Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
...ою особую, живописную кочевую культуру. Бедуины, разбившие лагерь
посреди суматошного мегаполиса, способные в любой момент свернуть палатки и сняться
с места, как только возникнет угроза вторжения со стороны цивилизации,
перебивающиеся кое-как бог знает на какие средства, на деньги от продажи наркотиков и
на передачки из дома. Барнабас-колледж стал для них настоящим караван-сараем, и какоето
время Пирс был там одним из самых популярных преподавателей. В былые годы
желающие записаться в начале семестра на его базовый курс под названием "История
101" - студенты окрестили его "Мистерия 101" - валили валом; у него был особый дар
производить впечатление, что он вот-вот откроет им некую великую, некую страшную
тайну, расскажет историю, ради которой ему самому пришлось когда-то съесть не один
пуд соли, если только они будут слушать его достаточно прилежно и тихо. Правда, в
последующие годы до конца семестра добиралось все меньше и меньше слушателей;
однако возвращаться осенью в Барнабас-колледж Пирс не собирался совсем не по этой
причине, или, вернее, не только по этой.
Колледж Питера Рамуса, куда он в данный момент направлялся, был, насколько он
мог судить, заведением совершенно иного рода: почтенное, основанное гугенотами
учреждение, где до сих пор соблюдалась единая форма одежды (по крайней мере, так ему
говорили, хотя верилось с трудом), несколько зданий из покрытого благородной патиной
камня на окраине постепенно приходящего в упадок городка. Картинка с колледжем была
на письме от декана - Пирс вынул письмо из кармана, слегка помявшееся и с пятнами
пота, - с приглашением на собеседование: маленькая стального цвета гравюра, здание с
куполом, похожее на здание суда или на церковь Христианской науки*. [Христианская
наука - протестантская секта, основанная в 1866 г. Мери Бейкер-Эдди; в ее учении
акцентируется исцеление силой духа.] Сейчас, должно быть, вокруг понастроили новых
общежитий и лабораторных корпусов из монолитного железобетона. Под картинкой был
выгравирован телефонный номер.
К двери-ширме магазинчика был прилеплен плакат с рекламой хлеба, изрядно
выцветшая блондинка с таким же пожелтевшим бутербродом; Пирс уже сто лет не входил
в такие двери, с такими вот плакатами. А внутри был запах, свежий и безымянный, что-то
вроде керосина с изюмом и раскрошенным печеньем, извечный запах маленькой
деревенской лавки; в городских магазинах товары были те же, но запах совсем другой. И,
набирая номер, Пирс почувствовал, как понемногу погружается в прошлое.
В этот августовский полдень в колледже Питера Рамуса живых не оказалось никого,
за исключением чьих-то чужих ассистентов; никто не мог перенести его встречу с
деканом с назначенного часа на более поздний, а отказаться самому у него не достало
духу; он оставил пару не слишком внятных сообщений, которые были приняты на том
конце провода безо всякого энтузиазма, сказал, что перезвонит еще раз из Каскадии, и
нерешительно повесил трубку.
Возле стойки он обнаружил охладитель для содовой, огромный, похожий на
саркофаг, точно такой же стоял когда-то в его родном городе, в магазинчике Делмонта: та
же темно-красная эмаль, та же тяжелая крышка с оцинковкой по краю, а внутри темное
озерцо воды и льда, и холодные бутылки, которые глухо звякнули друг о друга, когда он
достал одну. На стойке с открытками, на открытке с изображением темных очков, лежали
темные очки, и он взял пару; хотел взять там же еще и выпуск местной газеты, но
передумал. Газета называлась "Голос Дальних гор". Он заплатил за колу и за очки,
улыбнувшись в ответ на улыбку тихой девочки, которая приняла у него деньги, и вышел
обратно на свет божий с неким странным ощущением свободы, как будто его высадили на
незнакомый берег - или он сам на него выбрался. Он надел очки, и день стал пуще
прежнего похож на пейзаж кисти Клода, в янтарных тонах и с густыми пятнами тени:
полная безмятежность.
