Жанр: Электронное издание
Crowley_John__Aegypt(Aegypt-1)
...де.
Такие яркие краски, подумала Роузи, как будто в комиксах; и трудно было
представить, что они тогда сами ничего особенного в этом не видели, просто жили себе и
жили, в своих чудных одеяниях всех цветов радуги, причем некоторых цветов Роузи даже
не могла себе представить: шафрановый и тутовый, луговой и цвет гусиного дерьма.
Умирая, они завещали все эти немыслимые костюмы слугам, а те никак не могли такое
носить, а потому продавали их актерам; сцены в устроенных на постоялых дворах
игровых залах представляли собой лишенные каких бы то ни было декораций дощатые
подмостки, а вместо рампы светило (или не светило) солнце, но по этим голым доскам
расхаживали персонажи в шелках и шитой золотом парче, которые называли друг друга
Королями, Лордами и Принцами, вне зависимости оттого, происходило действие в
Древнем Риме, во времена Генриха V или в далекой Италии, и одеты они были в одни и те
же костюмы почивших в бозе лордов, если только костюмы эти были достаточно
пышными. Юный Уилл (Крафт неизменно именовал его именно так) с головой окунулся в
этот многоцветный кипеж, он научился петь и танцевать (судя по всему, в тогдашних
театрах пению и танцам, "скачкам" уделялось ничуть не меньшее внимание, чем
собственно актерской игре - хотя эти танцы походили скорее на акробатические номера.
Интересно, подумала Роузи, а как это выглядело на самом деле: они дурачились или
пытались добиться эстетического эффекта?) и обзавелся друзьями среди актеров из
труппы "Лестер Бойз", равно сведущих в тайнах двора и лондонского дна. Шаг за шагом
- ему устраивали своеобразные инициации, разыгрывали его как могли - он стал в
труппе своим человеком. А народец подобрался тот еще. И нужно было доказать им, что
тебя за так не возьмешь В самый разгар драки вдруг появлялся мастер Бербедж или
руководитель хора, вздорный, одетый в черное мужик: в чем тут дело, в чем тут дело.
Уилл сперва подвизался на женских ролях: на них всегда не хватало исполнителей,
поскольку актрис как таковых в природе не существовало; Роузи вспомнила, что где-то
когда-то уже об этом читала. Прячешь под лиф Два апельсина. А тебя пытаются
ущипнуть, поцеловать - и мяукают вслед. И из-за текста накатывала такая странная, если
не сказать темная, волна возбуждения, что Роузи начинала всерьез задумываться о словах
Бони, сказанных ей насчет Феллоуза Крафта: такое впечатление, что речь у него идет
совсем о других инициациях, явно не прописанных в тексте, и в этом гаме - не слышится
ли нотка извращенности, всего лишь нотка, не более: в домах вельмож, где выступали
труппы мальчиков, обретались мрачные молодые лорды с длинными завитыми локонами
и серьгами в ушах, пьяные, с тяжелым взглядом, и в углу вечно кто-то блюет. Весной в
Лондон пришла чума: ближайший друг Уилла, который играл Филиду, Клоринду и
Семирамиду, но при этом, возникни только какая-нибудь заваруха, дрался с Уиллом
плечом к плечу, умер, держа Уилла за руку. Бледный, повторяя в бреду стихи и отрывки
из песен, как будто разучивал очередную роль. Уилл слегка подрос. Молодые лорды
разъехались по своим поместьям во Франции, актеры на повозках отправлялись в
провинцию, чтобы спастись от чумы; труппа герцога Лестера следовала за королевским
двором.
