Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
...долгое время после того, как проснулся, и которые
имеют силу изменять, трансформировать жизнь даже тогда, когда их призрачная плоть
забудется или уйдет в подкорку.
Впрочем, этого мало. Для того чтобы получилась книга, настоящая книга, нужна не
только тайна, нужен детектив; не только сон, но и личность сновидца. Для того чтобы
книга получилась, в ней должен быть сюжет, она должна радикальнейшим образом
отличаться от того, что обычно называют историей; здесь не должно быть места простому
нанизыванию, суммированию фактов и вообще какой бы то ни было арифметике, это
должно быть нечто вроде дифференциального исчисления истории и личности, взятых как
снаружи, так и изнутри; в историю придется играть точно так же, как великие
гроссмейстеры играют в шахматы: не просчитывая трудолюбиво все возможные
последствия всех возможных ходов, но посредством некоего шестого чувства внимая
тайной власти фигур быть и творить историю; тут не помогут ни логика, ни тренировка,
ни годы прилежной работы, нет-нет, это врожденная способность, которая у тебя либо
есть, либо ее У тебя нет. Дар. Талант.
Она и впрямь отчасти была в курсе этой его идеи, хотя конечно, не в том, более или
менее связном, виде, который идея эта наконец обрела у него в мозгу. Когда первые
ростки этого нового знания только начали пробиваться в его душе, она была рядом, а
потом, когда она ушла, он был едва ли не в равной мере одержим обеими, идеей и
женщиной: порой ему и впрямь казалось, что разницы между ними нет. А теперь один
только звук ее голоса повернул ключ в шкатулке былых дней.
Собственно, былые дни тоже должны были стать частью этой книги, а почему бы,
собственно говоря, и нет? Дни, когда он стал одним из самых популярных лекторов в
Барнабас-колледже, когда из окошка этой ветхой квартиры ему открывались совершенно
немыслимые горизонты, - ему придется воссоздать атмосферу тех дней, точно так же,
как смысл приходивших ему тогда на ум метафор.
Потом он наконец встал, принес и поставил на стол тяжеленную пишущую
машинку. Вставил лист бумаги и некоторое время сидел, молча глядя на его гладкую
белую поверхность. Потом покатал в пальцах сигарету, прикурил, затянулся два раза и
отложил ее в сторону. Встал, сменил сорочку, включил надсадно загудевший - с места в
карьер - кондиционер и долго стоял у окна, глядя, как догорает подпаленный жарким
солнцем вечер.
С чего начать, с чего начать? Ему хотелось, чтобы на дворе уже стояла осень, сезон
труда и мудрости. Ему хотелось, чтобы по молодости он не забивал себе с дуру голову и
душу извечной философской чушью, томистским категориальным аппаратом. Он снова
сел за стол, вынул из машинки и отшвырнул в сторону нетронутый лист бумаги, который
отчего-то казался уже негодным, отработавшим свое; вставил новый и долго сидел перед
ним, положив руки на колени, и ему казалось, что, пока он стоял у окна, машинка успела
вырасти в размерах и стала даже более громоздкой, чем была раньше.
- He идет у меня из головы вся эта история. Никак не могу взять в толк...
Роузи мыла тарелки, а Бони их вытирал; у миссис Писки был законный выходной,
она регулярно ездила в Каскадию, навестить сестру.
- Ты о чем? - спросил Бони.
- Насколько они действительно в курсе?
- В курсе чего?
- Истории.
Она подняла на просвет вымытую тарелку, такую старую и тонкую, что она казалась
почти прозрачной.
- Я все об этой книге. Феллоуза Крафта. Ему известны мельчайшие детали
происходящего, и он эдак, походя, роняет их: мол, кто же этого не знает. Я понимаю, что
это исторический роман, но все-таки.
До нее дошло, что она, в общем-то, сама не очень понимает, о чем хочет спросить.
- Все-таки.
