Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
... провожаемый лютой руганью,
ускорил шаги.
А дальше через квартал стоял, опершись на стену и поливая ее рвотой,
майор с выпученными в муке глазами, а еще дальше кого-то били - Панаев
шагал все быстрее, быстрее, потом побежал, обгоняя напуганных темнотой
прохожих, и бежал уже до самого дома.
На его счастье в квартире никого не было: ни хозяйки Варвары Петровны,
которую обижала судьба и неблагодарные взрослые дети, ни других
квартирантов - веселого слесаря Коли и его молодой, на удивление
большегрудой жены Лены.
Он наскоро поел и закрылся в своей комнате. Оттягивая решительный
момент, повел расслабленным взглядом по книжным полкам. После недолгого
раздумья достал "Вестник Европы" за июль 1890 года, лег на диван и
погрузился в медлительные, многословные рассуждения о
земско-статистических работах, в споры по поводу крестьянского
налогообложения, а затем перешел к иностранному отделу, где были
приведены официальные мотивы уступки Гельголанда и обсуждались
последствия англогерманского соглашения.
Отступило всегдашнее напряжение души. Сложности столетней давности
представлялись пустячными в сравнении с современными. Дискуссии о
классицизме в гимназиях забавляли, и даже хлебный недород в нескольких
губерниях не пугал - Панаев знал, что после случались вещи и похуже.
А когда устали глаза, он потянулся за альбомом со странными открытками
(других у него теперь не было, равно как и книг, изданных после
революции) и в тысячный раз принялся разглядывать впоследствии
изрубленную на дрова обстановку имений, в которых еще собирались к
завтраку живые люди, а не ходили торопливые посетители краеведческих
музеев, перелистал виды Нижегородской ярмарки, еще раз всмотрелся в
лица обитателей неспешного, крепкого, казалось, на веки сколоченного мира.
Дневная ненависть исчезла. Но, как всегда, стало до слез обидно, что
этой далекой цивилизации, более далекой, чем молодость пирамид, нет -
остались только эти жалкие пожелтевшие копии.
Дмитрий Васильевич понимал, что идеализирует, приукрашивает полузабытое
время. Но все равно идеализировал и приукрашивал - лишь в нем он мог
укрыться от кошмара реальности, от мира, который перекрещивался
пулеметными лентами очередей, мира, взрывающегося вспышками звериного
насилия, после которых убийцы с недоумением смотрят на изуродованные
трупы их случайных жертв, мира мутного невежества тех, кого из ничего
когда-то решили сделать всем.
"Но хватит, хватит об этом! - встрепенулся Панаев. - Если опять начну
ненавидеть, ничего не выйдет. Да и сколько можно тянуть, что за
малодушие. Пора, пора!"
Он поставил книги на место, надел костюм, одолженный у знакомого
актера, без сожаления оглядел свою комнату (десять квадратов,
продавленный хозяйский диван, стол из комиссионки), присел на дорожку -
и ушел в тринацатый год... ...Дмитрий Васильевич сидел на скамейке в
городском парке. За ажурной чугунной оградой ходили чистые мужики. Они
ласково улыбались друг другу и детям в матроссках, которых вывели на
прогулку толстенькие и тоже ласковые бонны. Цокали копытами лошади.
Непривычно пахло навозом. Панаев поморщился - неприятный и ненужный
здесь запах исчез.
Скрытый деревьями, играл духовой оркестр, и невидимый капельмейстер
старательно распределял его звуки - так, чтобы ни один уголок обширного
парка не остался без музыки.
Панаев сидел на скамейке и читал роман Золя. Впрочем, не столько читал,
сколько водил по сторонам радостно-удивленными глазами.
По аллеям гуляли дамы в белых и бледно-желтых платьях и заслонялись от
неяркого солнца маленькими зонтиками. Руки их были в тюлевых перчатках
без пальцев, черепаховые заколки на прическах сверкали огромными,
наверное, поддельными бриллиантами.