Королева! Казалось, кроме нее, в книге вообще не было женщин, как будто она
вобрала в себя всю женственность Англии, единственная женщина в королевстве, но зато
какая женщина. Казалось, Крафт и сам, подпав под ее очарование, начинает рядом с ней
путаться в словах, и в глазах у него появляется странный блеск - как у любого из
созданных им персонажей-мужчин. Робин Лестер исполнял вокруг нее сложный
куртуазный танец, они с королевой вот уже долгие годы были любовниками (но как они
этим занимались, подумала Роузи), и если бы кто-нибудь мог заглянуть в самые
потаенные глубины ее сердца, там оказался бы лощеный, неизменно внимательный Робин;
вот только доступа туда не было никому. В мае Лестер привез в Уонстед свою труппу,
чтобы показать пьесу-маскарад, написанную его племянником сэром Филипом Сидни*
[Филип Сидни (1554-1586) - эталон елизаветинского рыцаря, а также выдающийся
поэт.], изысканнейшим джентльменом, одетым в шелка столь же пронзительно голубые,
как цвет его по-детски ясных глаз. "Королева мая". Имелась в виду, естественно, сама
Елизавета, которой в пьесе отводилась лавная роль и на которую - и только на нее -
пьеса и была рассчитана, хотя для этой роли не было написано ни строчки; она не
нуждалась в готовых текстах. В пушистом, шартрезового цвета парке она и ее свита
наткнулись на нимфу, которая вышла вдруг на заросшую ландышами лужайку и с
поклоном сказала: "Не думайте, о прекрасная и любезная госпожа, что я сошла к вам
только из-за вашего блистательного наряда... Или из-за некоего присутствующего здесь
джентльмена, который готов сделать все, что будет в его силах, на благо ваше и вашего
дома... Я хотела просить вас о милости из ваших рук, но в лице вашем увидела нечто
такое, что заставило меня смириться перед вами..." И королева ответила ей изящным и
забавным impromptu* [Экспромтом (фр.)], столь остроумным и неожиданным, что
игравший нимфу юноша совсем смутился и его щеки под слоем румян покраснели самым
натуральным образом.
Уилл, который вытянулся как жердь и вид приобрел донельзя серьезный, играл - и,
как всегда, удачно - ученого педанта по имени Ромбус, стандартного персонажа из
комедии масок: у него всегда очень живо выходили педанты и профессора, с головами,
набитыми всякой заумной чушью, ученой белибердой, которую только он один из всей
труппы умел легко запоминать. Позвольте мне перейти к имманентной сути
вентилируемого вопроса. Славно сказано, доктор, вы, как я вижу, удостоились степени
магистра искусств. Так точно, если будет благоугодно досточтимому господину (глубокий
поклон, старческая слабая рука дергается вверх, к ревматическому позвоночнику), я
получил ее как honorificabilitudinitatibus. Королева расхохоталась в голос - над
словечком, которое он выпаливал единым духом еще в школе, в Стратфорде, чтобы
повеселить Саймона Ханта; после окончания спектакля она обошла выстроившихся в ряд
актеров и остановилась перед Уиллом, рыжим, на голову выше всех своих товарищей.
Ага, подумала Роузи, сейчас она изречет что-нибудь шибко пророческое.
Лицо королевы поднялось вверх, маленькое, белое, с наведенными бровями, лицо
девственницы, которая много лет томилась в заколдованном замке; ее рыжие волосы были
убраны бриллиантами, заплетенными столь же искусно, как ее собственные кудри, и
следом поднялся жесткий белый кружевной воротник, как будто для того, чтобы
составить фон, забрать в рамку это лицо, с тяжелым лбом, длинным носом и широко
распахнутыми глазами. Так значит, и она была - павлин, белый павлин в полном
павлиньем наряде. Встретившись лицом к лицу с этим сказочным чудищем, Уилл даже
глаз не смог отвесть; ее по-птичьему острые глаза, зеленые как изумруды, пристально
глядели на него.
Больше всего на свете королева любила две вещи: рыжие волосы и бриллианты. Она
провела по волосам Уилла унизанной кольцами рукой, и белая маска, служившая ей
вместо лица, улыбнулась.
Honorificabili-tudini-tatibus, сказала она.