- История существует в историях, в сюжетах, - сказал Бони. - Иначе ее не
понять. Если бы она представляла собой всего лишь сумму происходящего, понять ее
было бы невозможно.
- А им известна сумма происходящего?
Конечно, нет; даже историкам она не известна; ответ очевиден. Они просто лепят
сюжет, маленькую историю из того, что знают сами. И Феллоуз Крафт не исключение.
Вот только историки молчат о том, что из рассказанных ими историй - выдумка.
- Есть в этой книжке один персонаж, - сказала она. - Нечто вроде мага.
- Да, помню, - сказал Бони. Он снял немного затененные синим очки, протер их
кухонным полотенцем и снова надел.
- И он, - сказала Роузи, - и он не только умудряется снять Шекспира на фото -
ведь это же полная чушь, правда? - он еще и составляет Шекспиру гороскоп. А потом
заставляет его глядеть в хрустальный шар. Чтобы проверить, увидит он там что-нибудь
или нет.
- Да, помню, - снова сказал Бони. И перестал перетирать тарелки.
- Хрустальный шар, - сказала Роузи. - И старина Уилл туда смотрит.
- Ну.
- И ничего не видит, хотя - хотя делает вид, что что-то он там углядел. Чтобы
порадовать старика, которого он вроде как побаивается. И предрекает, что в скором
времени появится некто, действительно способный провидеть сквозь этот шар. Вот такое
ему было видение, - это он старику так говорит... Начнем с того, - продолжила Роузи,
- что о Шекспире вообще мало что известно. Насколько мне не изменяет память.
Особенно в том, что касается его детских лет.
- Ну, положим, - сказал Бони.
- А тут еще этот колдун. В смысле, этот, с хрустальным шаром.
- Итак, - сказал Бони. - Пункт первый. Начнем с того, что человек этот -
вполне реальное историческое лицо. Да-да. Более чем реальное. Доктор Джон Ди. Он
действительно жил в том самом доме, который описан в книге, и занимался всеми теми
вещами, о которых там идет речь. Вот так. Он был советником при королеве Елизавете и,
возможно, чем-то вроде придворного врача-консультанта. А еще он был математик и
астролог, в те времена разница между этими двумя науками казалась несущественной. У
него, по всей видимости, была крупнейшая в тогдашней Англии библиотека. А кроме
того, он и в самом деле был именно тем, кем выведен в этой книге: магом.
- И сфотографировал Шекспира, - сказал Роузи.
- Ну...
- Такое впечатление, - сказала Роузи, - что он время от времени, просто ради
забавы, делает вид, будто мир был несколько иным, чем; сейчас, и в нем происходили
веши, которых теперь не бывает.
- Хм.
- Но мир был точно таким же. И законы им управляли те же самые.
Бони осторожно повесил полотенце на место; его явно посетила какая-то мысль.
Потом прижал к губам палец и вышел из кухни. Роузи завернула краны, вытерла руки о
комбинезон и пошла за ним следом.
- Сэнди очень много знал.
Они шли через длинную полутемную столовую комнату, и Бони говорил на ходу.
- Чего он только не знал. Ему доставляло удовольствие выводить в своих книгах
такие детали, которые каждый здравомыслящий человек непременно должен был принять
за выдуманные, тогда как на самом деле выдумки там не было ни на грош. Ему вообще
нравилось, чтобы в книге вещи - настоящие, вещи - жили бок о бок с придуманными;
ну, вот, например, было у него настоящее серебряное блюдо тех самых времен, о которых
он писал, и он описывал его в числе прочих выдуманных блюд: одно настоящее, и
спрятать его среди нескольких выдуманных - это было ему по вкусу. Или алмаз, или
кинжал. А если в руки ему попадалась вещь, которая когда-то и впрямь принадлежала
одному из его персонажей, то-то было радости. Такие вещи он мог разглядывать часами...
Чтобы находить такие вещи, тоже нужен талант.