Дамы гуляли не одни. Их сопровождали усатые мужчины в котелках и с
тростями. Глаза фланирующих были спокойны, безразличны к встречным
парам и музыке. Но и котелки, и огромные, по старинной моде, дамские
шляпы чуть покачивались в такт вальсу "На сопках Маньчжурии".
"Интересно, - некстати подумал Панаев, - а ведь никто не написал вальс
или, скажем, марш "В Мозырских болотах". Не хватило времени? Или не
было желания?
Но подумалось о скорой войне отстраненно, как и подобает думать об
исторических событиях, и ненужная в этот блаженный час мысль пропала,
не успев тяжестью лечь на душу.
Высокая тонкая девушка в светло-зеленом платье искала взглядом
свободную скамейку. Поколебавшись, она приблизилась к нему:
- Я не помешаю вам?
Он молча покачал головой.
Девушка села, вынула из ридикюля небольшой томик и, казалось,
углубилась в чтение. А Панаев, наслаждаясь своей волшебной властью над
временем, подумал: "Почему она выбрала именно эту скамейку? Вон, через
две свободная. Или я этого захотел?"
Забытый Золя скользнул под ноги, в траву, а он, не скрываясь, смотрел
на ее красивое, значительное, несмотря на молодость, лицо, такое
похожее на лица женщин его времени, и жалел ее, вспоминая, что
последует за этим вялым, томным летом.
Она, наверное, бывала в Париже - какие сомнения, конечно, бывала, - и
видела там беззаботных женщин, безупречных веселых мужчин - ах, как они
будут грубы через пять лет! И кто знает, не придется ли ей снова
вернуться туда. Но уже не праздной вояжеркой, а измученной,
изверившейся в поисках убежища и спокойствия консьержкой в забытом доме
забытого квартала.
- Сударь, вам нездоровится? - девушка с некоторой тревогой смотрела на него.
- Почему вы так решили? - попытался улыбнуться Панаев.
- У вас глаза больные... И лицо. Глаза у него не были больными, но
Панаев понимал, что в этом никуда не торопящемся мире его врожденное
беспокойство кажется уже болезнью.
- Нет... сударыня, - с трудом произнес он книжное слово. - Я совершенно
здоров. Просто устал.
- Устали? У вас тяжелая служба? - полюбопытствовала соседка.
- Я литератор. Человек свободный и неслуживый, - отвечал Панаев,
счастливый оттого, что она разговаривает с ним.
- Правда? Я никогда не видела живого писателя! - воскликнула она. -
Вернее, видела, но издалека - Сергея Городецкого. Вот, - она показала
Панаеву название своей книжки - "Ива".
Он улыбался. Все было прекрасно.
- А вы тоже поэт?
- Не дал бог таланта. Я пишу прозу. Совсем не поэтическую прозу, а
скучную, сухую, как и вся наша жизнь.
- Вы наговариваете и на себя, и на жизнь! - засмеялась девушка. - Хотя
насчет жизни - это иногда бывает. Я, например, сейчас просто взяла и
сбежала из дома. К отцу пришли, и во всех комнатах одно и то же:
албанский вопрос, Дума, балканские союзники, Шидловский, всеобщее
избирательное право... - и как им не скучит!
Она махнула рукой, а потом, чуть порозовев, спросила:
- Простите, можно ли узнать ваше имя?
- Да, конечно, - привстал он - Дмитрий Васильевич Панаев.
- Уж не потомок ли вы тех самых Панаевых?
- Увы, нет. Однофамилец, - сказал он, вспомнив портрет фатоватого, с
вычурной бородкой Ивана Ивановича.
- А где вас можно прочитать? - продолжала допытываться девушка.
Панаев снова напряг память.
- В "Ниве". Еще в "Русской мысли".
- В "Ниве"? - она улыбнулась. - Это там, где "Ревматизм побежден! Вас
спасет уродонал Шателена!"
Панаев немного обиделся.