Когда настали холода, труппа герцога Лестера вернулась из своего северного турне и
снова заняла свои позиции в здании, выстроенном Джеймсом Бербеджем вне пределов
досягаемости лондонского городского магистрата. Другого подобного игрового зала в
Англии в те времена еще не было, Бербедж любил его и тратил на него деньги, словно на
любимую жену (о чем жена не раз и не два ему говорила); по сути дела, этот зад не был
обычным игровым залом, не медвежьей "ямой", не переделанным постоялым двором или
обычным залом, в котором поставили сцену, несколько лишних дверей и несколько кресел
для джентльменов - нет, это не был игровой зал, был Театр, как когда-то римляне
называли свои круглые сооружения; так его и назвали - Театр, единственный в Англии.
"В этом году нам наконец поставят эти самые сосуды", - сказал мастер Бербедж.
Широко расставив ноги, он стоял на сцене и смотрел на пустой партер и на ряды
галерей, куда можно было пройти всего за пенни. За его спиной "мальчики" разучи вали
новую пьесу. Сверху на него взирали небеса, нарисованные золотом на темно-голубом
пологе, зодиак и "постоянные" планеты, солнце, луна.
"Что еще за сосуды?" - спросил его Уилл.
Мальчик - впрочем, вряд ли теперь его имело смысл называть мальчиком - сидел
на краю сцены, болтая длинными худыми ногами. В руке у него была тетрадка, но роли в
этой новой пьесе ему не досталось. Там не было смешных педантов и поэтов, а сплошь
одни герои с их Любовями. Новая мода. Чем мрачнее и древней, тем лучше.
"Медные сосуды, - сказал Бербедж. - Медные сосуды, сделанные... особым
образом. Сделать их и поставить за нишами - вон там и там: я не знаю точно, как они
действуют, но они дают такое эхо, усиливают голос, ловят его и возвращают обратно".
Уилл оглядел, театр, пытаясь себе все это представить.
"Витрувий* [Витрувий (Марк Витрувий Поллио, I в. до н. э.) - древнеримский
архитектор и инженер, автор прославленного труда "Десять книг об архитектуре",
служившего в эпоху Возрождения и позже главным источником по архитектуре
древности. На русском языке последний раз издавался в 1930-е гг.] утверждает, - с
уважением в голосе проговорил Бербедж, - что в настоящих древнеримских театрах
всегда так делали. И расставляли их искусно в должных местах в строго заданном
порядке. Так говорит мой ученый друг доктор Ди. Который читал и Витрувия, и вообще
всех этих древних авторов. Которых тебе тоже стоило бы почитать, мой мальчик, и
изучить их как следует. Актер не имеет права быть игнорамусом*". [Ignoramus (лат.) -
невежда.]
Он глянул вниз, на мальчика. Что с ним делать дальше? Попал он в труппу самым
обычным образом и точно таким же образом мог впоследствии труппу покинуть. Мастер
Бербедж, у которого вечно был полон рот всяческих срочных дел, как-то об этом
заблаговременно не подумал. Если мальчик хорошо играет роли, и растет гибким,
хорошеньким и не слишком высоким, и у него при этом подходящий голос, его со
временем можно легко перевести на женские роли, амплуа, которое в чисто мужской
труппе всегда в дефиците, и, таким образом, он получит полноправную долю в доходах;
если все сложится иначе, ну, что ж, как только окончится срок действия контракта, его
всегда можно отправить домой, к семье, и пусть попробует себя на каком-нибудь другом
поприще.
Где-то на донышке свинцовой шкатулки Бербеджа, между счетами и квитанциями,
лежала странная написанная Уиллом бумага. Уж лучше бы он сжег ее.
Потому что Уилл не вырос гибким и хорошеньким, а вырос из него этакий сорняк.
Вместо коленей у него теперь большие желваки, шарниры, на которых крепятся друг к
другу бедро и голень, как у дурно сделанной раздвижной мебели. Ярко-рыжие когда-то
волосы выцвели и поредели, а из-под них торчал нелепый огромный лоб; Бербедж
подумывал даже, а нет ли у парня водянки, ибо за последний год он стал какой-то сам не
свой, и слова от него не дождешься, и вид временами совершенно идиотский. Да еще к
тому же и голос: когда-то звонкий и пронзительный, теперь он начал ломаться; Уилл
часто давал петуха, а интонации стали сухими и невыразительными, как солома шуршит.
