодному огорчению Акселя, Свидетелям Иеговы; обычно Аксель, окинув
взглядом горизонт, принимался разглагольствовать о том, как две гигантские сигаретные
пачки в самом дальнем конце острова портят вид* [Уже не портят...] - и каждый год
портят ему настроение. Сегодня он как будто и вовсе их не заметил; выпил он больше
обычного; Пирс попросту не смог отказать ему во второй бутылке.
- Господи, Пирс. Обещай мне. Обещай, что ты меня не бросишь.
- Аксель, перестань.
- Ты не можешь меня бросить, - жутким глухим голосом. И следом, смягчив тон
ноткой наигранной беззаботности: - Своего старика-отца. - Он снова взял Пирса за
руку. - Ты же не станешь отталкивать прочь своего старика, не станешь? Не станешь?
Мы же друзья с тобой, а, Пирс? Мы ведь больше, чем просто отец и сын. Мы друзья, ведь
правда?
- Конечно, друзья. Разумеется, мы с тобой друзья Я же тебе говорю, никакой
особой трагедии тут нет и быть не может.
- И отрок встал и сдернул, - взмахнув рукой, сказал Аксель, - с плеча свой синий
плащ.
Он рассмеялся и оборвал широкий жест на середине.
- Сдернул с плеча свой синий плащ. Назавтра в свежие леса, и в дали дальние.
Слушай, Пирс, проводи меня домой, просто проводи, и все, тут не так уж далеко. Я
тебя прошу.
Он и в самом деле любил своего отца; это было бремя, но Пирс не так уж и часто
стыдился его или от него уставал; и все-таки, трясясь в обратном поезде метро, по мосту
через реку, к раскрытым праздничным посылкам Манхэттена, он думал, насколько то
обстоятельство, что его угораздило заиметь отцом Акселя, сказалось на клятве, которую
он заставил себя принести на собственный день рождения, думал о том (засунув ледяные
руки глубоко в карманы куртки, чувствуя в сердце холод и внезапную пустоту), насколько
последствия той странной и неизлечимой раны, которую жизнь нанесла Акселю много лет
тому назад, перешли по наследству к нему и какое отношение они имеют к той ране,
которая - и Пирс знал об этом - открылась в нем самом, саднящая и незаживающая.
Ну, что ж.
Назавтра в свежие леса, и в дали дальние.
И вот весной Споффорд спустился с Дальних гор на своем стареньком грузовичке, и
они с Пирсом погрузили в кузов все, что вмещалось в Пирсову квартиру, за исключением
трех дюжин коробок с книгами, которые отправились сами по себе, почтой. Грузовичок
представлял собой открытый пикап, и во время погрузки они оба с тревогой поглядывали
на небо, но день стоял ясный.
Они по настоянию консьержа, завесили лифт двумя коричневыми тряпками и
чувствовали себя в этой обитой тканью камере двумя деловитыми пациентами
психиатрической лечебницы, пока сновали вверх-вниз с Пирровыми столом, кроватью,
тарелками, картинами, безделушками и с огромным зеркалом в резной раме, тяжелым как
надгробная плита, и все это, будучи выставлено под яркое весеннее солнышко, выглядело
каким-то смущенным и кричаще безвкусным.
Пирс попрощался со всеми, с кем только можно было, и в качестве шикарного
прощального жеста закатил ужин Сфинкс. Она рассказала ему, что перебралась в
крошечную старорежимную квартирку, одну из немногих оставшихся в том престижном
районе, где жили некоторые из ее клиентов; электричества она себе позволить пока не
может, живет при свечах и ест в городе, а телефон ей вообще не нужен. Она стала худобедно
сводить концы с концами, ходит по "экономным" магазинам, по распродажам,
покупает всякую баламуть, сувенирные галстуки с надписями или раскрашенные от руки,
маскарадную бижутерию, безделушки, "арт-дерьмо", сказала она, рассмеялась и
прикурила еще одну сигарету.
Те цены, по которым она все это перепродавала, самым недвусмысленным образом
свидетельствовали о безошибочном чутье и вкусе; а впаривала она их по преимуществу
знакомым, зачастую все тем же старым своим клиентам, у которых никогда не иссякал
вкус к такого рода вещичкам, а бумажники были полным-полны. Плавучий магазинчик
раритетов.