Они вышли в гостиную. Бони не стал включать свет; в темных коврах и в
сгрудившейся кучками массивной мебели затаились сумерки.
Он подошел к надранному из разных сортов дерева комоду, на верхней полке
которого стояли фотографии в серебряных рамках: лица были незнакомые, лица из былых
времен.
- Доктор Ди был реальным историческим лицом, - сказал Бони, пытаясь неверной
старческой рукой отомкнуть замок ящика. - Таким же реальным, как сам Шекспир. И
действительно держал у себя магические кристаллы, в которых можно было провидеть
иные миры, и зеркала, и драгоценные камни. А потом, через несколько лет после той
истории, которую читаешь ты, действительно появился человек, обладавший
способностью видеть сквозь магические кристаллы: он видел ангелов и говорил с ними.
Н-да. Медиум. И все это - самая настоящая правда.
Он дернул ящик на себя, и тот наконец открылся.
У Роузи появилось какое-то странное чувство. Все - правда. Как будто актеры на
сцене перестали играть роли - и тут вдруг оказалось, что они те самые персонажи,
которых разыгрывали в театре, - и повернулись к публике лицом. Она стояла и смотрела,
как Бони достает из ящика какой-то предмет, завернутый в мягкий бархатный мешочек.
- Один из кристаллов, которыми пользовался Доктор Ди, - сказал Бони, - нечто
вроде полированного зеркала из обсидиана, и он сейчас в Британском музее. Мы с Санди
одно время строили планы, как бы нам его оттуда выкрасть. Были и другие, ныне
утраченные, насколько мне известно. А вот тот самый, про который ты читала в книжке.
Он ослабил завязку на бархатном кисете и вытряхнул на ладонь шар из дымчатого
кварца, цвета кротовой шкурки, безупречный, как маленькая планета, как серый влажный
вечер. Он поднял шар повыше, чтобы Роузи смогла в него заглянуть.
- В кристалле были ангелы, - сказал он. - Десятки ангелов. Доктор Ди говорил с
ними. И все их имена начинались на А.
Глава третья
Девять хоров ангелов заполняют собой вселенную, и каждый сцеплен с тем, что
выше, и тем, что ниже, подобно шестерням колоссального механизма; от этой
пронизывающей Творение взаимосвязи рождаются Различие, Распределение, Это, То,
Иное. Огромные Серафимы распростерлись подле трона Господня; в протяженности
своей они достигают области, где их касаются руки Херувимов, могучих, оружных и о
многия крылья, которые стоят выше Престолов, а те, в свою очередь, попирают твердь
небесную с великим множеством звезд, и, когда они движутся, проворачивается твердь
небесная, как бегущая дорожка. Господства суть оси этого огромного колеса, нисходящие
через посредство Властей, которые движут планетами, солнцем и луной и которые (с
точки зрения доктора Ди) в то же время сами являются этими планетами; а из этих сфер
простираются, пронизывая землю, Силы, кости земли, благодаря которым она может жить
и трудиться. На земле Начала надзирают за империями и народами, Архангелы - за
Церковью; и, наконец, Ангелы, неисчислимые мириады Ангелов, за каждой живой душой,
может быть даже за каждым живым существом, вплоть до совсем ничтожных, которые
кишат в каждой ложке навозной жижи, если посмотреть на нее сквозь достаточно
сильную линзу.
Ангелы, связанные бесконечной последовательностью, как петли в плотно
сплетенной ткани, рука к руке, уста к ушам, глаза к глазам к глазам к глазам, вечно
снующие по восходящим и нисходящим потокам мельчайших мирских дел, с тихим
шелковым шуршанием крыльев, которое можно услышать, если только вести себя
достаточно тихо и если выбрать самые тихие места на земле - или вслушаться в
закрученные спиралью глубины морской раковины.