- Я имел в виду литературное приложение, сударыня, - с достоинством
заявил он.
- Простите, бога ради. Я вовсе не хотела вас обидеть. Никуда не деться
от этого дурацкого объявления, оно слетает с языка само собой. - И
добавила со вздохом сожаления:- Но, признаться, я не встречала ваших
произведений. Это потому, что я слишком мало читаю.
- Здесь не ваша вина, - нашелся Панаев. - Я только-только начал
печататься в столицах, буквально полгода назад.
- Ну, в таком случае желаю вам прославиться! Да, совсем забыла. Ольга
Ивановна Латышева. Учусь на курсах.
Она выжидательно посмотрела на Панаева. Он молчал. Тогда Ольга Ивановна
добавила:
- Да, мой отец - тот самый Латышев.
Лицо Дмитрия Васильевича выразило непонимание.
- Как, разве вы не слышали об адвокате Латышеве? - уже возмущенно
спросила Ольга Ивановна. - А последние газеты... Вы читали его речь "Бирже"?
Он смущенно развел руками.
- Я всего лишь месяц в столице... И газет давно не читаю. Роман
отнимает все время.
Она прощающе улыбнулась.
- Вы странный. И говорите со странным акцентом. У вас такой вид, словно
вы что-то позабыли и никак не можете вспомнить.
- Вы правы! - удивился Панаев - Я и правда постоянно вспоминаю.
- Что, если это не тайна?
- Видите ли, Ольга Ивановна, - лихорадочно соображая, что ответить,
начал Дмитрий Васильевич.
- ...Сколько раз я говорила: закрывайте стол! И не оставляйте крошек -
хватит разводить тараканов! - близко завопила хозяйка.
Дверь в комнату распахнулась, в нос ударили кухонные запахи. Панаев с
жалобным стоном кинулся к исчезающей Ольге Ивановне, но дорогу
преградила яростно вопрошающая Варвара Петровна:
- Ну сколько, сколько раз говорить: не держите холодильник открытым! Он
ведь разморозится, а у меня там мясо. Понимаете? Мясо!
И так было ужасно возвращение в мир, с которым он расстался навеки, что
Панаев вытолкал оторопевшую хозяйку из комнаты, захлопнул дверь, а
потом лег на диван лицом вниз и заплакал.
И плакал всю ночь.
Назавтра Дмитрий Васильевич, сославшись на нездоровье, отпросился со
службы. Заведующий отделом сурово глянул на него, кивнул на завалы
писем, но все же отпустил.
...Было четыре часа пополудни. Панаев направлялся домой, зная, что его
квартира находится на четвертом этаже дома Кокорева, что ровно в шесть
придет прислуга Глаша и начнет готовить ужин. А он пока ляжет на диван
в гостиной - хороший кожаный диван, купленный им всего месяц назад у
Берга и не потерявший потому еще прелести новизны - и будет обдумывать
сюжет повести, которую он обещал "Синему журналу".
Навстречу шел офицер в парадной форме. Ярче золотых погон пылала на
солнце его рыжая бородка - "Наверное, конногвардеец, - решил Панаев -
Граф Игнатьев писал, что бородки носили все офицеры этого полка".
Приблизившись, гвардеец с веселым превосходством посмотрел на Дмитрия
Васильевича и произнес молодым звонким голосом:
- Здравствуйте, господин сочинитель! Давненько вас не было видно. Вы не
захворали?
Бог миловал, - легко отвечал Панаев - Были дела в провинции.
-А, ну-ну, - удовлетворился ответом гвардеец. - Так вы не пропадайте.
Полина Андреевна уже спрашивала о вас. Честь имею.
Панаев приподнял шляпу. Офицер прикоснулся пальцами к фуражке и ушел,
насвистывая "Марсельезу".
" ..В выгоревшем мундире, в полный рост на австрийские пулеметы " -
Вздор! Что за глупость лезет в голову!
