Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
... боковую калитку бытия, навсегда сбившись с
главной дороги, по которой в противном случае покатилась бы его жизнь; но этот вопрос
не имел значения, вернуться и проверить было никак нельзя; если уж ты ступил на ту
дорожку, которая через минуту стала сама собой раскатываться у них из-под ног,
обратных путей не существовало. И никаких "как будто": это была не метафора, а если и
метафора, то настолько реальная, что смысл и средство его достижения менялись местами
и делались неразличимы. А вообще-то немного погодя в то бесконечное утро явилась
очевидность: истина сама есть метафора, нет, даже не метафора, а всего лишь указатель,
направление движения к самой прозрачной и всеобъемлющей метафоре из всех, к которой
можно приближаться, но приблизиться нельзя. Жизнь есть путешествие; и есть только
одно путешествие; в жизни есть только одна дорога, один темный лес, одна гора, одна
река, требующая форсирования, один город, в который можно войти; один рассвет, один
вечер. И ты просто сталкиваешься с каждой из этих реальностей снова и снова,
постигаешь их, понимаешь, рассказываешь про них истории, забываешь, теряешь и вновь
находишь. И в то же самое время - Пирс стоял, и задыхался от ветра Времен, и
переживал то же самое потрясающее чувство озарения, с которым Бруно открыл для себя
Коперника, первого человека в истории, который сумел это постичь, - Вселенная
бесконечно расширяется, ежесекундно, в каждом из тех направлений, которые ты только в
состоянии помыслить или представить себе, в каждый момент бытия.
Да, я понял, сказал он. Да, я понял, понял: слушая, как замыкаются, встают на место
бесчисленные реле, настолько крошечные, что им хватало места в круговерти каждой
наималейшей творящейся в нем в данный момент химической реакции. В тот день он
узнал, где находится рай, а где ад, где семиярусная гора; и он смеялся в голос, поняв эту
простую истину. Он узнал ответы на сотни других вопросов, а затем забыл их, а потом
забыл и сами вопросы, но и через несколько лет - не то чтобы слишком часто, но всетаки
- к нему возвращался, как прибойная волна, которая докатывается до сухой гальки
и плавника и снова отступает, всплеск тогдашнего понимания: на краткий миг подступал
знакомый солоноватый привкус тогдашнего знания - наверняка.
Глава шестая
В те времена Пирс сделался весьма популярным преподавателем в Барнабасе,
студентам казалось, что он владеет каким-то секретом, которым мог бы поделиться,
тайной, которая и ему-то самому не так уж легко далась. Возле подобранного на улице
плюшевого кресла возвышалась груда книг, купленных, взятых на время, а то и просто
краденых, - он приходил в аудиторию, доверху груженный экзотическим товаром,
награбленным в этих сокровищницах; и для того, чтобы выгрузить свои богатства, ему
недоставало минут в часах и часов в учебной программе.
Тем временем великое шествие замедлило ход, запуталось само в себе, изъеденное
- разом - духовной расточительностью и духовной же скупостью; те, кто изредка
заходил посидеть на полу у него на лекции и послушать его истории, имели все меньше
общего с западной цивилизацией, они казались бог весть откуда взявшимися чудными
существами, и направлялись они тоже бог знает куда, и для них, измученных и пыльных,
это был лишь мимолетный привал.
