Жанр: Электронное издание
ARNDWRLD
...не облетели, а позеленели вновь, ствол из серого
опять превратился в белый. Гуляющие появлялись под ним, как и раньше, и
многие даже, проходя, трогали рукой стенку гаража. Инженер Махоркин не
реагировал. Общественность пришла к выводу, что намерение свое он
осуществлять не станет.
Прогноз погоды обещал грозу. К вечеру тяжелые, как дорожные катки,
постукивая, вздрагивая, стали наползать тучи. Они ползли, закрывая
просвет, и вот уже столкнулись тяжелыми боками. Высеченная от
столкновения искра разнесла вдребезги полнеба и полземли. Подул сильный
ветер, листья заспорили друг с другом. В доме захлопнулись окна. Сперва
слышно было, как стучат отдельные капли по отдельным листьям, а потом
небо опрокинулось, шум водопада заглушил все.
Крики раздались перед рассветом. Лидия Петровна проснулась раньше всех,
накинула поверх халата плащ и побежала на улицу, готовая решимостью
своей отпугнуть злодеев. Воздух был влажен. Погасшие фонари дремали на
вершинах столбов, светились пустые подъезды. Крики неслись от гаража
инженера Махоркина. Под "внушающим радость", тем, что Лидия Петровна
посадила возле его стенки, виден был силуэт человека. Инженер Махоркин
стоял во весь рост, плотно обхватив ствол правой рукой.
- Что с вами? - спросила в изумлении учительница. - Это вы кричали? Вам
плохо? Отпустите дерево, обопритесь на меня - я помогу вам дойти до дома.
- Соображать надо, - инженер Махоркин дернулся. - Если бы я мог
отпустить дерево, я бы и сам ушел. О, как больно, - закричал он вдруг,
содрагаясь, - будто током ударило...
Учительница направила луч фонарика на его руку. Она как будто слилась с
деревом - ствол переходил в нее плавно, как в ветку.
- Вы... не можете оторваться? - спросила она, остолбенев.
- А как по-вашему, почему бы я стал кричать? - огрызнулся инженер Махоркин.
В растерянности учительница побежала будить Хромосомова. Едва он
увидел, что случилось с инженером Махоркиным, сонливость его как рукой
сняло. Он внимательно осмотрел ствол, ища какую-нибудь необычайную
смолу, вдруг прихватившую инженера Махоркина. Ствол был где гладок, где
шершав, но совсем не липок. Открылся новый природный феномен, и
Хромосомов, сочувствуя инженеру Махоркину, в глубине души радовался
такому интересному факту. Ему было ясно, что необходимо все оставить
как есть и всесторонне исследовать и дерево, и инженера Махоркина.
Очень робко, отчасти намеками, напирая на то, что для настоящего
научного работника не имеет значения обстановка, в которую он попадает,
а важна лишь возможность неустанного поиска истины, Хромосомов
предложил этот вариант.
- Если бы со мной произошел этот случай... - добавил он.
- Вот и прилипайте сами. А меня отпустите. Не то я такое устрою! - с
необычной для него грубостью перебил инженер Махоркин. - Все за
решеткой очутитесь! Злостное хулиганство! Травля творца передового!..
Тут какие-то волны пошли по его телу, и он начал корчиться от боли.
Пристыженный профессор побежал за топором. Учительница посветила
фонариком, Хромосомов размахнулся и ударил топором под самый корень
дерева. И сейчас же раздался такой крик, будто удар пришелся инженеру
Махоркину по ноге. Рубить было нельзя.
- Зачем вы сюда пришли ночью? Зачем схватились за дерево? - спросил
Хромосомов.
- Показалось в темноте - кто-то к машине лезет. Выскочил - пусто. Ну я
со злости, что под дождем бежать пришлось, схватил дерево и давай
трясти. Вырвать хотел. Как оно появилось, так все мне мерещиться стало,
что машине опасность угрожает. А она экспериме... О, боже, за что такое
наказание!..
Его опять затрясло. Успокоившись, он сказал:
- Привезите врача! Я вам дам ключ от машины.
- Но она же экспериментальная...
- Это только я один знаю, где там экспериментальные детали. А вы
обращайтесь, как с самым обычным автомобилем.