Они здесь, они рядом, и если бы Бог отозвал их из мира, мир не только остановился
бы и умер, но, вероятнее всего, просто-напросто исчез бы, с одним-единственным тихим
вздохом.
И доктор Ди, он знал наверное, что они где-то рядом и можно их увидеть - тех, кто
на секунду отвлекся от трудов и дал себе роздых; их можно подкараулить, как знатных
придворных, в коридорах и закоулках бытия; а когда они пойдут мимо, их внимание
можно привлечь и даже заговорить с ними. Доктор Ди был уверен, что именно так оно и
есть; однако же ни разу, ни в одном из бесчисленных стекол, зеркал, кристаллов и
солитеров, которые он собирал где только мог и в которые он смотрел, он не увидел даже
тени ангела, при том что все необходимые условия для контакта были тщательнейшим
образом соблюдены. Порой, застыв как проклятый и до одури вперяя взгляд в сумеречные
глубины камня, он ловил словно бы отзвук отдаленных высоких голосов, как если бы гдето
далеко-далеко мыши устроили свой мышиный праздник, - и смех, неуловимо тихий
смех. Но самих по себе ангелов он не видел ни разу.
В том, что касалось духовных практик, он владел всеми доступными человеку
техниками, или мог бы овладеть, если бы захотел.
В царстве Стихий ему были подвластны медицина, потом, естественно, арифметика;
не только геометрия, но вместе с ней и Геометрия Проективная, и Музыка, и
Стратаритметрия; он прекрасно умел изготовлять зеркала и играть со светом, он в
совершенстве овладел Катоптрикой, а также разнообразными навыками в области тени,
отражений прямых и обратных и проекций. Он постиг "Стеганографию" аббата
Тритемия* [Иоганн Тритемий (1462-1516) - немецкий аббат-бенедиктинец, также
известный научными изысканиями самого широкого профиля, от исторических до
оккультных; учитель Корнелия Агриппы. "Стеганография" (1500) имела хождение в
списках и впервые напечатана в 1606 г. Слово это в досл. переводе с греч. означает
"скрытое письмо", т. е. различные способы не зашифровать, а замаскировать послание
(симпатические чернила, орнаменты и т. д., и т. п.), но "Стеганография" Тритемия,
очевидно, включала и криптографические техники.] (юношей он переписал весь этот
толстенный том от руки) и обладал всеми необходимыми умениями, в том что касалось
кодов, шифров, стенографии, передачи сигналов на расстоянии и так далее, - до тех пор,
покуда речь шла о мире дольнем; старый лис Тритемий знал еще и как вызывать ангелов
при посредстве магического кристалла, и сам писал на их языке, или по крайней мере
утверждал, что умеет писать, однако весь свод его рекомендаций в этой области не помог
доктору Ди продвинуться ни на дюйм. Он научился умениями своими удивлять соседей
- и время от времени действительно устраивал для них своего рода показательные
выступления, - а также собратьев-ученых и саму королеву: мастерил для представления
в Оксфорде Юпитерова орла, который действительно мог летать, или излечивал рану при
посредстве того самого оружия, которым она была нанесена; случалось ему удивлять и
самого себя, как в тот раз, когда он доэкспериментировался со смешиванием летучих
эфирных масел и выпустил на волю целую свору крохотных элементалей, которые
преследовали его повсюду, как стая разъяренных ос, и кричали, и вопили у него за
спиной, пока он не вынужден был избрать единственный оставшийся ему способ спасения
- прыгнуть в Темзу.