Пирс по-прежнему работал над своим отчетом, над своей историей; а в это время
далеко на Среднем Западе Роузи Расмуссен со своим Майком вела хозяйство в сером
Ветвилле, вдали от огромного и беспокойного университета, а в это время Споффорд в
безмолвном напряжении сидел в палате реабилитационного центра в Гарлеме с шестью
другими мужчинами, которые никак не могли забыть один далекий пляж на рассвете и
один поросший зеленью холм. Пирс продолжал читать: он читал Барра и Вико* [Вико,
Джамбаттиста (1668-1744) - итальянский философ, один из основоположников
историзма. Согласно его учению, все нации развиваются по циклам из трех эпох:
божественной (теократия), героической (аристократия) и человеческой (демократия или
представительная монархия). Главный труд - "Основания новой науки об общей природе
наций" (1725).], он читал "Стеганофафию" Лупса Розы; он читал истории Гриммов и
Фробениуса* [Фробениус, Лео (1873-1938) - немецкий этнограф, исследователь народов
Африки. Автор теории о культуре как особом социальном организме.] и "Истории о
Цветах", "Возвышенную Историю Священного Грааля"* ["Возвышенная история
Священного Грааля" - написанное в первой половине XIII в. на старофранцузском языке
(и переведенное в 1898 г. на английский Кристофером Эвансом) анонимное продолжение
незаконченного романа Кретьена де Труа "Персеваль, или повесть о Граале" (ок. 1182).
Кретьен де Труа (ок. 1130 - ок. 1191) - автор самого раннего из сохранившихся
средневековых повествований о короле Артуре и рыцарях Круглого стола и, можно
сказать, основоположник жанра рыцарского романа.] и "Историю Королевского
Общества" Спрата* ["История Королевского общества" Спрата - Королевское общество
(полное название - "Королевское общество Лондона по повышению научных знаний")
выполняет функции Британской академии наук, учреждено в 1660 г. Названная книга
выпущена в 1667 г. и освещает начальный этап деятельности общества, а также защищает
его от обвинений в нелояльности к англиканской церкви и реставрированной монархии.
Спрат, Томас (1635-1713) - поэт, историк, церковный деятель; его биография включена
Сэмюэлем Джонсоном (1709-1784) в сборник "Жизнь поэтов" (1781).]; он читал Джорджа
Сантаяну* [Джордж Сантаяна (1863-1952) - американский философ, представитель
критического реализма, который интерпретировал в духе платонизма. Автор учения о
"царстве бытия", основанного на концепции "идеальных сущностей".] (что за чушь!) и
Джорджио ди Сантильяну* [Джорджио ди Сантильяна - наиболее известен как автор
выпущенной в 1955 г. Чикагским университетом книги "Преступление Галилея", в
которой выдвинул полемический тезис о том, что Церковь обрушилась на Галилея не
столько из-за его гелиоцентрических воззрений, сколько потому, что он писал не на
латыни, а по-итальянски, обращаясь т. о. не к научной элите, а к сравнительно широкой
аудитории. Др. книги: "Век приключений: Философы Возрождения" (1956), "Леонардо да
Винчи" (1956), "Истоки научной мысли: От Анаксимандра до Прокла" (1961),
"Размышления о людях и идеях" (1968), "Мельница Гамлета: Эссе о мифе и временных
рамках" (1969, с Гертой фон Дехенд).] (что за прелесть!) и десятки текстов, которые мог
прочесть в Ноуте, но так и не удосужился; он прочел "Золотую ветвь"* ["Золотая ветвь"
(1890) - центральный труд английского историка религии и антрополога Джеймса
Фрейзера (1854-1941), связывает часто фигурирующее в различных мифологиях
ритуальное убийство властителя с ежегодными обрядами плодородия.], и "Золотую
легенду"* ["Золотая легенда" - знаменитый в эпоху Средневековья труд Иакова
Ворагинского, архиепископа Генуэзского (1228/1230-1298), примирителя гвельфов и
гибеллинов. В популярно-назидательном тоне излагает жития святых в порядке дней их
почитания.], и "Золотого осла" Апулея. А в это время в верхней части города Сфинкс,
тогда еще неоперившаяся школьница, рылась в маминых таблетках, ища, чем бы
закинуться, а в это время Бо Брахман на вершине горы в Колорадо ждал, когда появятся и
пойдут на посадку звездолеты Изнеотсюда, а Пирс стоял на крыше своего дома с
иллюстрированным Гигином* [Речь идет об "Астрономии" Юлия Гигина -
опирающемся на греческие источники римском сочинении I в. н.э., ставшем самым
ранним и наиболее влиятельным в эпоху Возрождения справочником зодиакальных
созвездий (первое иллюстрированное издание - 1482 г., самое популярное - 1517 г.);
также известно под названием "Поэтическая астрономия", что послужило поводом для
отождествления автора с римским поэтом I в. н. э. Гаем Юлием Гигином,
энциклопедистом и директором Палатинской библиотеки, однако, кто именно из
нескольких Юлиев Гигинов этого периода написал "Астрономию", однозначно не
установлено. На русском языке "Астрономия" и "Мифы" Гигина выпущены в 1997 г.
