Жанр: Электронное издание
moscsaga
...кли гекзаметры
Клопстока.
Слон поворачивался, показывал левое ухо, косил глаз. Может быть, ты из
наших? Встань, тиран, покажи наш тайный масонский знак, тогда тебе многое
простится. Может быть, замысел твой высок, хоть и позорна власть?
Сталин не принимал сигналов, не обнаруживал никаких внематериальных
связей. Вот и она... только лишь, как спасительный дурман, потекли через сознание
длинные волны большого мелкого озера, рассвет, сахарная голова горы, детеныш,
бодающийся крутой башкой под пузо, розовое нёбо трубящей зарю подруги... и снова
выплывает из небытия напудренное высокомерное существо, которое, видите ли,
зарубежным Вольтерам кадит в льстивых письмах, а своих-то Вольтеров готово под
кнут... Душистой пудрой пылит в глаза Европы, лично месье Дидерот в библиотекарях
дворца, а вне дворца крушит печатный станок скромного таможенного офицера...
значит, нам-то, русотатарам, нельзя быть умнее дидеротов, гнедиге фрау?
Медлительно, словно старая музыка, проходили через слоновий мозг, сменяя друг
друга, идеи сострадания и возмездия как проявления человеческого естества. О ты,
дрожавшая перед масонами, приказы твои, что та палка майора Бокума, огорчившая
чье-то космически отдаленное детство.
Сталин внимательно наблюдал медлительные, протяженные по пространству кожи
волнения слона. "Самое крупное сухопутное животное, - думал он. - Самое крупное
животное, и не хищник!" Он вставал, подходил к доске, на которой указывалось
количество ведер картофеля, которое слон якобы может съесть. "Увеличить рацион!"
- коротко командовал он, после чего возвращался в свою всенародную твердыню.
Однажды, поздней весной 1952 года, в 3 часа 30 минут утра Ганнибал покинул
свое стойло, пересек вольер, без труда - слава Богу, присмотрелся за пятнадцать
лет минус два года эвакуации - открыл хоботом ворота, на улицу и начал свое
"Путешествие с Пресни в Кремль", которое продолжалось ровно один час. Чем ближе
подходил, тем больше понимал, что по правильному адресу: именно там, за зубчатой
стеной, должно было дикой плюхой лежать чудище обло, озорно, стозевно и лаяй.
Генералу Власику пришлось с досадой прервать свой лососино-икряной ужин,
переходящий в завтрак. Сталин поднял голову из-под зеленой лампы. Как приятно
работать, когда все 250 миллионов дрыхнут, и вот тебя прерывают! Как приятно
бичевать ленинской плетью зарвавшегося в своих псевдореволюционных умствованиях
академика Марра, и вот докладывают, что пришло "самое крупное сухопутное
животное".
- Где слон? - спросил он.
Ганнибал ждал Сталина на кремлевской площади. Нас утро встречает
прохладой, подумал Сталин, нас ветром встречает река. В предрассветном небе,
пощелкивая, полоскались гордые кровавые флаги.
- Ну, что вам угодно? - сухо спросил генералиссимус, с головой ученого, в
одежде простого солдата.
Слон Ганнибал адресовался к старому знакомому всей передней частью своего
тела, то есть не только самой выразительной её частью в виде изгибающегося
пальца на конце хобота, но и слегка трепещущими пластами ушей, и даже
переступающими колоннами ног, и даже глубоко тайными лампочками Ильича, то есть
глазами. Некоторые элементы задней части, а именно хвост, тоже участвовали в
адресе, однако задние колонны стояли твердо и неподвижно, как бы устраняя всякие
сомнения в том, что адрес будет услышан.
- Покайся, пока не поздно, старый знакомый! - говорил слон Сталину всем
своим телом. - Вот, посмотри на меня, я каюсь уже семьдесят лет в том, что
однажды задней левой задавил шакаленка. А ты, братец, как я заметил, ни в чем не
каешься. Сделай это, пока не поздно, ведь сдохнешь без покаяния!