Во всем, что касалось мира горнего, он был образован еще того лучше. Он создавал
армиллярные сферы вместе с Меркатором, он получал от Тихо Браге восторженные
письма относительно своей "Propcedeumata aphoristica", где он умудрился рассчитать
двадцать пять тысяч возможных констелляций, воздействующих на человеческую жизнь,
- цифра, что и говорить, устрашающая, а потому со временем доктор Ди вовсе прекратил
составлять гороскопы. Впрочем, королеве он отказать, естественно, не смог; именно он,
задействовав все свои умения и навыки, вычислил подходящий день для коронации Ее
Величества; весь день дождь лил как из ведра (этого он не предусмотрел), зато никто и
никогда не скажет, что день был выбран неудачный. Он составил гороскоп и на Короля
Испанского (на печени и легких тяжким грузом возлежит Сатурн, сей муж будет велик, но
никогда не будет счастлив), а король Испании в знак благодарности прислал ему черное
зеркало из полированного обсидиана, привезенное за тысячи и тысячи миль из Мексики,
- перед этой переливчатой, завораживающей поверхностью, по мнению Джона Ди,
ангелы просто не могли не задержаться ненадолго, но ни единой духовной сущности он в
этом зеркале так и не углядел, хотя за прошедшие долгие годы много раз снимал с него
чехол и вглядывался в зыбкую черную бездну.
Он был высок, долог в кости, и лицо у него было длинное, а глаза - круглые, как
будто вечно удивленные, и выглядели они еще более круглыми, чем были в
действительности, благодаря очкам, которые он сам себе выточил; борода у него была
острая и поседела, белее молока, когда ему не стукнуло еще и шестидесяти. Он был
человек страстный, забывчивый, беспокойный и добрый; уверенный в том, что он все
делает правильно; он верил в то, что человек может достичь запредельного знания -
несравнимого с тем, что заключают в себе все тома и все рукописи его библиотеки, самой
большой во всей Англии - запредельного знания, которое Бог поместил в ангелов своих,
как в священные сосуды, что знания этого можно вкусить, причаститься ему, а если
подобное произойдет, тогда ни человек, который отпил из ангельских сосудов, ни мир
вокруг него уже не смогут быть прежними.
Итак, он упражнялся в знакомых ему искусствах, он воспитал целое поколение
англичан (Филип Сидни обучался в мортлейкском доме доктора Ди математике, Хокинс*
[Хокинс, Джон (1532-1595) - мореплаватель и адмирал, один из творцов военно-морской
мощи Елизаветинской Англии. Родственник Фрэнсиса Дрейка и его "подельник" в
нескольких работорговых экспедициях.] и Фробишер* [Фробишер, Мартин (ок. 15351594)
- английский мореплаватель, исследователь северо-восточного побережья Канады;
открыл залив, носящий его имя. В качестве вице-адмирала участвовал в вест-индской
экспедиции Фрэнсиса Дрейка (1585).] заходили к нему взглянуть на карты); он ходил ко
двору, а будучи на континенте, держал глаза и уши открытыми и обо всем, что увидел и
услышал, отписывал Уолсингему* [Уолсингем, Фрэнсис (ок. 1532-1590) -
государственный секретарь, глава службы разведки и контрразведки, зять Филипа Сидни;
раскрыл несколько заговоров, направленных на убийство или свержение Елизаветы I и
возвращение Англии в лоно католицизма.]; он шлифовал зеркала и составлял эликсиры,
он растил детей и возделывал свой сад. А про себя раз за разом натыкался на
непреодолимый барьер, за которым беседовали меж собой ангелы.
Одним из способов прорваться через этот барьер он считал двери, открытые горнему
миру в душах других людей.
После долгих штудий он научился распознавать в людях наличие таких дверей, хотя
при всем желании не смог бы выстроить стройной системы признаков, по которым он
делал соответствующий вывод.
Это было нечто вроде шестого чувства. У доктора Ди просто складывалось
впечатление, что случайно встретившийся ему человек - мальчик, которого он обучал
математике, или молодой священник, заходивший за книгами, - находится не совсем в
той самой точке, в которой он, судя по данным пяти органов чувств, должен сейчас
находиться; а еще иногда он чувствовал что-то вроде слабого сквознячка, которого никто,
кроме него, не чувствовал.