Может быть (сказал он под конец этого не затянувшегося надолго вечернего
свидания, в силу какой-то непонятной причины чувствуя себя усталым, но твердо
вознамерившись продолжить праздник - вне всякого сомнения, в силу той же самой
причины), она позволит ему взглянуть на эту маленькую квартирку - при свете свеч. У
него сегодня дома такой бардак...
Нет, ей не кажется, что сегодня удачный для такой экскурсии вечер. Там такая
сырость. Вот когда она все обустроит там как надо, тогда может быть.
- К тому времени я уже уеду.
- К тому времени ты уже вернешься. А я стану приезжать к тебе.
Пирс представил себе ее высокие каблучки на подъездной дорожке к дому, ее
парфюм на берегах Блэкбери и подумал, что это вряд ли.
Но, может быть, в этом и не было ничего более невероятного, нежели его
собственный поступок - или, скорее, несколько поспешных шагов к тому, что он
намерен вот-вот совершить: сняться с места. Как-то раз вечером, совсем недавно, он
отправился на прогулку по Университетской площади и вокруг запертого Грамерси-парка,
посматривая через решетку на зеленеющую траву и распускающиеся тюльпаны. Он
обошел парк по периметру, заглядывая в окна просторных квартир в окружавших домах,
обшитых панелями квартир, владельцам которых он всегда завидовал. Он думал: может
быть, окажись я владельцем вот этой квартиры или этой и будь у меня ключ от парка и
денег в достатке, чтобы все это содержать, вот тогда я, может быть, и остался бы.
А Сфинкс все-таки живет далеко, на другом конце города. "Сделай мне
предложение, - сказал он городу. - Сделай мне предложение". Но город даже и не
думал что бы то ни было ему предлагать - как, собственно, и Сфинкс, которая на
прощание поцеловала его, пахнув сигаретным дымом, слез не лила и просила писать.
А теперь вот он собрал чемоданы и собрался уезжать.
Все равно мне здесь никогда особо не нравилось, подумал он, оглядывая
опустевшую квартиру, вид у которой стал и вовсе безрадостный после того, как из нее
вынесли всю Пирсову жизнь; продолговатые призраки картин на стенах; сюда порой
заглядывала удача, а чаще - какие-то странности, часть из которых была сметена вместе
c прочим хламом, а часть упакована в дорогу. Он запер за собой дверь - навечно - и
пошел по коридору, громыхая новыми тяжелыми башмаками и неся в руках последний
фрагмент своей движимой собственности, кухонный стул с высокой красной спинкой.
Каковой был дружен на самый верх уже вознесшейся над кузовом пикапа пирамиды и
тихо покачивался из стороны в сторону пока они со Споффордом выезжали из города,
погромыхивая на поворотах, и вид у них был, показалось Пирсу, как у парочки Оуки*
[Оуки - презрительное прозвище разорившихся фермеров из Оклахомы и прилегающих
штатов, которые, спасаясь от пыльных бурь, свирепствовавших на Среднем Западе в
1930-е гг., разъезжали по стране на стареньких пикапах, пытаясь найти хоть какую-то
работу.], которые пустились в путь, спасаясь от засухи. А на следующее утро Пирс уже
стоял на веранде, засунув руки в рукава свитера, смотрел, как переливаются далеко внизу,
на поверхности Блэкбери, пятна света и тени, и на лице у него играла бог весть откуда
приблудившаяся улыбка.
Ну, давайте, сказал он, не то чтобы вслух, обращаясь к тем силам, чем бы они ни
оказались на поверку, в руках у которых была власть исполнить три человеческих
желания; валяйте, сейчас самое время. Давайте, потому что я нашел свое счастье, я выжил,
я нашел здесь точку опоры; придите прямо сейчас и прямо сюда, и я отправлю вас в
нокаут.
- Давайте, - сказал он, - но только прямо сейчас.
Потому что не знал, как долго продлится этот момент и это ощущение силы.
Глава девятая
Примерно об эту же пору на другой стороне улицы вышел на балкон Бо Брахман,
ибо утреннее солнышко стало наконец светить ярко, чтобы выманить его наружу; и
расстелил на специально устроенной там маленькой платформе молитвенный коврик. Не
торопясь, тщательно рассчитывая каждое движение, но с тихим чувством радости от
самого этого путешествия после долгих месяцев заточения, он взобрался на платформу и
сложил под собой ноги.