Вот если бы он его во время слегка подрезал... Отрезал ему снизу совсем чуть-чуть,
как это делают итальянцы. Бербеджа передернуло.
"Обязательно их поставим, - сказал он. - Если в древних театрах уже стояли такие
чудесные приспособления, почему же мы в наш век не можем на такое отважиться.
Доктор Ди наверняка знает, как это делалось. Надо бы раздобыть у него эту книгу,
Витрувия, или чтобы он сам в ней покопался и сделал для нас набросок и план, так чтобы
мы могли сами во всем разобраться. Брось ты это дело, брось".
Уилл поднял глаза от тетрадки с пьесой. Единственное, чего у него не отнять с точки
зрения актерской профессии, подумал Бербедж, так это памяти. Стихи цепляются и
остаются у него в голове, как овечья шерсть на шиповнике, и он может вспомнить что
угодно, и с любого места. К завтрашнему же дню он будет знать все эти роли наизусть.
Вот. На случай, если кто заболеет.
"Послушай, - сказал он. И вынул из кошелька монету. - Я хочу, чтобы ты съездил
в Мортлейк, там стоит дом доктора Ди; поедешь по реке. Ты меня слушаешь? В
Мортлейк. Дом между рекой и церковью, найдешь церковь, там спросишь, тебе покажут".
Уилл уже успел куда-то сунуть тетрадку и стоял теперь, едва не пританцовывая на
своих ходулях.
"Понятно, - сказал он. - Мортлейк, между рекой и церковью".
"Передай ему, - сказал Бербедж, - что у меня к нему просьба. Скажи ему так,
скажи..."
"Про медные сосуды. Так и скажу. Я все понял".
"Вот и молодец. А теперь иди причешись и почисть ногти. Найди чистую рубашку.
Он ученый человек, личный друг королевы. Ты меня слышишь? Не стой столбом".
Уилл взял монету и повернулся, чтобы идти.
"Уилл".
Мальчик обернулся.
То, что он вел себя странно, и что ему ни до чего нет дела, и что он словно с луны
свалился, со своей дурацкой водяночной башкой и выпирающими во все стороны
костями, не имело к нему ровным счетом никакого отношения: в его больших
внимательных глазах это читалось яснее некуда.
Что делать, что делать.
"Спросишь доктора Ди, - сказал Бербедж. - Он мудрый человек, мальчик мой, он
сможет тебе помочь. Скажи ему, чтоб заглянул в твой гороскоп и посмотрел, что там
написано на звездах. Скажи, что я сам за это ему заплачу. Так и передай".
Уилл, не сказав ни слова в ответ, повернулся и пошел.
По реке, да еще в полном одиночестве! Стоять столбом он не собирался, но в одну
минуту такие дела тоже не делаются: сперва вниз по Бишопсгейт-стрит и через городскую
стену у Бишопсгейта, мимо постоялых дворов на Фенчерч-стрит, где зазывалы
выкрикивали названия пьес. С Лиденхолл-стрит он повернул направо, в Чипсайд; кареты,
которые буквально несколько лет назад заявили о своем праве делить узкие лондонские
улочки с портшезами, телегами и пешеходами, нахально протискивались сквозь толпу, а
сидящие на высоко поднятых задках кучера нахлестывали лошадей. Несколько
роскошных карет стояли у огромного нового здания, выстроенного Томасом Грешемом во
славу себе и короне, - биржи, которая недавно с высочайшего дозволения стала
именоваться "Королевской", и товары всего мира перепродавались теперь за этими
колоннадами, под этой высокой крышей. Внутри - а через Биржу можно было срезать
себе путь к реке, и Уилл неоднократно этим пользовался - внутри купчины, толстые и
худые, одетые в одинаково темное платье, проворачивали в конторах на первом этаже, за
плотно затворенными дверьми, сделки с пшеницей, мехами, ячменем, кожей и вином, а
вверху, на галерее, держали мастерские и торговали своим товаром ювелиры и
точильщики точных приборов, переплетчики, перчаточники и галантерейщики,
оружейники, аптекари и часовщики. У дверей, вдоль стен и на близлежащих улицах
снаружи суетились торговцы помельче, из тех, у кого не было собственных лавок, таскали
короба на спинах, зазывали народ на свежие устрицы, яблоки, спелые вишни и мидии
только что из моря, метлы, чудесные метлы, морская капуста, собранная на дуврских
каменистых берегах, и даже просто вода, по грошику за кружку.