Человек не мог заслужить подобного свойства или добиться его, он всего-то навсего
должен был случайно (впрочем, доктор Ди не верил в случайности такого рода) появиться
на свет при нужном сочетании факторов - и дверь в инобытие рождалась вместе с ним,
как родимое пятно; а не то человек становился одержимым этой дверью, как приступами
падучей. С величайшими предосторожностями (ибо сколь бы ясно доктор Ди ни видел
разницы между собственными изысканиями и гнусным шарлатанством дешевых магов,
другие далеко не всегда замечали - или не хотели замечать - подобного рода различия)
он выискивал странных людей, выслушивал их и усаживал перед зеркалами и
кристаллами, чтобы дать им возможность увидеть то, что они способны увидеть.
Вся эта сварливая лондонская братия, дистилляторы эликсиров, составители
гороскопов, торговцы воздухом и университетские горлопаны, прекрасно знали, что
доктор Ди сторицей отплатит тому, кто доставит ему подобного человека, если только
человек этот окажется взаправдашним ясновидцем, а шарлатанов доктор Ди видит за
милю, насквозь; если кого и можно было в этой компании обвести вокруг пальца, то уж,
во всяком случае, не доктора Ди. Однако при всем том он знал - и очень переживал по
этому поводу, - что обрести дорогу в ангельские миры возможно отнюдь не только через
человека честного и благочестивого. И если человек пытается обмануть тебя ложным
возглашением видений, это еще не значит, что он не способен видеть их всерьез.
Так же, как Ее Величество - а она не любила, если об этом ей напоминал кто-то
другой, кроме ее личного мудреца и чародея, который проследил ее родословную (а
заодно и свою собственную) вплоть до короля Артура, - Джон Ди был валлийцем; так
же, как Ее Величеству, ему был ведом груз чувства, называемого в Уэллсе hiraeth, ни
надеждой, ни тоской, ни откровением, ни воспоминанием, но чем-то средним между
всеми этими чувствами, томлением, которое промывает душу насквозь - как теплым
летним дождем. Ему было пятьдесят шесть, когда холодным мартовским вечером в его
дом в Мортлейке доставили из валлийских пустошей некоего молодого человека.
К тому моменту мудрец ждал его уже целых де лет, хотя внешность чужака
оказалась для него полной неожиданностью; не догадывался он и о том, что на
ближайшие несколько недель, месяцев и даже лет он привяжется (узами, исходящими от
самих благословенных во Господе архангелов) к этому ясновидцу и что связь между ними
установится куда более интимная и тайная, чем между ним и его же собственной, нежно
обожаемой женой.
Начать с того, что у него, у этого молодого человека, не было имени; или, вернее,
имен у него было несколько, и сам он между отсутствием имени и множеством имен не
видел особой разницы. То имя, с которым он вырос, было фикцией, поскольку
воспитывался он в семье человека, которому вполне мог доводиться - а мог и не
доводиться - внебрачным сыном; другой же родни он не знал. От этого имени он
избавился и пользовался теперь другим, тоже не настоящим: теперь его звали Толбот,
именем героя* [Речь о Джоне Толботе, трафе Шрюсбери (ок. 1384-1453), английском
главнокомандующем на последнем этапе Столетней войны.], хотя выбрал он его вовсе не
по этой причине, а по чистой случайности - увидел в церкви на памятной доске, а ему
как раз нужна была новая фамилия.
Именно как мистер Толбот он был известен Кларксону и Чарльзу Следу и всем тем
лондонцам, с которыми жил и сиживал в тавернах; Эдвард Толбот из... бог весть откуда,
поскольку жил он то у одного приятеля, то у другого, пока не разражалась очередная
ссора или пока не находился новый, более многообещающий приятель; именно как
Эдварда Толбота Кларксон и представил его доктору Ди.