Через мгновение опять все стало замечательным. Панаев глубоко,
прочувствованно вздохнул и с улыбкой счастливого человека оглядел
могучую фигуру городового, башней возвышающегося на углу.
Тот, обнаружив, что его бесцеремонно разглядывают, сначала смутился,
потом хотел оскорбиться, но поняв, что над ним не собираются смеяться,
сам заулыбался в ответ.
Тут, за широкими плечами городового, на другой стороне улицы мелькнула
знакомая шляпка.
- Ольга Ивановна! - крикнул он через стук экипажей - Подождите!
Она остановилась, в недоумении начала оглядываться. Панаев крикнул еще
раз, она заметила его, приветственно взмахнула рукой и...
...И тут Панаева толкнули.
- Куда прешь, мужик, глаза протри!- дружелюбно пробасил ему атлетически
сложенный молодой человек в футболке "Адидас" с невыспавшимся и
небритым лицом.
- Извините, - поспешно сказал Панаев и заторопился домой - на пятый
этаж панельного скворечника, населенного жильцами и тараканами.
Хозяйка и квартиранты должны были прийти с минуты на минуту. Поэтому он
не стал ужинать, а сразу закрылся в своей комнате.
И вовремя. Ольга Ивановна уже сидела на прежнем месте.
- Я ведь говорила, что вы странный, - улыбнулась она ему, как старому
знакомому. - Постоянно куда-то исчезаете.
- Я не виноват. Обстоятельства, - развел руками Панаев. - Что до меня,
то я век бы отсюда не уходил.
- Не получится. Видите, какие тучи? Надо подумать об укрытии. - Она
засмеялась. - Давайте, сходим в синема? Однако я не знаю, удобно ли с
моей стороны - Вы так заняты.
- Чепуха, - сказал Дмитрий Васильевич. - Сегодня у меня бездна
свободного времени. Только я предлагаю оставить кино на следующий раз.
Надеюсь, он будет, следующий раз?
- Что вы предлагаете? - с ноткой удивления спросила она.
- А! - Панаев покраснел. - Поужинаем где-нибудь, хорошо? Я зверски голоден.
Они вышли из парка под быстро темнеющее небо. Немного робея, он
подозвал извозчика. Молодой парень с жидкой бородкой чмокнул губами,
притопнул сапогом "бутылочкой" (" ...лошадь ногу поднимет одну,
поставит на землю опять..."), и лошадь нехотя пошла, втащив пролетку в
густой поток конных и механических экипажей.
Мимо проехал равнодушно глядящий перед собой Блок. По тротуару,
расталкивая прохожих, быстро шел Маяковский - в желтой кофте и со злым
надменным лицом.
Невский пестрил рекламными вывесками "Шоколад Сюшарь", "Требуйте мыло
"Конекъ" из молока лилии!" "Лучший подарок къ праздникамъ "БЕЗРУПОРНЫЙ
ГРАММОФОН", "Коньяк Шустова". Это было так необычно для него, что
Панаев перестал слышать что-то говорившую ему Ольгу Ивановну.
Засветились электрические огни магазинов. Витрины дразнили изобилием -
мощными пирамидами ананасов и португальских апельсинов, изнывающими в
жирной истоме балыками, яркими конфетными бонбоньерками.
- Господин, купите газету! - невесть откуда вынырнул мальчишка, и
побежал рядом, ежесекундно рискуя попасть под колеса пролетки. -
Пауанкаре победил! Франция приняла закон о трехлетней военной службе!
Депутат Хвостов выступил против нефтяных капиталистов! Сенсация! Левые
и центристы поддерживают правых!
- Хорошо, хорошо, - Панаев протянул деньги. - Только прошу тебя. беги
на тротуар. Неровен час...
- Сами с усами! - заорал мальчишка и кинулся к другому экипажу.
В ресторане было малолюдно и тихо. Официант с кинематографическим
пробором принес заказ. За окном разом почернело - и хлынул ливень.