- Я вас не понимаю, - сухо ответил Сталин. Ему вдруг совсем перестало
нравиться это раннее утро. Слон пришел своей дорогой в Кремль, что же, нельзя
полагаться на охрану? Сова, скотина, совсем уже не пугается дневного светила,
парит над плечом, значит, даже и профессор Градов как врач - говно?
Охрана между тем, стремясь исправиться, образовала круг вокруг Ганнибала.
На передний край выкатили 45-миллиметровое противотанковое орудие.
Он меня не понимает, с тревогой, опять же долгой и протяжной, как тревога
всей рощи, когда в ней появляется тигр, подумал Ганнибал. Он поднял хобот и
протрубил какое-то свое отдаленное, радищевское страдание. Ну, теперь ты понял?
- Уведите, - поморщился Сталин, но никто не решился подойти.
- Уберите, - брезгливо поправился вождь, и тогда грянула пушка.
Так погибло самое крупное сухопутное животное, а мысли его, собравшиеся
после выстрела в клубок, затем раскрутились и штопором вырвались из старой
крепости на волю.
ГЛАВА VII АРХИ-МЕДИКУС
Весной 1952 года в Серебряном Бору, вокруг дома Градовых, вновь появились
из прошлогоднего навоза грибы-соглядатаи. Масляная морда одного из них то и дело
просовывалась в прорехи обветшавшего забора. Двое других, нахлобучив шляпкинабалдашники
на сморчковые физиономии, не скрываясь, прогуливались по аллее.
Частенько подъезжала темно-синяя "Победа", останавливалась на углу возле будки
телефона-автомата, в ней виднелись ещё три землисто-мухоморных рыла.
Что это за порода людей-грибов, думал Борис Никитич. Появляются на
поверхности и торчат без всякого оправдания существования. Явиться в Божий мир,
чтобы стать эмгэбэшным соглядатаем! Впрочем, ведь даже эти люди могут заболеть,
и тогда они присоединяются к благородному племени пациентов. Заболев, даже эти
бессмысленные ядовитые грибочки становятся людьми. Страждущими людьми. Людьми,
подлежащими лечению. Может быть, только тогда они оправдывают свое
существование, участвуя в максимально гуманной человеческой акции: болезнь -
лечение.
Соответствующие органы, собственно говоря, никогда не обделяли вниманием
градовское гнездо. Телефон наверняка находился на постоянном прослушивании,
участковые уполномоченные, начиная ещё с младшего командира Слабопетуховского,
наверняка получали специальные инструкции по надзору. Иной раз являлись
необычные, пожалуй, даже странные учетчики электроэнергии и противопожарного
состояния. Однако вот такой плотной осаде дом подвергался только в третий раз;
так было в двадцать пятом, сразу после операции Фрунзе, в тридцать восьмом,
после ареста сыновей, и вот сейчас.
Первые два раза я ничего не боялся, вспоминал старый хирург. В двадцать
пятом я, может быть, и не заметил бы слежки, если бы Мэри не сказала. В самом
деле, чего можно было бояться, каких пыток, если самое страшное тогда
разыгрывалось у меня внутри, чтобы не сказать у меня в душе: я казался себе
предателем, осквернившим весь свой род, все российское врачебное сословие. Ну а
в тридцать восьмом я ничего не боялся, потому что был готов понести наказание за
двадцать пятый. Или убеждал себя, что не боюсь. В общем, я был готов. В
принципе, они ничего не могли придумать страшнее, чем вместо меня увести
невинную. Они всегда, очевидно подсознательно, очевидно лишь в силу своей
дьявольской натуры, находили возможность унизить меня самым максимальным,
непоправимым образом. Самое поразительное заключалось в том, что оба раза тогда
вместо ареста и гибели на меня начинали сыпаться их благодеяния, почести,
звания, повышенные оклады. Тут, очевидно, опять действовала какая-то
подсознательная логика. Все-таки они, очевидно, ощущали какой-то во мне скрытый
ущерб, недостаток, ну, скажем так, рыцарских качеств. Что ж, может быть, они это
правильно нащупали. Страх перед ними, очевидно, всегда жил во мне, иначе я бы не
поддался панике тогда, на Красной площади, когда позорно убежал от иностранца. А
эта прочистка сталинского кишечника! Какой гнусный, говенный смысл заключался в
этой сверхсекретной процедуре, хотя я всего лишь выполнял свой врачебный долг.