петербургским издательством "Алетейя".] в одной руке и фонариком в другой и в первый
раз в жизни наблюдал, в каком знаке восходит луна в задымленном небе. Она всходила в
знаке Рыб, двух рыбок, изогнувшихся головка к хвостику.
Один вопрос, говаривал в свое время Барр, один вопрос порождает другой, а тот -
следующий, а за ним возникают новые, и так далее без конца, за всю жизнь не управиться.
Пирс узнал, где находятся четыре стороны света, узнал, что они - не совсем то, что
четыре главных оси компаса, он узнал, почему ангельских хоров девять, а не восемь и не
десять и где можно каждую ночь отыскать утерянную чашу Джамшида*. [Ср.:
Джамшида чашу я искал, не зная сна,
Когда же мной земля была обойдена,
От мужа мудрого узнал я, что напрасно
Так далеко ходки - в моей душе она.
Омар Хайям. Рубай
(пер. на англ. Э. Фитцджеральда, пер. англ О. Румера) Джамшид - легендарный
древнеиранский царь из династии Пешдадидов, чье семисотлетнее правление
олицетворяет Золотой век; в своей чаше, служившей символом мудрости, мог видеть весь
мир. Чаша была инкрустирована семью кольцами из драгоценных камней,
символизировавшими семь небес, семь планет и т. д.] Он так и не узнал, почему люди
склонны думать, что цыгане могут предсказывать судьбу, но узнал, отчего в сутках
двадцать четыре часа, а в зодиаке двенадцать знаков и почему апостолов тоже двенадцать.
Ему начало казаться, что ни один пронумерованный или снабженный числом факт
человеческой истории не получил своего числа случайно; если какое-то количество
героев, размеры корабля, количество дней пути или холмов, на которых был построен
город, не составят сразу какого-нибудь удовлетворительного числа, то все равно со
временем человеческое воображение сотрет лишнее или добавит недостающее, пока и это
число не станет одним из того набора целых чисел и правильных геометрических фигур,
что живет в человеческом сердце: заветная комбинация к замку сейфа.
Пусть магия, наука и религия говорят о разном, думал он, но говорят они одним и
тем же способом. Может статься, что Смысл и впрямь - составная часть тех или иных
явленных в мире предметов, причем предметов не всяких; быть может, он возникает сам
собой, как в результате смешения специй, умения готовить и умения чувствовать вкус
возникает вкусовой букет, - но сам по себе не сводится к этим предметам; Смысл есть
имя для безымянных сочетаний явленных в мире сущностей - легкий спазм в горле, шум
в ушах: "Вот оно, я понял, понял..."
Что бы ни скрывалось за всеми этими туманностями, он вошел во вкус. К хорошо
отлаженному механизму научного метода Барра, к магическим, завораживающим сказкам
из детства и к до сих пор толком не прочитанной короткой жизни Бруно добавились книги
по небесной механике, книги о работе органов чувств и о внутреннем строении атома,
книги по истории христианской иконографии, по ведовству, по особенностям усвоения
знаний детьми. Сквозь эти книги открывался ход, в дебрях библиографий виднелась
тропка, и Пирс через неясности, усталость, а порой и отвращение шел туда, куда вели его
сноски и тексты, бывало переходя от глянцевых книжонок в бумажной обложке, до
странного богатых смыслом, к потрепанным томам в кожаных переплетах, страницы
которых были заполнены всего лишь буквами: останавливаясь только для того, чтобы
набраться смелости идти дальше, осмотреть местность и увидеть, кто из
первооткрывателей шел до него тем же маршрутом, да и ходил ли здесь вообще ктонибудь;
чтобы подобрать по дороге яркий факт, причудливый обрывок информации и
вообще всякую забавную всячину.