Поездка прервана, хотя, возможно, многое было поставлено на кон, и, вероятнее
всего, ему придется заплатить за это скукой или еще чем похуже - неважно, сейчас ему
было на все это плевать, поскольку вперед ему ехать не то чтобы очень хотелось, точно
так же, как и возвращаться назад. Если он чего-то сейчас и хотел, так это сидеть за этим
вот деревянным столиком в тени и никуда не дергаться, потягивать свою кока-колу, а еще
- глубокого покоя, который казался ему этаким тихим всеобщим праздником.
Полная безмятежность. Вот ее, наверное, и можно было бы пожелать безо всяких
предварительных условий: жить c постоянным ощущением каникул, как будто ты откудато
сбежал, причем сбежал удачно. И да пребудет с ним навсегда эта полуденная
неподвижность, которую он втягивал в себя с каждым глотком здешнего сладкого
воздуха.
Хотя в самом по себе пожелании неких моральных качеств, безмятежности,
великодушия и так далее, тоже заключалась своя проблема. Без запрета (который Пирсу
казался самоочевидным) на пожелание творческих способностей - садишься за пианино,
и из-под пальцев вдруг сама собой начинает литься "Апассионата" - мудрости грош
цена; ни озарение, ни творческий прорыв не имеют смысла, если их не заработаешь
собственным трудом, и, вне всякого сомнения, по большей части из труда они и состоят.
Лучше всего. Пирс глубоко вздохнул: эта мысль ему и раньше приходила в голову.
Лучше всего было бы просто отказаться. Да нет, спасибо, право, не стоит. Он уже в
достаточной степени набрался ума - а может быть, просто начитался умных книжек, -
чтобы понять: в самой природе гарантированного исполнения желаний есть нечто
разрушительное для обычного человеческого счастья. Ясно как божий день. И все же. Ему
оставалось только надеяться на то, что, когда такая возможность ему представится, он
найдет в себе силы быть мудрым, и ничего не желать; что жизнь будет идти своим
чередом; что им не овладеет какая-нибудь страсть; что он не окажется в пиковой
ситуации, из которой будет отчаянно стараться найти выход, другими словами, только не
сейчас. В таком случае, даже если он и не сможет наотрез отказаться от исполнения
желаний, он сможет, по крайней мере, выбрать второй призовой вариант: тот самый,
давно обдуманный, даже слишком обдуманный для его обычной манеры жить, - то есть
первые два желания истратить на здоровье и богатство, а затем, в качестве третьего
желания, просто-напросто забыть обо всем, и забыть накрепко и навсегда; чтобы к нему
волшебным образом вернулись внутренний покой и уверенность в себе, чтобы он и
думать забыл о каких-то там желаниях и вернулся в свое (нынешнее) состояние полного
неведения относительно самой возможности вторжения в привычный ход вещей неких
таинственных сил, подвластных его собственной воле, и о том, что такие силы вообще на
самом деле в принципе в природе существуют.
Вообще на самом деле в принципе в природе существуют. Пирс допил свою колу.
Из-за церкви, по переулку, на шоссе вышла небольшая отара овец.
И, конечно, очень даже может быть, что именно так все уже и случилось.
Наимудрейшая триада желаний уже могла сработать, уже исполнена, джинн вернулся в
лампу, лампа в прошлое, все, что было, кануло в Лету, а Пирс теперь даже и не
подозревает, как ему повезло, и забавляется привычной игрой в желания. На первый
взгляд оно, конечно, вряд ли, учитывая то, что он сидит без работы и что с нервишками у
него явные нелады, - но как знать, как знать. Визит с седьмого неба мог состояться
именно сегодня утром. А день сей, пронзительно-синий день, мог стать первым днем его
новой счастливой жизни, а только что прошедшая минута - самой первой минутой.