Чего же мне ждать сейчас, когда в околокремлевской медицине стали происходить
какие-то загадочные и зловещие события. Арестован профессор Геттингер, куда-то
пропал, а стало быть, скорее всего, тоже арестован, профессор Трувси, изгнан с
кафедры и ждет ареста профессор Шейдеман... Что все это значит и почему все
пострадавшие - евреи? Если это имеет отношение к уничтожению Еврейского
антифашистского комитета, к исчезновению десятков, если не сотен еврейских
интеллигентов, не значит ли это, что теперь и медицину пытаются пристегнуть к
антикосмополитической, антисемитской кампании?
Однако я-то тут при чем, ведь я не еврей, думал он, и тут же его продирала
дрожь позора. Жаль, что я не еврей, думал он. Я хотел бы быть евреем, чтобы
избежать двусмысленности. Для этих бесов всякий российский интеллигент должен
быть евреем, потому что - чужой!
Не могу я заканчивать жизнь, прочищая их грязные людоедские кишки, думал
несчастный Борис Никитич Градов, профессор и академик и кавалер многих советских
орденов. Заклинаю вас, гады, возьмите меня и расстреляйте! Все мои внуки уже
выросли, как-нибудь пробьются, уцелеют; я больше не хочу жить рядом с вами!
Такие мысли иногда приходили во время бессонных ночей. Однажды он
постучался в комнату Агаши, из-за двери которой пробивалась узенькая полоска
света. "Агашенька, дорогая, не бойся, это я, Бо!" За дверью возник переполох,
едва ли не паническое шуршание, топоток, метание туда-сюда. Наконец дверь
приоткрылась, старушечка с мышиными хвостиками косичек, в длинной байковой
рубахе трепетала в проеме, на кончике носа очки. "Что случилось-то, Борюшка?" Он
погладил её по голове: "Ну, дай мне войти, родная".
За 45 лет, что Агафья прожила в этом доме, такое случилось впервые, чтобы
Борюшка, извечно любимый, пришел к ней в комнату. Ох, грехи наши тяжкие, а ведь
как когда-то, в молодые-то сочные годы, мечталось о таком! Вот тихонький скрип в
ночи, и Борюшка входит, и ласкает, и милует, и мучает немножко, и мы все трое
ещё больше друг друга любим, и Борюшка, и Мэрюшка, и Агашенька... Несметное ж
количество раз грешила в мечтах!
Он вошел и сел на шаткий венский стул. Она, трепеща, на краешек кровати
присела.
- Агашенька, родная, - проговорил он, - ведь ты же Библию читаешь, где там
сказано про зверя?
Она успокоилась сразу и важно покивала:
- А это, Борюшка, в "Откровении Иоанна Богослова".
Борис Никитич кашлянул:
- Не дашь ли мне Библию посмотреть, Агашенька? Мне нужно, ну... для работы,
я ведь, знаешь, сейчас почти беллетристику пишу...
Ей неловко было видеть, как Борюшка смущается. Немедленно кинулась и тут
же извлекла желаемое из-под подушки. Значит, как раз Библию и читала, когда
постучал. По ночам, значит, читает, чтобы не смущать позитивно мыслящего
профессора.
"Позитивное мышление - это чистейший примитив", - думал Борис Никитич,
медленно, с Библией под мышкой проходя по сильно скрипящим полам - пора
перестилать паркет, пора, кроме того, обновить забор, чтобы не заглядывали в
прорехи эти грибные морды. "Как мало это мышление понимает человека, вернее, как
мало оно старается понять. Что за странную модель мира предлагает нам
диалектический материализм? Ведь это же не что иное, как фантом примитивизма,
если не дьявольского, со скрытой усмешкой, одурачивания. Это все равно, что вот
этого Архи-Меда изобразить в виде картонной полой копии и сказать, что это и
есть Архимед".