Врач походил кругом, сказал: "Случай беспрецедентный, возможно,
потребуется хирургическое вмешательство". И отбыл. Хромосомов уехал
организовывать - по просьбе инженера Махоркина - охрану объекта от
посторонних взглядов. Рано утром к дому подкатила полуторка, груженная
свеженькими досками. Два плотника принялись сооружать вокруг инженера
Махоркина забор. Их направил отдел капитального строительства
питомника, поднятый на ноги Хромосомовым. К середине дня прибыл
милиционер и занял свое место у вновь воздвигнутого забора. А вечером
весь дом знал, что там, под строжайшей охраной, засекреченный инженер
Махоркин проводит очень важный, смертельно опасный эксперимент. Так он,
превозмогая болевые импульсы, шедшие в тот момент через его тело,
просил объяснять Лидию Петровну.
Прошел месяц. Жильцы дома привыкли к забору, но близко не подходят -
боятся. Каждый вечер в калитку входит профессор Хромосомов. Под
деревом, облокотив приросшую руку на построенный теми же плотниками
стол, сидит инженер Махоркин. Перед ним лежит журнал - толстая книга с
синими линоваными страницами. Левой рукой инженер Махоркин записывает в
него свои наблюдения. Хромосомов берет журнал, приближает его к глазам
и начинает читать.
"... 18 июля. Пролетела стая птиц. Листья начали вздрагивать и дрожали
до тех пор, пока стая не улетела. Быть может, на птиц подействовало
излучение. Но я не смог установить, является ли оно направленным..."
- Хорошо, но недостаточно, - вздыхает Хромосомов, кладет журнал на
стол. - Это наблюдение мог бы провести любой человек, не связанный
непосредственно с объектом. Я, например. А вы - вы должны использовать
все особенности своего положения. Прислушивайтесь к своему внутреннему
миру, фиксируйте свои ощущения. Может быть, анализ крови сделать,
желудочного сока?
Инженер Махоркин молчит, улыбается, и улыбка у него какая-то странная,
нездешняя, как у слепого, погруженного в свои мысли. И Хромосомов тут
же корит себя за нечуткость.
- Вы не волнуйтесь, - бормочет он, - пятидесяти ботаническим институтам
мира разосланы запросы. Не может быть, чтобы не нашлось выхода. Не
беспокойтесь, мы скоро освободим вас. Лидия Петровна за вами ухаживает?
- Следит, кормит, - говорит инженер Махоркин - Рубашку специальную
сшила, чтоб надевать, не просовывая руку в рукав...
- Мы, конечно, о вас позаботимся, не волнуйтесь. До завтра... - и
Хромосомов отходит, пятясь.
Но инженер Махоркин с каждым днем все больше и больше осознавал, почему
он попал в эту странную ситуацию. Знал он также, что разошли Хромосомов
письма не в пятьдесят, а в пятьсот институтов мира, ему, Махоркину, это
не поможет. До осени, до листопада, до холодных дождей он будет сидеть
здесь, а потом вдруг встанет, потянется, вздохнет сладко и глубоко,
воздев к небу обе руки, и выйдет за калитку, испугав милиционера. Вся
жизненная сила дерева уйдет тогда глубоко в сердцевину ствола, быть
может, в корни. Знает Махоркин то, что неизвестно никому во всех
пятидесяти институтах мира, - если там нет второго такого, как он...
Каждое живое существо на Земле должно бороться с врагами. Деревья
возникли задолго до человека. Они жили, не боясь никого - что им самые
острые клыки или самый могучий хобот? - и умирали естественной смертью.
Но как спастись от дисковой пилы?
Где-то в глубинах клеток зарождались новые свойства, лучевой поток
закрепил их, вызвал давно уже подготовленный мутационный скачок.
Каждому, кто входит в лес, должны быть внушены добрые чувства! Пусть
человек ощутит в себе сострадание ко всему сущему, осознает себя частью
всего живого, проникнется душевной гармонией...
- Ну и пусть себе лесорубы сострадают! - едва ли не крик вырывался у
инженера Махоркина в то первое время, когда он только-только начинал
смутно еще осознавать, что произошло. - Но я, дипломированный инженер,
- какие у деревьев могут быть ко мне претензии?
Шли дни; медленно, как бы с течением древесных соков, бесспорно
проходящих через инженера Махоркина, являлись новые ощущения, которые
он переводил в мысли.
"Не затаишься, теперь ты весь открыт. Ты ходил озлобленный - и еще
более озлоблялся от того, что это надо было скрывать. Поток излучений
не смог преобразовать твою злобу в доброту. Дерево едва не погибло. Кто
ты - инженер или клоун - неважно. Ты вошел в рощу с недобрыми чувствами
и с ними же вышел. На том кончилась первая стадия..."