Из переулка вышли еще овцы и бестолково сгрудились прямо на шоссе, блея и
тычась друг в дружку. Один из расположившихся на крылечке местных жителей, до сего
момента казавшийся совершенно нерасположенным двигаться, встал с места, подтянул
штаны и вышел на проезжую часть, чтобы застопорить движение, дав выразительную
отмашку как раз подъехавшему грузовичку-пикапу: погоди, не спеши. Вокруг отары не
торопясь трусила собака, время от времени эдак свысока погавкивая на овец (их здесь был
уже не один десяток, а из переулка, словно вызванные каким-то заклинанием из небытия,
валили все новые и новые) и подталкивая их к мосту через речку, на который они, судя по
всему, не слишком-то хотели заходить. Затем в самом центре овечьего арьергарда
появился рослый пастух с крючковатым посохом в руке и в широкой, с треснувшими
полями, соломенной шляпе. Он глянул в сторону потерявшего терпение пикапа и
ухмыльнулся, так, как будто вся эта суматоха доставила ему самое искреннее
удовольствие; потом подпихнул обратно в стадо пустившегося было в бега ягненка и с
торжественным кличем послал свою дружину вперед, на мост.
Пирс смотрел на него, чувствуя, как сама собой выстраивается у него в душе
цепочка смутных ассоциаций, как с некой, пока неведомой ему целью перетряхиваются
одна за другой пыльные папки памяти. А потом ни с того ни с сего родилось решение
проблемы. Он медленно поднялся с места, еще не зная, верить ему своим глазам или нет.
Потом:
- Споффорд, - сорвалось у него с языка, и он позвал уже в голос: - Споффорд!
Пастух обернулся, откинув на затылок шляпу, чтобы получше рассмотреть идущего
к нему быстрым шагом Пирса; тут же рядом с ним остановилась одна из овец, с черной
мордой, и тоже обернулась к Пирсу. Водитель автобуса, который как раз вышел из
магазина, чтобы собрать и пересчитать свое застигнутое дорожной незадачей стадо,
проследил глазами за тем, как один из его пассажиров бросился в сторону, столкнулся на
самой середине моста с местным пастухом и вдруг - упал к нему в объятия.
- Пирс Моффетт, - сказал пастух, отставив Пирса на расстояние вытянутых рук и
улыбаясь на все тридцать два. - Черт меня побери.
- Значит, все-таки ты, - сказал Пирс. - Значит, я все-таки не обознался.
- Что, в гости решил заехать? Ой, что-то не верится.
- Да в общем-то нет, - ответил Пирс. - Честно говоря, я даже останавливаться
тут не собирался.
Он объяснил ситуацию, в которой оказался: Конурбана, жребий брошен, а встреча не
состоится.
- Вот это здорово, - подытожил Споффорд. - Потерпевший автобусокрушение.
- Не сядь на него я, ничего бы с ним не случилось, - жизнерадостно сказал Пирс.
Они оба оглянулись на севший на мель автобус, вокруг которого бесцельно и
бессмысленно кружили пассажиры.
- Ну и черт бы с ним, - сказал Споффорд. - Плюнь. Давай ко мне в гости. Тут
рядом. Поживешь немного. Места хватит. Сколько хочешь, столько и живи.
Пирс перевел взгляд с автобуса на луг за рекой, по которому разбредались жующие с
довольным видом овцы.
- Пожить, говоришь?
- Давай думай быстрее, - сказал пастух. - Помянем старушку альма-матер. И
наш квартал.
- Я ушел от них обоих.
- Да иди ты!
Он ткнул посохом в дальнюю часть луга, где начинался подъем.
- Живу я во-он там, - сказал он. - За пригорком.
А что, подумал Пирс. Наклонность к дезертирству жила в нем нынче с самого утра,
нет, с начала недели; да что там, с первых дней лета, если уж на то пошло. Его занесло
сюда по милости Долга и Заботы о Собственном Будущем, и с дороги он сбился отнюдь
не по собственной вине. Ну и ладно. Значит, так тому и быть.