Год назад внучка Ёлка подарила ему на семидесятипятилетие толстолапого
щенка немецкой овчарки.
"Вот тебе, дед, на память о Пифагоре, изволь, - Архи-Мед! - хохоча от
удовольствия, пояснила она. - Только этот Архи-Мед пишется через черточку, ибо
он не кто иной, как Архи-Медикус, как и ты, мой любимый дед!"
Естественно, все сразу влюбились в наследника Пифагора; "если только это
не сам Пифочка к нам снова явился", - добавляла Мэри, а Агаша, разумеется, тут
же заменила гордое имя на Архипушку. Едва начав подрастать, Архи-Мед тут же
выделил из всех главного, папу Бориса, и стал за ним всюду ходить. Переставал
ходить только тогда, когда старый профессор садился, ложился или уезжал из дома.
Вот и сейчас, став уже огромным годовалым красавцем, Архи-Мед, полусонный, всетаки
сопровождал бессонного старика по скрипучему паркету и сел рядом с ним,
возле кресла, точно так же, как Пифагор когда-то садился. Ну, в самом деле,
похоже на реинкарнацию, жаль только, что на моем месте не сидит в расцвете лет
новый пятидесятилетний профессор, ещё не пришибленный операцией над наркомом
Фрунзе. Он открыл "Откровение Иоанна Богослова" и сразу нашел о звере:
"...И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может
сразиться с ним?
И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть...
...и дана ему была власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.
И поклонятся ему все живущие на земле..."
Борис Никитич читал и перечитывал тринадцатую главу "Откровения" и думал о
том, какая тут сокрыта тайна и можно ли все эти таинства и пророчества приложить
к тому, что происходит в XX веке, ведь за первым зверем приходит второй, его
прямой наследник и "...обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы
они сделали образ зверя...". В молодые годы, в расцвете, в зрелости Борис Никитич
к этим тайнам если и обращался, то с улыбкой. С незлой, надо признать, улыбкой,
но со снисходительной улыбочкой, естественной перед некими поэтическими
вольностями. Сейчас, вдруг, словно бездонный космос открылся ему со всем ужасом
непознаваемых тайн... "Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо
это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть".
Как я могу это постичь своей дарвинистской и материалистической башкой,
думал Градов. Что это за страшные знаки и предначертания? Ясно только, что наше
время пришлось на власть зверя и лжепророчества. Вся эта подмена христианских
ценностей новыми ценностями суть не что иное, как лжепророчество и дьявольская
насмешка. Даже ведь и крест, символ христианской веры, заменен его вывернутыми,
искривленными, изогнутыми карикатурами, нацистской свастикой и нашим жуком,
серпом и молотом. Подменяется все: и государство, и политика, и экономика, и
искусство, и наука, и даже самая человеческая из наук пошла навыверт, и смысл
этой подмены состоит только в самой подмене, в издевательской усмешке, которая к
нам обращена из неживого космоса...
В одно туманное, с пробивающимися сквозь пелену лучами весеннее утро из
округи исчезли грибные мордочки шпиков, и едва только он это заметил, как
позвонил телефон. Говорил из 4-го управления Минздрава некто могущественный,
предположим, Царенгой Вардисанович.
- Сегодня, в шесть часов вечера, Борис Никитич, за вами придет машина. Вам
предстоит важное правительственное задание.
- Нельзя ли уточнить, Царенгой Вардисанович? Ведь мне нужно подготовиться.
- Нет, уточнять сейчас нельзя. Все будет уточняться в процессе выполнения.
Могу сказать лишь, что это важнейшее правительственное задание. Постарайтесь
отдохнуть и быть свежим к шести часам вечера.