И вдруг, совершенно неожиданно, он свернул на знакомую дорогу; настал день,
когда, поднявшись на вершину очередного холма, он с изумлением узнал окружающий
пейзаж, рубежи давно знакомой ему страны.
Знакомой страны, о которой он когда-то много знал, но о которой не вспоминал
много лет. Страны, у пределов которой он нередко стоял долгими летними вечерами,
когда обманчивая география холмов на севере Кентукки, куда он был в силу каких-то
непонятных причин сослан, исчезала, и проступали очертания гораздо более реальной,
подлинной страны, и путь до нее был недолог; и то была его родина.
Пришла весна, первая весна новой эры, лето вывело на улицы кочевников - покуда
лето не украли, Пирс видел по телевизору толпы, крестовый поход детей, растянувшийся
по улицам больших городов, стиснутый холодными фасадами общественных зданий;
видел, как их давили, словно сама Кали ехала по ним на своей колеснице, в ожерелье из
черепов и в облаке слезоточивого газа.
Маленький Барнабас, несмотря на приспособленчество администрации, а может
благодаря ему, был покорен походя, словно захлестнутый Великим восточным
переселением народов или иберийским перегоном скота, безо всякого сопротивления, и
теперь Пирс проводил самые жаркие дни летней сессии, запершись в своем кабинете, а
дети смеялись, пели и разрисовывали стены призывами к миру. Он слушал звон
бьющегося стекла и звуки сирен и жевал "солтайновские" крекеры, коробку которых
нашел в письменном столе; он читал "Осень Средневековья" Хейзинги* [Хейзинга, Йохан
(1872-1945) - голландский историк и культуролог, автор трудов "Осень Средневековья"
(1919), "Эразм" (1924), "В тени завтрашнего дня" (1936), "Homo Ludens" (1938).],
кажется, в Ноуте книга значилась в списке обязательной литературы, он даже, кажется,
сдал как-то по Хейзинге зачет, но читал ли он его на самом деле, Пирс так и не вспомнил.
На закате дня люди набились в главный зал ратуши, где должен был
состояться праздник, "одни - поглазеть, другие - попировать, третьи -
стащить еду или еще что-нибудь". Члены парламента и муниципалитета,
правления купеческой гильдии и университета, с превеликим трудом
протолкавшись в зал, обнаружили, что предназначенные им столы заняты
всякими ремесленниками. Попытались согнать их, "но пока удавалось
вытолкать одного-двух, с другой стороны садились шесть, а то и восемь".
Тут заголосили сирены, оба типа, жалобный с подвыванием и повелительно-суровый
клаксон. Дети в помещении начали бить стекла, а дети снаружи, строя на лестнице
баррикады, закричали дерзко, ликующе. Пирсу было их слышно, но не видно: окно его
кабинета выходило в вентиляционную шахту. Он перевернул страницу книжки.
...многие князья в изгнании, скитаясь от одного королевского двора к другому,
без состояния, но одетые по-прежнему с пышным великолепием Востока -
откуда они и бежали, - король Армении, король Кипра, впоследствии
император Константинополя. Неудивительно, что жители Парижа поверили
россказням цыган, которые объявились в 1427 году, "герцог, граф и с ними еще
десять всадников", пока прочие, числом до 120, остались за городской чертой.