- А что, - сказал он вслух, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается к горлу
странное чувство возбуждения. - А что, почему бы и нет.
- Вот и ладно, - сказал Споффорд. Он свистнул коротко, на одной ноте - овцы
сразу остановились - и подхватил Пирса под руку; Пирс хохотнул, собака тявкнула, и
таким вот нестройным боевым порядком они вышли из города вон.
Несколько лет тому назад Споффорд числился у Пирса в студентах; собственно, он
был одним из его первых студентов в Барнабас-колледже, получающих образование за
счет солдатского билля*. ["Солдатский билль о правах" (GI Bill of Rights) - корпус
законов, формирующийся со времен Первой мировой войны и нацеленный на обеспечение
и социальную адаптацию вернувшихся к мирной жизни после окончания боевых действий
ветеранов тех или иных кампаний. После Вьетнамской войны ветеранам, в частности,
предоставлялись единовременные пособия, кредиты на покупку жилья, оплачивалось
обучение в высших учебных заведениях и т. д.] Пирс помнил, как увидел его в первый раз:
за партой, среди историков-первокурсников, серьезного и внимательного, в солдатской
спецовке (поверх нагрудного кармана белая нашивка с надписью СПОФФОРД),
казавшегося в аудитории на удивление чужим и неуместным. Он был всего на три, не то
четыре года младше Пирса, а у Пирса это был первый настоящий сквозной курс
("сквозняк" на тогдашнем студенческом жаргоне; Пирс готовил этот "сквозняк" в
магистратуре* [Магистратура - предполагает двухлетний срок обучения после
получения степени бакалавра (присваивается по окончании колледжа (4 года) и защиты
диплома), для написания и защиты магистерской диссертации.], а Споффорд в это время
проходил свои "сквозняки" во Вьетнаме). На те же самые "солдатские" деньги Споффорд
открыл небольшую столярную мастерскую, в том же дешевом квартале, где жил тогда
Пирс; он не делал гарнитуров, а только отдельные предметы, но на редкость качественно,
Пирс всегда завидовал его мастерству и любил смотреть, как он работает. Они
подружились и какое-то время даже делили на двоих милости некой общей знакомой - в
самом прямом смысле слова одной достопамятной ночью, - и, будучи по многим
позициям людьми совершенно несхожими, умудрились, постепенно отдаляясь друг от
друга, никогда не терять друг друга из виду. Из колледжа Споффорд вскоре ушел, а потом
уехал и из города, увез свои умения и навыки обратно в родную глубинку, а Пирс время
от времени стал получать конверты с исписанными миниатюрным, но необычайно ясным
споффордовским почерком листочками: он рассказывал о своих свершениях и звал Пирса
в гости.
И вот наконец оно и случилось. Споффорд, загоревший до черноты, крепкий, в
обтрепанной соломенной шляпе и с посохом в руке, прекрасно гармонировал с пейзажем;
Пирс почувствовал, как внутри у него поднимается чувство, похожее на чувство
благодарности. Улицы большого города были сплошь замусорены споффордами, которым
не удалось вовремя смыться. Когда он на ходу улыбнулся Пирсу, - вне всякого
сомнения, рассчитывая получить в ответ такую же точно улыбку, - на его широком
загорелом лице сверкнули белоснежные зубы, вот только мертвенно-серый верхний резец
подкачал.
- Глянь, какая красота, - сказал он, описав рукой широкий полукруг.
Пирс оглянулся. Складчатое подножие холма и тамошние луга остались позади;
сбоку поднимались ввысь лесистые склоны гор. Внизу лежала долина с переливчатым
зигзагом реки. За такими летними видами почти в буквальном смысле слова слышишь
музыку, легкомысленные женские сопрано; и Пирсу пришло в голову, что он до сих пор
не знает, что первично: не есть ли та музыка, которая звучит в начальных сценах
пасторальных мультфильмов, диснеевских в особенности (где поют, пританцовывая,
живые деревья и горы), - переведенная в доступный человеческому уху регистр музыка,
которую он слышал в данный момент, или сама эта музыка навеяна детскими
воспоминаниями о диснеевских мультфильмах. Он прослушал еще несколько тактов и
рассмеялся.