А еще у него не было ушей; вместо ушей у него были Два шрама и две маленькие
приросшие краями шишечки над ушными отверстиями, и, чтобы скрыть их, он,
практически не снимая, носил облегающую черную шапочку, отчего вид у него делался
весьма ученый, или по крайней мере старорежимный, как у доктора времен королевы
Марго. Ушей он лишился в городе, название которого напрочь позабыл, за преступление
(фальшивомонетничество, или еще того хуже, или, нет, совсем в другом роде), которого
он не совершал, но в котором его облыжно обвинили благодаря невежеству и злобным
наветам толпы, но истинной истории происшедшего - или той версии, которую он бы
счел истинной историей происшедшего, - он не рассказывал никому, даже самому себе.
Все это случилось с ним уже после того, как он оставил Оксфорд, где степени он так и не
получил, а уехать был вынужден еще из-за одной истории, которую он тоже не хотел или
не мог рассказать так, чтобы ее понял хоть кто-нибудь; много лет спустя доктор Ди так и
не смог восстановить ее целиком, хотя то и дело слышал какие-то отрывки и обрывки. В
тот мартовский вечер, когда тучи мчались мимо лупы, как быстроходные пинасы при
свежем ветре, и когда Кларксон привез его по реке в Мортлейк, ему было двадцать семь
лет.
У него была книга, прочесть которую он не мог; собственно, поэтому он сюда и
приехал. А еще у него был друг, а может враг, который долгое время его преследовал; он
знал запах дыхания, но имени его не знал.
"Как она к вам попала?" - спросил доктор Ди, когда книга легла перед ним на стол.
Длинные белые пальцы мистера Толбота теребили сложную систему узлов,
которыми он связал принесенный с собою сверток.
"Да-да, я расскажу вам, - сказал он, - я все вам расскажу, всю историю. Как она ко
мне попала: я вам расскажу".
Кларксон нетерпеливо потянулся к узлам на бечевке, но Толбот отмахнулся от него;
больше, однако, он так ничего и не сказал, и только руки у него дрожали, когда он
разматывал слой за слоем старое тряпье, в которое завернул книгу.
Доктор Ди встал и отодвинул в сторону бокал с вином чтобы можно было открыть
на столе книгу.
Это был манускрипт, написанный на узких листах потного пергамента и прошитый
густо пропитанной жиром черной нитью. Ни крышек, ни переплета у книги не было.
Символы, которыми она была написана, начинались прямо в верхней части первой
страницы, без каких бы то ни было заставок, так, словно это была вовсе и не первая
страница. Доктор Ди взял лампу и склонился над книгой.
Мистер Толбот перевернул первый, сильно попорченный червями лист. На второй
странице было все то же самое: сплошная колонка символов, от верхнего обреза до
нижнего.
"Это шифр, - сказал доктор Ди. - Я смогу его прочесть, если только за ним
скрывается один из знакомых мне языков".
"Шифр, - сказал мистер Толбот. - Так точно".
Он снова уставился на раскрытую книгу. Он так долго и так часто разглядывал эти
страницы, что помнил их едва ли не наизусть, как какой-нибудь учебник грамматики,
однако, поскольку смысла написанного он понять не мог ни на гран, они всякий раз
открывались ему как будто заново, свежо и странно.
Смотреть на них было все равно что чувствовать себя причастным тайне, разом
вынесенным за скобки и наделенным привилегией доступа; это чувство было знакомо ему
с детства, когда он, еще не выучившись грамоте, часами разглядывал книги, зная, что за
этими значками кроется смысл, что они чреваты смыслом, но не зная, что каждый из них
означает.
Он сдвинулся в сторону, чтобы доктор мог сесть перед книгой.
"Так как же, - снова спросил его доктор, - она к вам попала?"
"Меня вроде как самого на нее вынесло", - ответил мистер Толбот.
"Как это - вроде как?" - спросил доктор. Он подобрал со стола стило и начал
дотрагиваться им до буквиц в книге.
"Ну, вывело", - сказал мистер Толбот. История, эта волшебная
...Поділитися у соцмережах