Неужели опять к нему, к воплощению зверя? После тридцать восьмого Градов
ни разу не видел Сталина, однако до него иной раз доходило, что вождь не
забывает своего спасителя - прочистителя. Больше того, имя Градова для него
стало как бы каким-то талисманом, как бы такой последней инстанцией в медицине:
любые, мол, Трувси-Вовси, Геттингеры-Эттингеры могут провалиться, но останется
Градов, и этот никогда не подведет!
Он не ошибся: машина новой модели ЗИС с ослепительно белыми ободами колес
повезла его к Сталину, но не туда, где он уже однажды священнодействовал над
бесценным телом, не на ближнюю дачу в Матвеевской, а прямо в Кремль.
Вождь на этот раз не стонал в полукоматозном состоянии, а, напротив, лично
открыл дубовую дверь и своими собственными ногами вошел в приемную, где среди
хороших ковров и кожаной мебели ждал его профессор Градов. Они пожали друг другу
руки и уселись в кресла vis-a-vis. Основательно постарел, подумал Градов, глядя
на полуседые волосы и набрякшее мешочками и оползнями лицо. Снимки не передают
истины.
- Не молодеем, - прямо отвечая на его мысли, усмехнулся Сталин.
- Я намного старше вас, товарищ Сталин, - сказал Градов.
- Всего лишь на четыре года, товарищ Градов, - снова усмехнулся вождь,
само добродушие. У него подрагивали пальцы здоровой руки: волнуется.
- Чем я могу быть вам полезен, товарищ Сталин?
Сталин прокашлялся в платок. Застойный бронхит многолетнего курильщика.
- Я бы хотел, чтобы вы сделали мне полный медицинский осмотр, профессор
Градов.
- Но ведь я не терапевт, товарищ Сталин.
Если бы кто-нибудь из ведомых этим человеком миллионов в этот момент
посмотрел на вождя, не нашел бы и струйки грозной, гипнотизирующей силы, Сталин
не любил - читай: боялся - врачей: ему всегда казалось, что начни с ними иметь
дело, так и покатишься безостановочно к концу; последнее же понятие просто не
умещалось в сознании. Что же это за вздор такой, к концу, к концу всего дела,
что ли, к концу коммунизма? При всей неприязни к медицинскому персоналу, всегда,
начиная ещё с тридцатых, была у него в уме некая окончательная преграда,
последний резерв: профессор Градов. Это имя олицетворяло для него нечто более
существенное, чем "передовая советская медицина". И вот, по некоторым причинам,
приходится вызывать этот последний резерв и, стало быть, уповать только на него,
не оставляя уже никаких вспомогательных сил. Впервые за долгие годы Сталин снова
почувствовал страннейшую зависимость от другого человека, и это выводило его из
себя. Однако мы, профессиональные революционеры - как замечательно однажды
охарактеризовала его Светланка, написав в анкете: "отец - профессиональный
революционер", - мы, профессиональные революционеры, не имеем права на обычные
человеческие слабости. Еще Троцкий когда-то хорошо сказал: "революционер - это
рупор веков", или это не он, нет тут что-то не то, Троцкий ничего не мог
хорошего сказать, он - пособник Гитлера и Черчилля... нет... кто передо мной?.. да...
доктор Градов, профессор Градов, врач милостью Божией... нет, так нельзя сказать...
От Градова не ускользнуло, что несколько секунд Сталин был в странном
замешательстве, однако затем он сказал своим привычным весомым тоном:
- Я считаю, профессор Градов, что вы, прежде всего, врач... хм... по
призванию... вы - выдающийся знаток человека, что подтверждается вашей последней
книгой "Боль и обезболивание".
Борис Никитич был поражен:
- Неужели вы знакомы с этой книгой, товарищ Сталин?
- Да, я читал, - с природной скромностью и не без удовольствия произнес
Сталин. Поразить собеседника неожиданной осведомленностью - это всегда приятно.
Тут уже профессор Градов заволновался:
- Но ведь это сугубо специальная книга, сугубо медицинская, биологическая,
во многих местах даже биохимическая. Широкому читателю вряд ли... - вЧто-то не то
говорю, подумал Градов и ещё больше заволновался. Сталин улыбнулся, протянул
руку, слегка притронулся к колену профессора:
- Разумеется, я не вникал в медицинские тонкости, однако общее
гуманистическое направление даже и мне, широкому читателю, удалось проследить.