- Славно, - сказал он. - А что за река?
- Блэкберри*. [Блэкберри - Blackburry, т. е. буквально "Ежевика".]
- Славно. Блэкберри.
- А гора называется Ранда, - сказал Споффорд. - С вершины видно целых три
штата. Если смотреть вперед, то Нью-Йорк, если назад, то Пенсильвания, а по ту сторону
- Нью-Джерси. Дальний вид. Там, на вершине, одному человеку было видение, теперь
там поставили памятник.
- Видение трех штатов разом?
- Не знаю. Что-то шибко религиозное. Он потом основал новую веру.
- Хм.
Пирс никакого памятника отсюда, снизу, не видел.
- Можем туда взобраться. Там тропинка.
- Может, в следующий раз, - сказал Пирс, уже успевший запыхаться после
первого, сравнительно пологого подъема. Собака, овчарка по кличке Пират, нетерпеливо
гавкнула откуда-то спереди: ее четвероногие подопечные шли так, как должно, а вот
высокие двуногие симулянты злокозненно тащились позади.
- Кстати, эти ребята, они что, твои? - спросил Пирс, запнувшись среди овец и
глядя в их поднятые к нему навстречу глупые морды.
- Мои, - сказал Споффорд. - Теперь мои.
Он привычным жестом подтолкнул крючковатым навершием посоха отставшую
было овцу, та заблеяла и засеменила вверх по склону.
- Я этим летом поработал на одного человека. Плотничал, амбар ставил. И мы с
ним сошлись на овцах.
- А тебе нужны были овцы?
- А почему бы и нет, - тихо сказал Споффорд, оглядывая отару. - Овцы, они как
люди.
- А люди как овцы, - со смехом откликнулся Пирс. - Все мы как овцы.
Последнюю фразу он пропел на мотив из Генделева "Мессии":
- Все мы как овцы. Все мы - как - овцы...
Споффорд подхватил мелодию (они с Пирсом как-то пели ее вдвоем в Барнабасколледже,
в общаге, на святочной неделе), и, распевая во всю глотку, они пошли вверх по
склону:
Все мы, как овцы,
Все мы, как овцы,
Сбились с пути, сбились с пути,
Не знаем, куда нам идти.
Глава вторая
Река Блэкбери* [Блэкбери - в данном варианте (Blackbury) последняя часть
названия имеет на слух откровенный похоронный оттенок.] (а не Блэкберри, как
послышалось Пирсу) начинается в штате Нью-Йорк, в горах Катскилл* [Катскилл -
горный хребет в юго-восточной части штата Нью-Йорк, относится к южным Аппалачам.
Невысокие (в среднем ок. 1000 м) лесистые горы с множеством ледниковых озер в
долинах между ними.], как ничем не примечательный горный поток; питаемый ручьями и
речушками, он постепенно выделяется среди сотоварищей, часть которых со временем
вбирает в себя, и ближе к пенсильванской границе становится настоящей рекой, а затем
впадает в горное озеро, круглое и серебристое, как никель, которое - по этой ли причине,
или по какой еще - так и называется: озеро Никель*. [Никель - разговорное название
"серебряной" монетки в пять центов.] В озере Никель река очищается от ила, собранного
за время путешествия по штату Нью-Йорк и, выйдя по ту сторону озера широкой и
обновленной, принимается скакать по каменистым перекатам и невысоким водопадам
среди осиновых лесов, которые покрывают северные подножия Дальних гор. В длинной
центральной долине Дальних гор она наконец становится сама собой; когда говорят
"Блэкбери", имеют в виду ту реку, неторопливую, широкую и полноводную, которая
плавно петляет по здешним плодородным землям. Взрослея от века к веку, она несколько
раз спрямляла себе путь через долину; в 1857 году после недели весенних проливных
дождей местные жители обнаружили, что она срезала один из своих размашистых
извивов, оставив на его месте длинную старицу и на две мили сократив лодочный
маршрут между Ашфорд-Хейвеном и Дальвидом.