Снова идут дни, снова каким-то непонятным, редкостным воспринимает мир
инженер Махоркин и чувства свои переводит в человечьи мысли...
"А когда не помогает первая стадия, начинается вторая. Враг должен
слиться с деревом в живущий одной жизнью организм. Пусть мокнет под тем
же дождем, дышит тем же ветром, укрывается тем же небом. Бьют по дереву
- больно обоим; лживая или злая мысль врага вызывает, как сигнал
крайней опасности, боль у дерева, - и у врага тоже".
"Но за что я так отмечен? - думает иногда инженер Махоркин, когда
пролетает большая стая птиц, дерево настораживается, и связь с ним
слабеет. - Я обычный гражданин, ничего особенного не сделал. Рвался,
правда, расталкивал других, кричал о несуществующих изобретениях. Но
ведь за это не сажают. Суд не осудит, моралист не придирется особо -
много таких. А я сижу..."
Пролетают птицы, уходят спать дети, добродушные взрослые кончают свои
прогулки. Дерево спокойно. Спит и инженер Махоркин. Но снов он не
видит. Дерево бодрствует, и вместо снов приходят к человеку его ощущения.
Это вторая стадия.
Осенью, когда опадут листья, жизнедеятельность дерева ослабеет,
энергетических ресурсов будет хватать только на свой организм. Тогда
человек окажется непосильной нагрузкой и сможет уйти. Если до той поры
не настанет третья стадия. Если при какой-то очень его недоброй мысли
болевой импульс не станет настолько сильным, что вся нервная система
человека окажется подавленной, и он превратится в дерево...
Но нет, он не допустит третьей стадии. Человек может перестроить все,
даже самое трудное - себя; может преобразиться. С прошлой жизнью покончено.
Но он не скажет Хромосомову о том, что узнал. И не только потому, что
он пока во власти дерева. Не в страхе главное.
Всю жизнь инженер Махоркин мечтал сделать научное открытие, а если не
получится, то все что угодно за него выдать. Но вот открытие сделано -
большое, настоящее - а сообщить о нем инженер Махоркин не торопится и
не мечтает о месте в президиуме. Он думает о том, что рано, пожалуй,
разглашать военные тайны природы. А то найдутся такие, которые
придумают что-нибудь вроде противогаза от излучения, внушающего доброту.
Пусть лучше эти деревья сажают везде, где живут люди, пусть ученые
исследуют их обычными методами. Ни черта они не откроют...
Инженер Махоркин сидит за своим деревянным высоким забором из
постепенно темнеющих досок и левой рукой записывает в журнал сообщения
о всяких малозначительных событиях. Дерево как будто бы доверяет ему -
во всяком случае, он не чувствует уже постоянных то слабых, то сильных
уколов. Изредка только старый инженер Махоркин шевелится в новом,
поднимает голову, хохочет. Он злорадствует, довольный, что инженер
Махоркин опять оказался умнее всех. Сидит себе спокойно, сможет
поставить свою подпись под сообщением о крупнейшем научном
эксперименте, да еще и по бюллетеню получит. Но дольше трех минут эта
радость не длится. Дерево настороже - синусоида боли проходит через
тело инженера Махоркина. Он вздрагивает и немедленно переключается на
мысли о гастролях Бостонского филармонического оркестра.
"Химия и жизнь", 1967, ¦ 9.
Р. ЯРОВ
ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ
По обеим сторонам длинного коридора тянулись двери. Мимо них, навстречу
технику без диплома Пете Хватову, шел плотный, осанистый, уверенный в
себе человек. В его новых ботинках отражались розовые плафоны. Костюм
из переливающейся ткани менял цвет при каждом шаге, и булавка,
поддерживающая темный галстук, тоже была, как маленький светильник. Он
не посторонился при встрече, и Петя вынужден был отступить в сторону,
но из гордости сделал это в последний момент. Человек, явившийся из
далекой дали управленческого коридора, задел его слегка локтем, буркнул
что-то и, не оборачиваясь, проследовал дальше. Петя поглядел ему в
спину. Ни одна дверь не открылась, и свидетелей невежливого поступка не
оказалось.