Человек и боль - это, может быть, самый фундаментальный вопрос цивилизации. Я не
удивлюсь, если узнаю, что вы удостоены за этот труд Сталинской премии первой
степени. Хотя, должен признаться, мне показалось, что кое-где там звучат
пессимистические нотки, но мы не будем их касаться.
Каков фрукт! Именно так, фрукт, и подумал Градов о своем собеседнике. Даже
пессимистические нотки уловил в медицинском трактате. Странно начинается наш
разговор. Тут, очевидно, я действительно могу и премию получить, и башки
лишиться. Подумав об этом, он успокоился и даже повеселел.
- Итак, Иосиф Виссарионович, вы хотите, чтобы я сделал заключение о
состоянии вашего здоровья. Разрешите мне, прежде всего, узнать, как вы себя
чувствуете?
Каков фрукт, подумал Сталин, даже не поблагодарил за высокую оценку его
книги. Как будто не понимает, что пессимистические мотивы его книги тоже могут
быть взяты под прицел. Впрочем, это ведь профессор Градов, это ведь не какойнибудь
там Эттингер или Вовси, это уж врач... врач по призванию... С ним надо
отставить в сторону весь политический аспект моего здоровья...
- Я чувствую себя, в общем, вполне... - хмуро заговорил он. Как сказать:
вполне нормально? Тогда зачем вызывал? - Вполне работоспособным, - продолжил он.
- Однако возраст уже солидный, и товарищи по Политбюро...
- Простите, Иосиф Виссарионович, - мягко, в паузу, вступил Градов, - но
меня сейчас как врача интересуют не мнения членов Политбюро, а ваши собственные,
как моего сегодняшнего пациента, ощущения. Жалуетесь ли на что-нибудь?
Ему показалось, что Сталин в этот момент с досадой глянул на обшитые
дубовыми панелями стены приемной. Неужели этот Градов заметил, что я боюсь
подслушивания, подумал Сталин.
- Как ваше имя-отчество? - вдруг, неожиданно для себя самого, спросил он
профессора.
Градов даже вздрогнул: книгу "Боль и обезболивание" прочел, а имени и
отчества не помнит.
- Меня зовут Борис Никитич.
- Хорошо, - кивнул Сталин. - Так удобнее обращаться, Борис...
- Никитич, - ещё раз подсказал Градов.
- Жалобы есть, конечно, Борис Никитич. Увеличилась утомляемость. Бывает
большое раздражение. Кашель. Боли в груди, в руках и ногах. Бывает, голова
кружится. Желудок не всегда идеально функционирует. Моча шалит... вот такие дела,
то да се... Борис Никитич... Ну, знаете, в наших краях люди до ста лет живут... - В
этот момент Градову показалось, что Сталин повысил голос. - До ста лет спокойно
живут. Жалуются, но живут, - он улыбнулся, видимо вспомнив кого-то в "своих
краях".
- Ну что ж, давайте работать, Иосиф Виссарионович, - сказал Градов; - Я
начну с личного опроса, как мы говорим, "сбора анамнеза", и осмотра, а потом,
как вы понимаете, нам понадобится оборудование и помощники.
- Оборудование, помощники... - недовольно пробормотал Сталин. Очевидно, он
как-то иначе представлял себе свою встречу с профессором Градовым.
- Ну, конечно, Иосиф Виссарионович, как же иначе? Без рентгенограммы, ЭКГ,
лабораторных данных я не смогу сделать заключения. В связи с этим я бы
предложил, чтобы мы с вами перебрались на Грановского...
- Никакого Грановского! - оборвал его Сталин. - Все можно сделать в
Кремле!
Повернувшись в кресле, он нажал кнопку на письменном столе. Почти
немедленно в комнату вошли два человека в белых халатах. Оказалось, что по
соседству ждет распоряжений целая группа сотрудников 4-го управления.