На большей части своего течения Блэкбери всегда была рекой почти что
бесполезной; каменистые откосы Дальних гор громоздятся по обоим ее берегам (гора
Ранда поднимается от ее западного берега чередой огромных ступеней, и каждая
следующая круче предыдущей), так что даже подступиться к ней не так-то просто; а
судоходству мешают скопища лесистых островов, едва ли не на каждой миле. Между
рекой и горами лежат довольно тучные земли, где хорошо растут зерновые и овощи, но
вся эта местность подвержена опустошительным наводнениям; когда же река подбирается
к выходу из долины, берега становятся круче, русло - уже, изрезанные лощинами и
оврагами склоны уже не столь привлекательны для фермеров, поэтому леса здесь много
старше, а людей - меньше.
Река вырывается из долины через теснину под названием Давидовы Врата, меж двух
рядов отвесных скал, выточенных водой из подножия Ранды, и тут же сливается в один
поток с куда более скромной Шэдоу-ривер* [Шэдоу-ривер - Shadow River, т. е.
"Призрачная река", или "река Тень".], которая до места встречи со старшей сестрой
петляет и прогрызает себе путь вдоль более крутого западного склона все той же Ранды;
здесь, на этих самых скалах, соединенный с миром посредством двух мостов (один через
Блэкбери, другой - через Шэдоу) расположен городишко под названием Блэкбери-откос:
названный так то ли потому, что стоит на откосе по-над Давидовыми Вратами, то ли из-за
остроугольной геометрии сходящихся здесь рек - в округе равно живут и здравствуют
оба мнения на этот счет, не считая еще нескольких.
Иногда, если дождаться нужной погоды и нужного освещения, из Откоса можно
увидеть, как обе реки бегут вместе и вместе забирают к югу, но не сливаются; вода в
Блэкбери, снова успевшая замутиться от неспешного путешествия по долине, хуже
отражает свет и блестит не так ярко, как более быстрая и холодная Шэдоу; два разных
сорта воды какое-то время текут бок о бок, не смешиваясь между собой. Сверху кажется,
что рыба может плавать там из воды в воду, словно проходя сквозь занавес. Потом
демаркационная линия размывается, и река становится единым целым. (Еще одна тема для
бесконечных местных споров; некоторые утверждают, что этот самый эффект "двух рек в
одной" есть не более чем обман зрения, а то и вовсе местная легенда и на самом деле
никто и никогда этого не видел. Те же, кто видел это своими глазами - или близко знает
людей, которые видели, - просто-напросто утверждают сей факт еще раз как данность.
Спор продолжается.)
Попасть в Блэкбери-откос с севера вы можете, если поедете по дороге, идущей вдоль
восточного берега Блэкбери, а потом свернете на мост в Южном Блэкбери; впрочем,
свернуть вы можете и позже, в Дальвиде, перевалить через пару отрогов Ранды по
неширокой отводной дороге и въехать в город в верхней его части - Блэкбери-откос
относится к тем городам, у которых есть верхняя и нижняя часть. Именно так неизменно
поступают все местные жители; а поскольку и она была когда-то местной жительницей и
в ближайшем будущем собиралась снова сделаться таковой, Роузи Мучо делала именно
так, когда приезжала в Откос из своего нынешнего дома в Каменебойне, хотя ее
старенький "универсал"* ["Универсал" - тип кузова легкового автомобиля с
дополнительным задним рядом сидений в пределах основного объема, благодаря чему
машина становится семиместной. Если задние сиденья убрать, то кузов становится
полугрузовым.], громоздкий, как большая речная лодка, клевал носом и переваливался на
горной дороге, точь-в-точь как большая речная лодка.