Петю прислал сюда начальник для того, чтобы он подписал одну очень
важную бумагу. А здесь толкаются. Петин взгляд стал мрачен и
испепеляющ. В последнем номере научно-популярного журнала "Химия и
религия" он читал сообщение о том, что путем тончайших экспериментов
выявлена наконец природа дурного глаза, который является одной из форм
телепатии, а в основе ее лежит нейтринно-кварковый
репродукционно-поляризационный эффект, и каждый человек несет в своем
взгляде определенный заряд гипнотической силы, у некоторых людей
достигающий немалых значений. Пользуясь приложенной номограммой, Петя,
смеха ради, измерил этот заряд у себя. Оказалось, довольно большой.
Теперь он глядел вслед прошедшему, изнемогая от желания что-нибудь с
ним сотворить. Но тот шел, не торопясь, и уже почти достиг выхода на
лестницу. И вдруг... Из рукавов у него потекла вода, исчезли сперва
кисти рук, потом сами рукава и весь пиджак, брюки, ботинки, галстук.
Через мгновенье лишь небольшая лужа воды стояла у порога.
Петя остолбенел. Так далеко его намерения не простирались. Ну,
зацепился бы ногой за незаметно выступившую паркетную дощечку,
поскользнулся бы, испачкал костюм. Но так! Он побежал к луже. Вода как
вода-будто нес кто-то графин и расплескал слегка у порога.
- Засудят, - мгновенно сообразил Петя. - Раз научно доказали, что можно
человека сглазить, значит срок наказания за это предусмотрен и в
уголовный кодекс внесен. Бежать бесполезно - собаку вызовут, найдут.
Что делать?
В портфеле у Пети среди бумаг была стеклянная банка - на случай, если
жена прикажет купить что-нибудь для хозяйства. Он торопливо раскрыл
портфель, выхватил банку, вынул из кармана носовой платок и стал
вытирать лужу, отжимая платок над банкой. Насухо вытирать не стал,
боясь, что вот-вот кто-нибудь выйдет. Немедленно домой - там он решит,
что делать дальше. Держа банку в руке, Петя бросился поскорей от этого
ужасного места, где так неожиданно и жестоко проявили себя таинственные
явления человеческой психики.
Дома он поставил банку на стол и отошел к платяному шкафу поглядеть на
себя в зеркало. Все то же лицо - ничего не изменилось в нем: широкий и
твердый подбородок, прямые волосы, прямой нос, серые глаза. Вот где
отгадка! В их глубине что-то загоралось и гасло, какие-то отражения
виднелись, закрываемые на мгновения тенями, цепочки каких-то следов
возникали и исчезали, и надо всем этим, в самой недоступности нависло
что-то грозное. Петя тяжело задышал. Никогда еще с таким трепетом не
глядел он на самого себя, никогда еще сам себя так не уважал.
Он отошел от зеркала, присел к столу и стал думать. Жаль, конечно,
беднягу, превратившегося в вjду, но в общем-то он сам виноват. Толкнул
и не извинился. А тому, кто так себя ведет, нечего, конечно,
рассчитывать на снисхождение. Еще мало! И с другими так будет! Петя
стал думать, кто его враги. Прежде всего, конечно, начальник. Правда,
он считается безобидным старичком и даже распоряжения отдает, как бы
робея. Но это все ширма! На прошлой неделе замечание за опоздание
сделал, месяц назад тоже что-то было, не вспомнишь теперь. Сегодня
унизил - послал визу добывать. Через экспедицию не мог. Срочно,
говорит. Да разве можно перечислить все обиды! Теперь все! Пусть
посидит в банке. Пусть тоже попробует жить, как живут рядовые
сотрудники. Ближе к народу надо быть. Хорошую зарплату все мы любим
получать! Петя стукнул кулаком по столу, так что банка вздрогнула, и
написал: ¦ 1 - начальник, ¦ 2... Он стал перебирать всех своих знакомых
и нечаянно вспомнил, что жена велела купить мяса к ебеду. Ага! Вот кто
враг номер два. Чего-то велит все время, чего-то запрещает, требует,
пристает то с глупостями, то с нежностями...
Он сходил на кухню, открыл шкаф. Там было полно пустых банок -
приближался сезон варений и солений. Вот-вот.
Всем места хватит. Прямо сейчас на работу, и начальника - того... Нет.
Подождать надо/ Предоставим из великодушия последний шанс/ Надо
работать как всегда - до поры, до времени, - давая ему понять, что
возмездие неотвратимо/
Он поставил банку на шкаф - чтоб жена, если придет пораньше, не вылила
невзначай, - сходил в управление и получил нужную визу. Когда он
вернулся домой, осколки банки валялись возле шкафа, а на шкафу сидел
человек - тот самый, что растаял в коридоре. Он был несколько помят, в
одном ботинке и без галстука.