Уилл купил себе пипиновое яблоко и грыз его по дороге через Чипсайд к собору Св.
Павла, мимо лавок золотых дел мастеров, где всегда было полным-полно богатых хлыщей
и аристократов-иноземцев, а также мошенников, плутов и карманных воришек, которые с
них кормились. К тому времени как он добрался до Св. Павла, в толпе стало не
пропихнуться от нищих, бывших солдат, слепых или безногих, и мнимых инвалидов,
которые выставляли напоказ отвратительнейшего вида фальшивые язвы, хватали или
пытались схватить тебя за рукав и от которых отделаться можно было только при помощи
милостыни; у входа в собор нищие сидели целым гуртом, как стая голодных гусей, и, едва
завидев хоть сколь-нибудь прилично одетого прохожего, тут же принимались грохотать
кружками для подаяний. Деревянную колокольню собора много лет назад сожгла молния,
и по большому счету он давно уже был не только собором, но и местом общественных
сборищ - хотя богослужения исправно шли в нем каждый день; одетые в жесткие
гофрированные воротники мальчики-хористы (Уиллу было искренне их жаль, но была в
них и своя радость) пели бездумно-звонкими голосами, озвучивая огромные пустоты
храма.
Уилл прошел через весь храм, пересек неф от северных дверей до южных,
останавливаясь по дороге, чтобы почитать прилепленные к колоннам объявления: слуги
ищут хорошо оплачиваемую работу, учителя фехтования и танцев предлагают брать у них
уроки, свои умения расхваливают преподаватели итальянского и французского языков,
врачи и астрологи. Он прочел рекламку аптекаря:
Все эти Мази, Настойки, экстракты или Эссенции, Соли и прочие Составы;
продаются в готовом виде на Пристани Св. Павла ДЖОНОМ КЛЕРКСОНОМ,
признанным умельцем в искусстве Дистилляции; который, кроме того, за
разумное вознаграждение обещает обучить каждого интересующегося всем
тайнам Упомянутого искусства в течение нескольких дней и проч.
И гляньте-ка, что он предлагает: essentia perlarum, это что, вытяжка из жемчуга? И
balsamum sulphuris, а еще saccharum plumbi, то бишь свинцовый сахар, vitrum antimonii,
значит, сурьмяная микстура; sal cranii humani (Уилл перевел это про себя, и его
передернуло дрожью: соль человеческого черепа, что это может быть такое?); а также
куда более прозаические товары: "лаки и краски, быстро сохнущие на солнце,
причудливые и ужасные Фейерверки". Престарелая сводня истолковала тот факт, что он
задержался у этого забавного объявления, на свой лад и попыталась с ним заговорить;
Уилл вздрогнул, метнулся в сторону и запнулся ногой за ногу; стоящая у своей, особенной
колонны в ожидании клиентов кучка юристов дружно расхохоталась, может статься что и
над ним. Он поспешил наружу, на солнышко.
Там был совершенно другой мир: двор собора представлял собой крупнейший в
Лондоне книжный рынок, и на лотках, установленных между контрфорсами, под знаком
Сердца, или Компаса, или Дельфина, лежали книги, купить которые Уилл не мог, но мог
на них полюбоваться: Холиншедовы хроники* [Холиншедовы хроники - Составленные
Рафаэлем Холиншедом (ум. 1580?) и вышедшие в 1577 г. двухтомные "Хроники"
посвящены истории Британии вплоть до 1575 г. и послужили важным источником для
большинства исторических драм Шекспира.] в огромных фолио, "Счастливые Вести из
Нового Мира"*. ["Счастливые Вести из Нового Мира" - вышедшая в 1577 г. в Лондоне в
переводе Джона Фрамптона книга испанского врача и ботаника Николаса Монарда,
посвященная обнаруженным в Америке растениям, в т. ч. табаку.] А между лотками
бродили продавцы печатных листков с балладами и вообще разными разностями, у этих
были свои известия: испанские заговоры и двойные убийства, правила любовной игры и
правила игры шахматной, истории, только что переведенные с итальянского, чистая
правда, чистая правда.