У Роузи Мучо (в девичестве Розалинд Расмуссен, и вскоре снова станет таковой)
был на сегодня длинный список дел, частью приятных, одно неприятное, а одно даже и не
то чтобы дело, хотя Роузи решила считать его таковым и внесла в затверженный с утра на
память список наряду с детской площадкой, остановкой в автосервисе "Блуто" и
библиотекой. В машине кроме нее находились ее трехлетняя дочурка Сэм, две ее
австралийские овчарки, ее свидетельство о рождении в конверте из светлой желтокоричневой
бумаги, исторический роман Феллоуза Крафта, который нужно было вернуть
в библиотеку, и мужнин ланч, завернутый в пластиковую упаковку; а кроме того,
всяческое барахло, багаж и разные железки, которые неминуемо накапливаются в
машинах подобного типа и подобного возраста. На соседнем с ней сиденье лежало
зеркало заднего вида, которое только сегодня утром отлетело от держателя у лобового
стекла, когда она попыталась немного его подправить. Ничего существенно важного оно в
такой позиции не отражало, а только лишь переправляло в лицо Роузи и Сэм осколки
солнечного августовского дня и пятнистую тень деревьев.
Улицы Блэкбери-откоса представляли собой путаницу выходящих на главную
городскую магистраль переулков, тянущуюся вдоль реки и соединяющую между собой
оба моста. В верхней части дома по большей части были деревянные, вытянутые вверх и
довольно мрачные с виду, с наружными лестницами на второй этаж, крутыми крылечками
и бельевыми веревками, протянутыми из верхних окон; до недавнего времени Откос
никак нельзя было счесть приятным местечком - как, собственно говоря, и зажиточным
тоже; это был рабочий поселок. Теперь повсюду появились универсамы, где продают
здоровую пищу, и кое-где на первых этажах - магазины с заковыристыми названиями, а
в паре старых складов открыли картинные галереи; но старый город упорно просвечивает
сквозь весь этот лак, особенно в плохую погоду, как черно-белая фотография сквозь
ретушь: дети с грязными мордашками, фальшивый звук церковного колокола, угольный
чад, запахи неизменной пятичасовой трапезы. Роузи помнила все это как вчера, а потому
непривычная чистота и новые, яркие цвета ее порадовали - и позабавили: как будто
город решил принарядиться к вечеринке. Она съехала с горки, свернула на тенистую
улочку под названием Мейпл-стрит и притормозила - улица была настолько крутая, что
не притормозить было просто нельзя, - перед большим домом, весьма типичным: конек
на крыше, крыша вздулась, будто беременная, глубокое крыльцо с навесом, а навес
поддерживают столбы из неотесанного камня. Вдоль торца шла обычная здесь лестница
на второй этаж - отдельный, так сказать, вход.
- Что, к Бо зайдем на немножко? - спросила Сэм. Обычный между ними
эвфемизм, когда нужно было оставить дочку на детской площадке.
- Ага.
- А можно я тоже поднимусь?
- Можешь подняться, - ответила Роузи, распахивая дверцу настежь, - а можешь
остаться тут, во дворе.
Небольшой тенистый дворик тоже имел свои плюсы: здесь неизменно был ктонибудь
из сменного набора детей, обитающих в доме, а также их игрушки - грузовики,
коляски и кричаще-яркий пластиковый мотоцикл были разбросаны по всему периметру.
Сэм выбрала двор и с видом чрезвычайно серьезным, как будто это была обязанность, а
никак не удовольствие, оседлала мотоцикл. Майк, муж Роузи, называл такие говнодавами.
Детишки с говнодавами. А квартиры с наружными лестницами, как у Бо, именовались
"апартамент с лазунчиком". В школе Майк Мучо зарабатывал на жизнь, торгуя вразнос
энциклопедиями, и жаргон у него был весьма специфический. Апартаменты с лазунчиком
и говнодавы во дворе шли на пятерку с плюсом: тут живут молодые женатики со своими
спиногрызами.
Этот несомненный факт разделил судьбу мног
...Поділитися у соцмережах