Они прибыли из Египта, сказали они, Папа Римский им велел, в виде епитимьи
за вероотступничество, странствовать в течение семи лет, не ложась спать
в кровать; их было 1200, но их король и королева и все остальные умерли по
дороге; дня смягчения наказания Папа приказал, чтобы каждый епископ и
аббат предоставлял им по десятку загонов для скота. Жители Парижа
толпами приходили посмотреть на них, цыганки предсказывали им судьбу и
облегчали их кошельки "при помощи волшебства и иными способами".
Ощущение близкого ответа - оно было настолько ярким, что на миг заглушило
ропот Новой эры на улице, - нахлынуло так неожиданно, что Пирс на секунду даже
забыл, на какой, собственно, вопрос он собирался найти ответ. Он вновь разыскал нужный
отрывок:
Они пришли из Египта, сказали они.
Ах да. Ах да, конечно. Египет.
Ответ прост; Барр говорил, что так оно и есть. Ответ прост, он все это и раньше знал,
но не обращал внимания на этот маленький, но крайне значимый факт, но теперь он
понял, теперь он знал.
Вот тебе и на.
Египет - впрочем, та страна, откуда они принесли свои магические навыки,
вероятнее всего, не была Египтом, нет, вряд ли, нет, ни в коем случае, только не в той
истории, которую знал Пирс. Какая-то другая страна, похожая на Египет, может быть, гденибудь
неподалеку от него, но только не Египет.
Вот тебе и на, нет, правда, вот тебе и на.
Закрываясь, шелестела страницами книжка в руках у Пирса; высокие голоса
студентов потонули в настойчивых призывах мегафона. Затем раздались стоны и вопли
Ужаса, и - тах-тах-тах - стали рваться гранаты со слезоточивым газом. Пирса
вызволяли из заточения Оторопев от простоты ответа, Пирс сидел и глядел в
пространство, и, пока до его кабинета не добрались едкие клубы дыма, в голове у него
вертелась одна и та же фраза: вот тебе и на.
Пирс был единственным ребенком, и ему было девять лет от роду, когда мать (по
причинам, ставшим внятными для Пирса много лет спустя, но в то время совершенно
непонятным) разошлась с его отцом - тот остался в Бруклине - и привезла его жить в
Кентукки к своему брату Сэму, у которого умерла жена, но осталось четверо детей; жить
пришлось в ветхом бараке чуть в стороне от единственной короткой улицы шахтерского
поселка. Сэм работал врачом в больнице при маленькой католической миссии, где лечили
шахтерам легкие, укладывали на сохранение их девочек-невест, а потом гнали глистов у
народившихся детей. Дети самого Сэма - и Пирса ожидала та же программа - не
посещали убогую местную школу; им давала по утрам уроки на дому сестра и
домохозяйка священника, мисс Марта.
Всем, кроме Джо Бонда, старшего сына Сэма. К моменту появления Пирса Джо Бойд
был уже слишком большим, чтобы заставлять его учиться у мисс Марты; он был слишком
большой и вредный, и никто не мог заставить его делать то, чего он не хотел; это был
мальчик с лисьим лицом, он закатывал короткие рукава рубашки так, чтобы видны были
едва наметившиеся бицепсы; считалось, что Сэм будет заниматься с ним чтением, но
нравились ему только автомобили. Пирс его боялся.
Что же до Хильди, то она вышла из-под опеки мисс Марты через год после
появления Пирса и отправилась в школу "Королева Ангелов" в горах Шарон: пять дней в
неделю, жидкая кашка на завтрак, залатанные простыни и молебны. Тот факт, что сама
она через несколько лет стада монахиней, с характером резким, высокомерным,
самоотверженным и храбрым, не мешал ей со смаком пересказывать ужасы из жизни
большого краснокирпичного особняка - роза Шарона, лилия долин...