Они выпили по бокалу "Теттенже" . Освобождаясь от скованности, Панаев
стал смелее озираться по сторонам и разглядывал дам в боа из страусиных
перьев и восточных тюрбанах.
- Вам нравятся эти фальшивые шехерезады? - недовольно спросила Ольга
Ивановна.
- Мне нравитесь вы! - неожиданно для себя выпалил Панаев. И. чтобы
скрыть свое смущение, добавил: - Любопытство провинциала. Я никогда не
видел аристократок.
Ольга Ивановна рассмеялась.
- Где вы увидели аристократок? Боже, да вы в самом деле провинциал! Это
заурядные буржуа, притом безвкусно одетые. Аристократия собирается не
здесь, и не в такой ранний час. Кстати, и мы не станем засиживаться. Я
приглашаю вас на благотворительный вечер. Там будут все наши с курсов.
Сбор пойдет в пользу социал-демократов.
- Зачем это вам?
- Зачем? - удивилась Ольга Ивановна - Вы еще спрашиваете! Будет петь
Надя Ильина - голос красоты необыкновенной! И скажу по секрету - может
быть, приедет сам Северянин!
- Вы меня не поняли. Зачем в пользу социал-демократов?
Ольга Ивановна пожала плечами.
- Я не знаю. Все так решили. Да разве это важно?
На небольшую сцену вышел высокий худой человек с набеленным лицом, в
костюме Пьеро. Публика зааплодировала. "Безноженьку!" - раздалось сразу
несколько голосов.
Пианист опустил руки на клавиатуру. Пьеро невидящим взором обвел зал и
тихо заговорил - запел. Когда он дошел до "Боженька, ласковый
боженька...", публика зашмыгала носами, а полная дама в чалме
истерически зарыдала.
Панаев взглянул на Ольгу Ивановну В ее глазах тоже блестели слезы.
- Завидую вам, - сказал Дмитрий Васильевич. Вы даже не представляете,
какая вы счастливая. Верьте мне. И еще. Скажите вы были когда-нибудь в
Париже?
- В прошлом году, - ответила Ольга Ивановна. - Он мне не понравился.
Слишком шумный, слишком бестолковый. Что до меня, то я предпочитаю
небольшие немецкие городки.
Да-да, конечно, - вздохнул Панаев. - А я вот никогда...
- Так что за беда, поезжайте! - легко произнесла Ольга Ивановна.
- Если бы это было так просто, - он опустил голову. - Но лучше не будем
об этом...
...А о другом поговорить не удалось. Ухо вдруг просверлил ехидный голос
Варвары Петровны "К вам пришли! Неужели не слышите?"
В дверь коротко стукнули, она открылась, и в комнату влетела Ольга - но
совсем не та, другая Ольга! - поцеловала его в нос, заохала при виде
пыли на столе и засохшего цветка, замельтешила, вызывая у Панаева
легкую тошноту и традиционно тягостное рассуждение о том, что все его
женщины, даже те, у кого были ум и красота, и зачатки здравого смысла,
радующие при первой встрече, - вздорны, вульгарны и невежественны
настолько, что им и в голову не приходило, что они могут быть
вздорными, вульгарными и невежественными.
Отмельтишив, смахнув пыль (зачем?), запихав в него принесенные
бутерброды и откупорив бутылку чего-то приторно-сладкого, она уложила
его в постель, улеглась сама, и последней его мыслью перед тем, как
закрыть глаза и не видеть ее пьяное от страсти и выпитого вина лицо,
перед тем как приступить к тому, ради чего она пришла, была "Боже, как
же я рад, что расстаюсь с нею!".
Так оно и случилось. На следующий день он снова встретился с Ольгой
Ивановной и послезавтра тоже. И с каждым днем их встречи становились
все продолжительнее, а темы разговоров все разнообразнее. Он быстро
осваивался в ее мире и превращался в его временную, но все-таки часть.