Положил руки на колени, как на перила или на корабельные поручни.
Огляделся вокруг: городские крыши, и блестит вода в реке.
Всего лишь краткая экскурсия, подумал он, он слишком долго не вы ходил наружу;
он всего лишь оглядится по сторонам, как сурки, которые как раз сейчас выбираются из
нор, как вернувшиеся юга ястребы, - что стало с миром с тех пор, как он в последний раз
окидывал его внимательным и пристальным взглядом.
Прошло двадцать минут, двадцать минут по часам, встроенным в фаянсовый чайник
на кухонной полке у Вэл, в Дальней Заимке, двадцать минут по "лонгинам" Бони
Расмуссена, с самоподзаводом, на ремешке из кожи ящерицы.
Осторожно повернувшись на приобретшем вдруг странную неустойчивость
молитвенном коврике, Бо с высоты оглянулся на свое покинутое физическое "я", которое
по-прежнему твердо сидело на коврике, на балконе. Он развернулся от дома прочь и
бросил взгляд поверх гор на северо-западе, которые с балкона, выходившего на реку, не
были видны совсем: гора Мерроу, вся в березовых лесах; гора Юла, с прилепившимся к
вершине замком; и гора Ранда, самая из них главная. Сдвинувшись еще немного в том же
направлении, Бо разглядел у нее на лбу Памятник, как рог единорога.
И - вверх. Долины Дальних гор, испещренные дорогами и реками, светлыми под
ярким весенним солнцем, на дорогах до сих пор слой зимней пыли пополам с песком и
солью, а луга - безжизненные, красно-коричневые. Коров пока почти не выгоняют; а вон
там, безо всякого удивления заметил он, пробирается к городу большой фургон"бизон"
Роузи Мучо, наверняка договорилась о встрече с адвокатом или с судьей; а вот кое-что
несколько более неожиданное, "букашка" Вэл, то покажется, то снова исчезнет из виду, и
вот-вот встретится с Роузи на Дальвидском мосту. Еще, наверное, с дюжину грузовиков и
легковушек, маленькая красная машина с откидным верхом, старый разбитый пикап. Бо
поднял глаза вверх; он плыл вверх, вдоль склона.
Здесь, наверху, воздух был чище, в центре оттенок неба сгустился до насыщенной
кобальтовой окраски, как то бывает с прозрачными небесами пустынь, и громадные
ромбы горных вершин были ясно и резко очерчены на этом синем фоне. Гора Мерроу, где
живут богатые люди в стеклянных домах на крутых горных склонах, окнами в долину;
чуть более высокая гора Юла, которая вся была в движении - Бо двигался к ней и
движение это видел совершенно отчетливо, - как заводная игрушка. Замок на ее вершине
то появлялся, то исчезал, как будто был двухмерным, невидимым в профиль, видимым
анфас, появился, исчез. Но в нем, в двухмерном ли, в трехмерном, царила тьма, и Бо
ощутил в ней некое внутреннее усилие, усилие, родственное тем процессам, что
протекают в затаившейся на зиму луковице; как если бы там, во тьме, мучительно
вызревал эмбрион, складывая одну к другой части будущего тела. Бо ощутил острое
чувство неприязни. Что там творится? Уйдя настолько далеко от земли, Бо воспринимал
не столько внешние видимости, сколько суть происходящего, смыслы, симметрии и
диссонансы, и тем интенсивнее их воспринимал, чем выше уходил, чем темнее становился
окружающий воздух: как будто прогрессировала слепота, а смыслы были - как запахи, и
все внятнее говорили к его чувствам.
Теперь гора Ранда, голый лоб и морщинистые щеки, окруженные густой щетиной
деревьев, которые ждут первой зелени. Над скалистыми скулами Ранды суетились
ястребы, закладывая беспокойные виражи. На склоне Бо увидел одинокого паломника,
который карабкался вверх по крутой тропке, как будто по следу от давным-давно
скатившейся слезы, пилигрима, истомленного усталостью и ожиданием вершины - к
которой и сам Бо спустился теперь по ленивой спирали, лавируя между падающими вниз
ястребам
...Поділитися у соцмережах