Так что с тех пор уроки велись для Пирса, для тихой и скрытной Роберты по
прозвищу Птичка и для малыша Уоррена, который поначалу показался тогда Пирсу
просто бесформенным комочком, умом же и невозмутимым характером он обзавелся
позже, когда вырос. Они пели для мисс Марты, рассказывали мисс Марте стихи, слушали
воспоминания мисс Марты о причисленной к лику святых матери Опал Бойд, а в полдень
убегали от мисс Марты, чтобы играть в такие игры, о которых мисс Марта никогда не
слышала и которых наверняка даже и не смогла бы себе вообразить. Когда по вечерам,
пару раз в неделю, появлялась Винни, мать Пирса, она пыталась собрать их всех в кучку и
поучить французскому, но очень скоро они вконец ее измотали и добились желаемого.
Теперь они были свободны с полудня до следующего утра, с мая и аж по самый октябрь.
Вот в эту семью Пирсу и предстояло войти; здесь жили жизнью, которая
замкнутостью своей напоминала жизнь какого-нибудь старинного семейства из мелкой
поместной аристократии, а своим особым укладом - жизнь иностранцев в чужой стране,
чьи труды и дни проходят в пределах охраняемого сеттльмента. Только дети Олигранта
учились у сестры священника; только Олигранты (насколько знал Пирс) ежемесячно
получали из центральной библиотеки штата в сине-зелено-травянистом Лексингтоне
посылку с книгами. Жена Сэма, Опал (бывшая школьная учительница, она-то и была их
первой наставницей, и память о ней они горячо чтили), выяснила, что есть такая
возможность - заказывать книги коробками из столицы штата в свою бескнижную
глухомань, - и Винни теперь тоже так делала; прочитанные книги ежемесячно
упаковывались и отправлялись обратно, по получении им высылали следующую коробку,
более или менее отвечая невнятному списку олигрантовских заказов (Матушка Западный
Ветер* [Матушка Западный Ветер - имеется в виду выпущенная в 1910 г. первая из
множества детских книг массачусетского натуралиста Торнтона Уолдо Берджесса (18741965)
"Старая матушка Западный Ветер".], еще какие-нибудь истории про лошадей, "чтонибудь
о том, как класть стены из камня", любую книжку Троллопа). Коробку привозили
с почты и вскрывали - с радостью и разочарованием, получалось что-то вроде
ежемесячного Рождества. Пирс помнил собственное впечатление от этой причудливой
системы - наполовину презрение, наполовину смущение, - причудливой для ребенка,
который хаживал по огромным, поистине беспредельным закромам Бруклинской
библиотеки, куда отец его наведывался каждые две недели и всегда брал с собой Пирса, и
тот мог взять почитать любую приглянувшуюся книгу, - вспоминая облупленные
коробки, Пирс подумал, а может, именно они, те безымянные библиотекари, или кто там
еще мог укладывать книги в коробку, может быть, именно они, выслав ему очередную
допотопную - и с точки зрения орфографии, и по содержанию - книгу, впервые дали
ему знать о существовании той призрачной страны, далекой древней страны, которая была
похожа на Египет, но Египтом все-таки не являлась, нет, то был совсем не Египет, то была
иная страна, с совершенно другой историей, и в названии тоже была пусть небольшая, но
весьма существенная разница: не Египет, но Эгипет.
Невыносимой городской ночью, слишком душной, чтобы спать, слишком жаркой и
шумной из-за сирен, музыки и нескончаемого шествия, Пирс стоял у окна с самодельной
сигаретой между пальцев и снова вглядывался в зыбкий призрак страны, оставшейся там,
в далеком прошлом: Эгипет.
Почему мы верим, что цыганки могут предсказывать судьбу? Потому что на самом
деле они пришли не из Египта, а из Эгипта, страны, где были ведомы все магические
искусства. Они все еще несут с собой, в сколь угодно деградировавшей форме, искусство,
которым владели их предки. Пирс рассмеялся при мысли об этом А почему они бродили
по свету, почему бродяжничают до сих пор? Потому что Эгипет пал. Его больше не
существует. Какая бы страна ни занимала его территорию сейчас, Эгипта больше нет, он
исчез с поражением и падением последнего из городов, там, на самом дальнем востоке. И
вот тогда мудрые жители страны пустились в странствие, неся с собой свои знания, чтобы
вечно помнить о своей стране, но никогда не упоминать ее, перенять одежды и обычаи тех
стран, в которые они переберутся, чтобы пускаться во все тяжкие, лечить людей (потому
что они были великими лекарями) и передавать свои секреты так, чтобы великое знание
не было утрачено.