- Вы? - крикнул Петя.
- А кто ж еще, - сказал человек. - Помогите спуститься.
Человек спрыгнул со шкафа.
- Надо же, - бормотал он, оглядывая себя, - приступ в каком месте захватил.
- Приступ? Разве это болезнь? - воскликнул Петя.
- А вы думали? Новая, неизученная. Человек ведь на семьдесят пять
процентов состоит из воды. Вдруг неожиданно все в ней растворяется, и
он превращается в лужу. Потом все затвердевает, как было. Третий раз
такой припадок со мной. В первый раз на улице случилось. Прохожий
сообразительный мимо шел. Всю воду до капли собрал с асфальта, в бидон
- и в поликлинику. Хорошо, рядом была. Ни одна вещь не исчезла. А в
учреждении у себя, как рассказал я, так промокашек наготовили. И верно,
пригодились. Несколько капель всего не добрали - без пуговиц на рубашке
остался. Ну, это ерунда. А сейчас кто-то неаккуратно постарался.
Ботинок, видите, пропал и галстук.
- Неужели одежда растворяется тоже? - спросил Петя.
- А как же! Органические соединения. Пиджак, брюки - шерсть; белье -
лен или хлопок; ботинки - кожа. Тоже все вода. Постойте, где я вас видел?
- Я вам найду пару ботинок, - отворачиваясь и ища глазами по углам,
сказал Петя. - Люди должны помогать друг другу.
Он достал пару развалившихся ботинок и, пока больной с трудом натягивал
их, спросил:
- И много вас таких, с приступами?
- Есть, конечно, не я один. На учете состоим в диспансере.
- А долго приступ длится?
- У кого как. У меня, как видите, нет. А вот у одного из наших две
недели продолжался. Он в ванне растворился. Воду выливать нельзя - как
разберешь, где та вода, где эта? День проходит, два, соседи шум подняли
- ни помыться, ни побриться. Родные с заявлениями - редкая болезнь,
требуют отдельной квартиры. Дали, а что сделаешь? Для перевозки
поливальную машину наняли, в цистерне везли. В копеечку обошлось.
- И откуда пакость такая берется? - спросил Петя.
- Из Азии. Передается через контакт с больным. На меня какой-то тип в
метро дохнул. Ну, желаю. Спасибо за помощь.
Он вышел - в отличном новом костюме, хоть и без галстука, и в разбитых,
рваных, испачканных глиной и известкой ботинках. Петя выскочил на
лестничную площадку.
- А как предохраняться? - крикнул он вниз.
- Плакат скоро выпустят! - донеслось в ответ.
Петя вернулся в комнату, постоял, размышляя, несколько минут и увидел
вдруг, что рукава его расплываются и возле ног бурлят маленькими
водоворотами. Последним, сверхчеловеческим усилием он рванул из-под
кровати таз и встал в него обеими ногами. Если вода уйдет под половицы,
не то что ботинка - головы не досчитаешься! И тут же сообразил, что
последнее усилие надо было употребить на то, чтобы написать "Не
выливай!!!" Потому что сейчас придет жена и, из-за своего вечного
стремления к чистоте, выплеснет этот таз куда попало. Погибло все! Ему
захотелось крикнуть напоследок что-нибудь жизнеутверждающее,
романтическое и в то же время роковое.
- Если ты болен, то надо с бюллетенем дома сидеть, а не шляться по
общественным местам заразу распространять!
Этого последнего напутствия человечеству не услышал никто. Из Петиных
глаз выкатились две слезы - сожаление о погибшей молодости, о
загубленной злыми людьми прекрасной жизни, - и тут же стали незаметны в
воде, заполнившей тазик .
"Химия и жизнь", 1968, ¦ 3.
А Закгейм
Афраллер
Пальмы сгибались под ветром. Стекла в заведении Родриго угрожающе
звенели. Но теперь это не страшно: сезон ураганов кончился, кончился
очень рано, и наступило время, которое Кшиштоф Ковальски любил больше
всего. Уже можно нормально ходить по улицам, а нашествие туристов еще
не началось. Слава Богу, ему уже не надо кидаться за любым грошом, и в
этот недолгий период затишья можно позволить себе чуточку расслабиться.