Мимо Блэкфрайрз движение в те времена шло в основном в сторону Темзы, главной
лондонской транспортной артерии. Уилла вместе со всеми остальными буквально
вынесло к воде, где нужно было с ходу включаться в спор с соседями за услуги
лодочников - впрочем, сперва ему пришлось уступить дорогу к первой же подошедшей
лодке олдермену и его слуге; после чего наконец получилось подойти к самому краю
воды. Над городскими шпилями и людными улицами неслись облака, обгоняя ялики,
дощаники и прочие легкие суденышки, снующие по волнам с набитыми ветром парусами,
между высокими бортами "купцов". Уилл скорчился, подобрав колени, в доставшемся
ему тесном закуте на борту лодки и вслушивался, вглядывался в роскошный сентябрьский
день, пробовал его на вкус, так, словно пытался навечно записать его в памяти во всех
подробностях.
Времени на дорогу ушло немало, а потому приходилось спешить; взобравшись по
ступенькам причала в Мортлейке, он спросил у проходящей мимо прачки, где здесь дом
доктора Ди, а потом спросил еще раз, возле церкви, и еще раз, у ведущей в сад калитки, о
которую облокотилась улыбчивая молодая женщина с щеками, разрумянившимися, как
сентябрьские яблоки, и такими пухлыми, что даже глаза у нее казались из-за щек уже, чем
были на самом деле.
"Доктор Ди здесь и живет".
"А вы, простите, кто такой?"
"Меня прислал мастер Джеймс Бербедж из Театра в Шордиче".
"Так вы актер".
"Он самый".
Она окинула его взглядом, с ног до головы, улыбчивым и добродушным, и наконец
открыла ему калитку.
"Доктор в саду, - сказала она. - А это его дом. А это - его жена".
Она сделала неглубокий, с поддевкой, книксен. Уилл поклонился.
"Идите, только тихо, - сказала она. - Он чем-то занят, понятия не имею чем. Хотя
с ним всегда так. Занят. А я понятия не имею чем".
Она указала рукой направление, и Уилл вошел в прекрасно ухоженный сад, уже
успевший, правда, опустеть и пожелтеть. Здесь были клумбы с какими-то травами,
плавали в пруду карпы, и еще были двое, нет, трое солнечных часов разных типов; а в
центре высилось сооружение, явно не имевшее к саду никакого непосредственного
касательства. Нечто вроде домика или шатра: несколько высоких шестов, и на них -
тяжелая плотная материя; перед входом - выкрашенная в черное панель, в центре
которой он сразу углядел какую-то стекляшку, линзу, маленькую круглую линзу, которая
фокусировала солнечный свет.
Занавес у входа в шатер затрепетал, вздулся, и наружу вышел высокий сутулый
человек, который казался еще более сухощавым и длинным из-за долгополого темнокоричневого
одеяния и из-за длинной подернутой сединой бороды. Он глянул на Уилла и
поднял брови, но больше ничем не выказал внимания к гостю; достав из складок мантии
маленькую круглую чашечку, он прикрыл ею стеклянный глазок в черной панели. И тут
же вернулся обратно в шатер.
Уилл стоял, переминаясь с ноги на ногу.
Когда доктор Ди вышел снова, на нем была пара очков в черной оправе и с дужками,
заправленными за уши; от них его и без того круглые глаза казались еще более круглыми,
еще более удивленными. Он обернулся к Уиллу.
"Иди сюда".
Уилл подошел, и доктор взял его за плечо. Он поставил его перед входом в тент,
прямо напротив поблескивающего на солнце стеклышка; потом передумал и отвел на
несколько шагов дальше.