Однако, хотя все меньше оставалось выдуманного, воображаемого, стоило
чуть разгладиться напряженным морщинам на лбу, как он, внезапно
выброшенный из чистого воздуха городского сада, судорожно кашлял,
задохнувшись дизельным дымом, а уши вновь наполнялись раздраженными
криками и нервным дыханием проносящихся мимо прохожих, а глаза с тоской
смотрели на полузабытую нищету своей комнаты.
И чтобы покрепче связать себя с ее временем, Дмитрий Васильевич завел
многочисленные знакомства в редакциях ("Ну-с, когда соблаговолите
одарить новой вещью? - Ленитесь, ленитесь, милостивый государь!"),
ходил на бега, обсуждал с адвокатом Латышевым гнусное поведение фракции
октябристов.
На прощание Латышев всегда спрашивал, подмигивая "Так как, Дмитрий
Васильевич, будем делать революцию?" и довольно смеялся, когда Панаев,
по обыкновению встревоженно, отвечал. "Хорошо бы без нее. Только вот
зачем Дума разъехалась на каникулы? Неужели они не понимают, что
времени практически не осталось, что надо торопиться!"
Он посещал публичные лекции Павлова, раз в неделю ездил к цыганам, не
пропускал театральных премьер, с удовольствием ощущая, как обрастает
приятелями, коллегами по перу, необременительными привычками хорошо
обеспеченного человека - но все же понимал, ох, как понимал! - что
только одна на свете связь сможет удержать его здесь, сможет навсегда
захлопнуть дверь в ужасное будущее.
Опять играла духовая музыка, опять прогуливались воздушные барышни в
воздушных платьях, проплывали котелки, шляпы, постукивали трости. С
одной лишь разницей, что все это теперь казалось привычным и не
вызывающим удивления.
Они катались на лодке - большой и неуклюжей. Он греб, молчал, слушал,
как она рассказывает о своих последних неприятностях на курсах.
Впрочем, о чем бы она ни говорила, от нее всегда исходило чувство покоя
- ни с чем не сравнимое наслаждение.
Он слушал, смотрел на ее обнаженные загорелые руки, а потом вдруг
бросил весла и сказал с отчая нием в голосе:
- Ольга, послушайте! Ольга, я предлагаю вам руку и сердце. Нет, нет, вы
не можете отказать мне! - испугался он, увидев, как переменилось ее
лицо. - В вас единственное мое спасение и счастье! Если вы отвергните
меня, это будет настоящая катастрофа. Я больше не смогу остаться здесь,
я больше не увижу этого города!
- Скажите, Дмитрии! Я давно думала, полностью доверьтесь мне - вы
нелегальный? - с восторженным страхом спросила вдруг Ольга. - Революционер?
Панаев от неожиданности расхохотался.
Вот уж бы никогда... ха-ха-ха! Ей-ей, поразили в самое сердце!.. Нет,
нет и еще раз нет. Я человек сугубо мирный, к тому же занятой. Мне не
до глупостей.
- Вот как, протянула она с некоторым разочарованием - Так вы хотите,
чтобы я пошла за вас?
- Ну да, конечно! - снова начал пугаться Панаев.
Лицо Ольги стало озабоченным.
- Папа, думаю, возражать не станет. Он вас уважает, сама слышала...
Мама? Мама, пожалуй тоже...
- А вы? Вы сами?
Ольга растерялась.
- Я? А вы разве... Вы ведь знаете, что я люблю вас, странный вы
человек! Ой, как страшно такое говорить! Ну все, сказала!
Ошалевший Панаев перегнулся через борт, ополоснул лицо, потом схватил
Ольгу в охапку и, не обращая внимания на ее предостерегающие крики,
громко зашептал "Теперь я твой, я здешний! Мы уедем за границу, в
Швейцарию - будущим летом, не позже августа, нет, лучше в июне!.. -
Зачем же в Швейцарию, мой сумасшедший сочинитель? Давай поедем в
Германию, в Баден... А может быть, и уезжать никуда не надо. Поживем в
России... Нет, нет, обязательно надо уехать! Но только не в Германию.