Правда, вот уже несколько лет в такое время на него нападал зуд
подведения жизненных итогов - занятия заведомо бессмысленного и
порождающего не так уж много счастливых воспоминаний. Да, он лишен даже
того, что есть у большинства: сладостных воспоминаний детства. Родился
в трюме парохода, который увозил его родителей из Польши, раздавленной
Гитлером и Сталиным. Непонятно почему родители поселились в глухом углу
Новой Англии, где их католическое вероисповедание вызывало нескрываемую
неприязнь соседей-протестантов и злую агрессивность соседских детей.
Несмотря на это (а может быть, именно поэтому), он вырос поляком и
католиком; хотя для всех окружающих он был Крисом, но для себя - только
Кшиштофом. А в Польше удалось побывать только в сорок семь, и слишком
многое там оказалось не таким, как виделось в мечтах...
Детство окончилось в двенадцать лет. Мать умерла, и совершенно
неожиданно для всех отец, шумный жуир, впал в глубокую депрессию и
покончил с собой. Пришлось оставить школу и зарабатывать на жизнь. В
пятьдесят восьмом году оказалось, что у него довольно бойкое перо
(правду сказать, не перо, а машинка), и с тех пор его удел - несладкая
доля провинциального журналиста. Где он только не побывал - во Вьетнаме
и Иране, Судане и Нигерии, Парагвае и Гаити, Гренландии и Антарктиде...
Сотрудничал в сорока газетах двадцати семи штатов, а изредка - и в
зарубежных. И вот, наконец, после четверти века такой жизни, обрел
тихое пристанище.
"Сан Фелипе - государство на одноименном острове. 27 тыс. жителей.
Языки: испанский, английский. Сельское хозяйство (тропич. фрукты),
туризм". Вот и все, что знал Кшиштоф, когда крохотный самолетик высадил
его и еще трех пассажиров на столичном аэродроме - лужайке сто на
пятьсот ярдов. Владелец очередной газеты, в которой Ковальски числился
уже обозревателем, пару раз отдыхал здесь, после чего поручил сделать
рекламу острову. Реклама, видимо, удалась. Босс, купивший на острове
два отеля, был доволен. А Кшиштоф решил осесть здесь. Хороший климат,
если не считать сезона ураганов. Большинство жителей - католики.
Нашлась и работа: в редакции "Сан Фелипе миррор" он стал вторым
человеком, в здешней глуши оказалось нетрудно блеснуть опытом. А
главное - покой. Очень спокойный остров, особенно когда туристов не
слишком много. Последние же пять лет он почти обрел семью. Почти...
Размышления Кшиштофа прервал папаша Родриго.
- Крис, вас хочет видеть молодой человек.
Молодой человек оказался невысокого роста негром лет тридцати.
- Сэр, мне сказали, что вы - лучший на острове журналист. Я - Джим
Свази, корреспондент "Ист Лондон пост" из Южной Африки. Не могли бы вы
немного помочь мне?
- Если можно, зовите меня Крис. Не знаю, лучший ли я журналист, но во
всяком случае тертый. У меня как раз затишье, так что я - к вашим услугам.
- Спасибо, Крис. Если позволите, сразу перейду к делу. Моих читателей
очень интересуют взаимоотношения европейцев и африканцев в вашей
стране. Ходят слухи, что здесь у вас все в порядке.
- Не думаю. Впрочем, давайте расскажу, как я эти отношения вижу. А вы
уж решайте, насколько они хороши. По мне, так не очень, хотя и далеко
не плохи. Пожалуй, я сказал бы так: у нас - добровольный, традиционный
апартеид. Белые и африканцы легко общаются; как правило,
доброжелательны друг к другу. Расистов лично я не встречал. Но живут
почти все раздельно. Это сложилось издавна - белые и черные кварталы;
никто не препятствует африканцу поселиться на Принс Уильям Сквер, но
там он будет чувствовать себя не так удобно, как на Секонд Стрит. Даже
любовь... Достаточно часто можно увидеть белого парня с африканской
девушкой. Редко, но бывает и наоборот: девушка - белая, ее друг -
африканец. Если у таких пар рождаются дети, почти никто не считает это
чем-то страшным.
Но в официальный брак вступают свои со своими. Исключений почти нет.
(Почему ты не женишься на Марии? Боишься связать себя? Или дух
разделения рас все же пустил росточек в твоей душе? Но об этом ты не
расскажешь. Стыдишься? Или ещ
...Закладка в соц.сетях