Так что цыгане (Gypsies, Gitanes - ну, точно, слово в европейских языках то же
самое!) на самом деле, вероятнее всего, пришли совсем не оттуда, они всего лишь пускают
людям пыль в глаза, потому что те, кто действительно пришел оттуда, дали обет хранить
тайну.
Потому Пирсу и было так трудно обнаружить их, спрятавшихся в глубинах истории,
за беспорядочною чередой событий, в которых они участвовали на протяжении
последующих веков. Со стороны, одетые, так сказать, в штатское, на плотных страницах
энциклопедии, в учебнике истории мисс Марты, они сливались с фоном, в расшифровке
их историй легко было ошибиться; со стороны они совсем не казались ни магами, ни
рыцарями, присягнувшими на верность Эгипту.
Да и он, его двоюродные братья и сестры на сторонний взгляд тоже не отличаются
на своих старых фотографиях от прочих неряшливых ребятишек на размытом чахлом
пейзаже восточного Кентукки, с поездами, груженными углем, которые вечно пыхтели
себе мимо их городка на горе, тоже ничем не отличавшейся от прочих рудных гор, не
отмеченной какой-то секретной геометрией. Да нет, конечно. Понять можно только
изнутри, да и то лишь получив подсказку. А истинные эгиптяне поклялись хранить тайну.
Невидимый Колледж.
Почему, спросил себя Пирс, коль уж они всегда одни и общаются только друг с
другом, почему они все время создают какие-то клубы, ассоциации, братства и клянутся
друг другу в верности? Когда он только-только переехал из Бруклина в Кентукки, ему
пришлось долго ждать посвящения в клуб ретриверов Джо Бойда. Джо Бойд, старший из
двоюродных братьев, был его бессменным президентом. Невидимый Колледж Пирс
изобрел сам в ответ на эту дискриминацию; с остроумной изящной мстительностью он не
исключил Джо Бойда из членов Колледжа, а вместо этого выбрал его президентом -
сохранив, однако, в тайне от него самого как его президентство, так и членство в
невидимом Колледже, да и само существование Колледжа - тайна, которую все
остальные Невидимки (все дети за исключением Джо) обещали хранить вечно.
А разве это было его собственное изобретение? Нет, Невидимки существовали
всегда, и из разбросанных по книгам таинственных намеков Пирс просто взял и догадался
об их давнем, с незапамятных времен таинственном существовании, то были рыцари
доартуровской эпохи; братство короля Артура, вероятнее всего, было всего лишь одним
из множества орденов, и все мудрые, добрые и смелые люди на свете в каком-то смысле
принадлежали к различным орденам этого братства. Кого еще - из разных веков -
можно назвать? Наверняка сказать трудно, но когда двоюродные братья и сестры
спрашивали его об этом, Пирс в состоянии был решить, повинуясь некоему внутреннему
чувству, каковому он (как-никак генеральный секретарь своего собственного ордена)
внимал и повиновался. Луноликий Джин Отри* [Джин Отри (1907-1998) - знаменитый в
свое время голливудский актер и певец, снимался в вестернах в ролях положительных
героев; из его песенного творчества популярнее всего стали рождественские песни вроде
"Приходит в город Санта-Клаус".], безусловно, много чего знал. А еще Шерлок Холмс и
сэр Флиндерс Петри*. [Сэр Флиндерс Петри (1853-1942) - английский археолог и
египтолог, автор метода последовательной датировки, позволяющего восстанавливать
процесс ис
...Поділитися у соцмережах