- Ну что ж, прекрасно, это ещё удобнее, - проговорил Градов. Он
поздоровался за руку с вошедшими и попросил первым делом принести... он чуть было
не сказал "историю болезни", но вовремя поправился - историю медицинских
осмотров товарища Сталина. Спецврачи замялись, робко поглядывая на своего
чудовищного пациента.
- Принесите! - буркнул Сталин. Он все больше мрачнел. Профессор Градов,
оказывается, тоже не может обойтись без этой медицинской формалистики.
"История медицинских осмотров товарища Сталина" оказалась тоненькой
папочкой с тесемками. Открыв её с конца, Борис Никитич сразу же увидел
совместное заключение профессоров Геттингера и Трувси, то есть двух исчезнувших
недавно светил терапии: "Гипертоническая болезнь, артериосклероз, коронарная
недостаточность, эмфизема легких, глубокий бронхит, явления легочной
недостаточности, подозрение на склеротические изменения почек в сочетании с
хроническим пиелонефритом..." Ну и букетик! "Диагноз подлежит уточнению после
проведения цикла клинических анализов", - написано было хорошо знакомым Борису
Никитичу почерком Трувси. Может быть, за это их и упекли, за этот диагноз? Может
быть, и меня здесь ждет "таинственное исчезновение"?
Он попросил Сталина снять китель. Исторический, очевидно, любимый,
удобный, в котором, быть может, ещё и первая сталинская пятилетка зародилась,
пообтертый на обшлагах. Все тут принадлежит истории: китель, байковое нижнее
белье, галифе на подтяжках, не говоря уже про шевровые сапоги. В историю, по
всей вероятности, не войдет сильный запашок стариковского пота: вождь, очевидно,
среди государственных дел забывает принимать ванну. А может быть, у него
идиосинкразия к ваннам, чудится влетающая в разгаре омовения Шарлотта Корде?
Шутки такого рода неуместны во время медицинского осмотра, профессор Градов,
даже если они лишь мелькают ласточками среди ваших серьезных, как тучи России,
соображений. Прежде всего перед вами пациент. Он прощупал дряблое тело вождя...
- Вы не занимаетесь физкультурой, товарищ Сталин?
- Ха-ха, что я, Ворошилов?
...Прощупал железы, в том числе и в паху, для чего попросил генсека,
приспустить галифе. Открылся длинный вялый шланг; говорят, что у всего старшего
поколения вождей вот такие длинные шланги. Бориса Никитич очень интересовали
сосуды конечностей вождя. Предположения его подтвердились: нижние части голеней
и икры были изуродованы синюшными вздутиями, набухшими гематомами. Варикозное
расширение вен, облитерирующий эндоартерит...
- У вас немеют ноги, Иосиф Виссарионович?
- Бывает. У вас разве не немеют, профессор Градов?
Опять забыл мое имя и отчество или раздражен? Старея, большевики, видимо,
дико раздражаются против своих врачей. У Сталина явная "иатрофобия", он
ненавидит врачей, потому что они разрушают миф величия.
Он сильно пристукнул Сталина сзади в области почек. Дедовский метод:
нижней частью ладони сначала по одной, потом по другой. Почки больны, левая
больше больна, нежели правая. Теперь вам нужно прилечь на спину, Иосиф
Виссарионович. Мнем всеми чуткими, хоть и семидесятишестилетними пальцами, - в
каждом 55 лет медицинской практики, считайте, все вместе 550 лет медицинской
практики представляют здесь эти пальцы! - мнем ими дряблый живот, отлично
ощущаем даже сквозь слежавшийся за годы нашей славы жир вождя его внутренние
органы; как ни презираешь человека, а все-таки в роли пациента он вызывает у
тебя сердечное сочувствие - вот его дуоденум, панкреас, мгновенная болевая
реакция, печень, конечно, увеличена, уплотнена, бугриста, не исключено чтонибудь
совсем нехорошее, хотя в этом возрасте это уже течет вяло, замедленно;
эти органы-то его ведь в самом деле ни при чем,
...Закладка в соц.сетях