Уедем в Швейцарию - и все, все будет прекрасно!.."
.. Они не уехали в Швейцарию. Помешало рождение ребенка, неотложные
дела, а потом началась война.
Дмитрий Васильевич не вернулся обратно. Не вернулся, потому что
накатила осень семнадцатого года и он, зная, что приближается
неотвратимое, гибельное для него, для его семьи, для всего прошлого, в
ноябрьское московское утро поднял взвод юнкеров в уже безнадежную атаку.
Атака захлебнулась, и Панаев долго лежал на мокрой мостовой, пока в
городе окончательно не стихла стрельба и не начали убирать мертвых.
А Ольга Ивановна Панаева навсегда осталась вдовой. И закончила жизнь
консьержкой в забытом доме забытого квартала Парижа.
"Чудеса и диковины", 1992, ¦ 1 (Алма-Ата).
Борис Зеленский
Иск из мезозоя
"Так как люди относятся к высшим приматам, им несвойственно
использовать направленную телепатию для разговоров на расстоянии. Для
этой цели человечество изобрело телефон, устройство, которое
преобразует звуки в электромагнитные колебания и обратно. Когда человек
разговаривает по телефону, поневоле вместо диалога получается монолог,
время от времени разбавляемый паузами.
- Нет, это невозможно! Не уговаривай! Я не могу допустить, чтобы ты
присутствовала на эксперименте!
(Пауза).
- Да, Джой, повторяю еще раз, никто не может поручиться за
безопасность. Теория пока не отработана на практике...
(Пауза).
- Буду осторожен, обещаю. Очень осторожен...
(Пауза).
- Ну как же ты не понимаешь?! Я обязан испытать свое изобретение. Сам.
Да, да, сам, иначе я перестану себя уважать!
(Пауза).
- Нет, судьба Кристофера не повлияла на мое решение...
(Пауза).
- Нет!
(Пауза).
- Да!
(Пауза).
- Слушай внимательно, сейчас самое главное. Если со мной что-нибудь
произойдет непредвиденное и я не позвоню тебе до завтрашнего утра,
запомни, все бумаги, связанные с изобретением, - в сейфе нашего банка.
Доверенность на твое имя. Шифр "Эврика-62". Завтра же заберешь бумаги и
передашь чертежи профессору Найкриджу. Длинный, унылый такой, похож на
дядю Эванса из Соммерсетшира. Ты видела нас вместе на ипподроме в
воскресенье.
(Пауза).
- Да, да, когда Принцесса умудрилась проиграть заезд! Повторяю, передай
чертежи Найкриджу! Это очень важно. Он сумеет построить дубликат. И,
пожалуйста, не рыдай раньше времени, я пока жив и здоров. Целую,
дорогая. До утра!
Ральф Уолдсмит положил трубку на рычаг. Связь с внешним миром
оборвалась. По крайней мере, до тех пор, пока не завершатся испытания.
Причиной, по которой он не хотел присутствия любимой в своем доме, была
теория равномерности удачи. Ральф Уолдсмит, высший примат, верил в эту
теорию. Если человеку положительно во всем везет, то это кому-то там,
наверху, не нравится. Нет, Уолдсмит, физик по образованию, не верил во
Всевышнего. Но что-то над людьми, безусловно, есть. Рок, судьба или
межгалактический компьютер. Не в названии дело. И когда лимит везения,
отпущенный тому или иному живому существу, превышался, удача
превращалась в свою противоположность, обрушиваясь всеми мыслимыми и
немыслимыми бедами на просроченного счастливчика. Следуя одному из
основных постулатов теории, необходимо себе самому сделать какую-нибудь
неприятность, иначе неприятность произойдет все равно, и последствия ее
трудно представить. А что может быть более неприятным, нежели разлука с
любимой накануне основополагающего эксперимента!
Решающее подтверждение своей
...Закладка в соц.сетях