"Мастер Бербедж, сэр, послал меня к вам с поручением, он просил..."
"Теперь запомни, - сказал доктор и поднял палец, - что стоять ты должен
совершенно неподвижно. Даже глазом не смей моргнуть, пока я тебе не разрешу.
Слышишь, что я сказал?"
Уилл кивнул.
Ему стало как-то не по себе. А вдруг его сейчас заколдуют? Лучше делать так, как
тебе сказали. Доктор Ди вернулся к шатру, постоял у входа и снова подняв палец,
погрозил Уиллу.
"Ни единого движения. Умри и не дыши. Начали".
Он снял со стеклянного глазка черную крышечку и стал что-то бормотать про себя,
не то считал, не то молился. Уилл не мигая смотрел в стеклянную линзу, как будто в глаза
василиску, откуда вот-вот вылетит смертоносный луч. Потом доктор опять закрыл глазок
крышечкой; набрал полную грудь воздуха и скрылся внутри.
Уилл стоял, как примороженный, не мигая и слушая, как стучит сердце, а в уголках
глаз у него собирались слезы.
Наконец доктор Ди появился снова и как будто в первый раз увидел Уилла.
"Прошу у вас прощения, сэр! Можете двигаться, двигаться, скакать и танцевать".
В руках у него было что-то плоское, как блюдо, завернутое в кусок черного бархата.
"Иди сюда, - сказал он. - Иди сюда и расскажи, чего на сей раз хочет от меня мой
друг Бербедж".
Доктор Ди провел его в дом, который казался много больше обычного человеческого
жилья, как будто несколько домов собрали вместе; в стенах прорублены двери, а между
кухней, кладовой и прачечной - крытые свинцом галереи. Уилл проследовал в
кильватере раздувающейся на ходу докторской мантии и шаркающих шлепанцев в
большую вытянутую в длину комнату, вдоль которой в обеих стенах были прорезаны
затянутые переплетом маленькие оконца; в комнате было столько разных предметов, и в
таком беспорядке, что Уилл не то что никогда не видел ничего подобного, но даже и
представить себе не мог.
Самое настоящее логово чародея.
И дело было даже не столько в медной небесной сфере, уменьшенном скелете
небосвода: такая могла быть у любого шарлатана; и не в двух пергаментного цвета
глобусах, которые стояли бок о бок как две концепции мироздания, и не в
градуированных астрономических приборах, чье назначение Уиллу было неизвестно, но
выглядели они куда волшебнее, чем любой lignum vitae. Дело было не в дикой смеси
предметов привычных и экзотических: желтозубый череп (sal cranii humani), самоцветы,
кристаллы, кусочки разноцветного стекла в глиняных мисках, или разложенные по
столам, или подвешенные возле окон, чтобы окрашивать в разные цвета свет солнца; и не
в прошитых бечевой рукописях, не в листах бумаги, исписанных на трех или четырех
языках и разложенных, развешанных повсюду, словно бы для того, чтобы напоминать
доктору Ди об открытых им тайнах, о которых он в противном случае мог забыть; дело
было во всех этих вещах вместе взятых, да еще и отразившихся в большом выпуклом
зеркале на стене, плюс черный кот, который как раз обнюхивал на столе остатки ужина
(голубиные косточки и сырную корку), да еще метелка из перьев торчала из кармана
повешенной на гвоздике мантии, как нелепая взъерошенная птица.
Но прежде всего поражали книги; он в жизни не видал, чтобы в одном месте разом
было столько книг: книги в высоких шкафах, книги, стопками наваленные по углам,
книги, устало привалившиеся друг к другу на полках, книги в переплетах и без
переплетов, и в этой комнате, и в коридоре, ведущем в другую комнату, также до самого
потолка увешанную книжными полками; открытые книги лежали поверх других
открытых книг на столах и на стульях. В доме своих родственников, Арденов, Уилл тоже
видел большое собрание книг, аж несколько дюжин: накрепко запертые в шкафах,
...Поділитися у соцмережах
