Жанр: Электронное издание
lordknow
...Свадьбе не бывать, - выпутывая репейник, пробурчал Свенальд. - Но желая
сотворить её, я понес урон.
- Мы платим по Итогу, - тихо засмеялся слепой. - А ты не выдал замуж
красну девицу...
Репейник прошлых лет так набился в хвост, что уже не расчесать. Похоже,
судьба этому коню со спутанным хвостом уйти в могилу.
- Я вел счет урону, - не слушая слепого, сказал старый наемник. - Сын Лют
по хитрости княгини отправлен неведомо куда и, верно, сгинул. А с ним было
дружины пять сот. За Люта - меру злата. За дружину на весь меч.
- Но уговор был!
Свенальд оставил хвост и жесткой рукой схватил бороду купца: мягкая
борода, расчесана, ухожена, без сора и репьев.
- Урон понес, когда служил тебе! Плати! Принес ли злато? - он приподнял
купца, оторвал от земли. - Что, слепошарый? По тяжести твоей, должно, принес... По
уговору за урон воздашь!
- Пойдем в мою лавчонку, - заворковал слепой. - Там и воздам. С собой мало
злата, один кошель...
- Нет, долгогривый пес! Здесь нанимал меня - здесь и желаю получить.
- Так отпусти! Я заплачу сполна, хоть условились мы по итогу...
- Плати в сей же миг!
Трясущейся рукой слепой достал из-под плаща кошель тяжелый и меру - кубок
для игры в кости. И зазвенело злато! Однако же Свенальд сорвал с головы шлем -
то был единственный случай, когда он обнажил голову и лоб с клеймом.
- Вот моя мера! Ты её знаешь!
- Ей-ей, разоришь меня! - заохал слепой, в шлем всыпая золото. - Разве это
шлем? Это же пивной котел! Ума не приложу, зачем наемному витязю иметь такую
великую голову, как у Сократа? И малой достаточно, чтобы махать мечом...
- Теперь отвесь за Лютову дружину, - невзирая на ропот гостя, сказал
Свенальд и соорудил безмен: подвесил на плетке дротик, к наконечнику привязал
меч, к тупому концу - пустой кошель. Слепой достал ещё кошель, поболе первого,
насыпал золота, не обронив ни одной монеты, но меч перетянул.
- Сыпь еще!
- Мой безмен показал меру! - заспорил гость. - Мне давно известно, сколько
весит твой меч. Я трижды взвешивал!
- А ты позри на мой! Он показывает - мало.
Слепой ощупал дротик и меч тряся щеками, отвязал кошель от пояса, добавил
с неохотой. Свенальд собрал все золото в один мешок и бросил его в ясли со
свежей травой для коня.
- По твоей милости я дани лишился. Теперь взыщу с тебя за дань. Урон есть
урон! По договору плати вес двух мечей!
- О, проклятый варвар! - вскричал слепой, однако под плащом нашел ещё два
кошеля. - Отдаю тебе, что имею за труды свои! Тут все, что есть. Вес одного
меча.
- А мне потребно два веса! - невозмутимо проговорил Свенальд. - Сын Лют с
дружиной тоже от древлян кормился.
Сжелтели белки купца, однако он отмерил золото и стал взвешивать, заворчал
со слезами в голосе:
- В прошлый раз твой меч был легче...
- Он кровью напитался, - пробурчал воевода, упрятывая золото. - Теперь я
получил сполна. Ступай же прочь. И более не являйся.
И взявши гребень, принялся старательно расчесывать хвост. Слепой же не
уходил, вращая белками, выказывая недовольство, вдруг погрозил пальцем:
- За разбой тебя бог накажет! Все отнял у бедного несчастного купца!
- Нет надо мною бога, - вздохнул Свенальд, - А злата у тебя ещё довольно.
На самом деле твоя утлая плоть весит вдвое легче, а ты ещё тяжелый... Не искушай
меня, ступай, покуда не отнял. Ведь я хоть и варвар, да безбожный...
- Придет и твой час! - пообещал слепой. - За все тебе воздается. Твой бог
Один спросит за грехи. Он все видит, хоть ты и не признаешь своего господа.
Придет твой судный день.
Свенальд вдруг оставил гребень и подался к слепому:
- Мой бог - Один? Ты знаешь это?.. Я слышал его имя сегодня. Посмотри мне
в лицо. Может, скажешь, откуда я? В какой стороне земля моих отцов?
- Я слепой!
- Довольно лгать-то мне! - старый наемник встряхнул купца - зазвенело
золото. - Отвечай! Где моя сторона? Где род мой, племя?
- Твой род разбойники! - дерзко ответил слепой. - Племя лихоборов. Не зря
же мечен лоб!
Свенальд потерял интерес и выпустил купца, опустившись возле конских ног.
Кручина смирила ярость, и вновь пригрезился ему дух родины - смолой пахнуло и
овчарней...
Меж тем слепой, сменив недовольство на угодливость, заговорил иначе: .
- Досточтимый витязь! Славный воевода! Не имеешь ли ты желания послужить
еще? Отплачу, как захочешь.
- Не желаю, - пробурчал он. - Хочу князю своему служить и более никому.
- Но прежде служил мне! - засмеялся слепой. - Помысли, что выгоднее: за
службу данью получать, как в Руси, или от меня чистейшим златом? Хлопот всего -
отмерить, взвесить. А потом утаить надежно...
Свенальд и бровью не повел, круша репьи.
- Из всех князей, кому я присягал мечом, этот малолетний тронул мое
сердце, - признался он. - Не словом и не златом покорил, а дерзостью своей. Кто
бы из прошлых князей посмел оскорбить меня? Кто бы решился посмеяться над старым
витязем? Святослав лихо потешился, и мне по нраву его буйный дух! Поэтому хочу
ему служить. Коли нет у меня ни родины, ни бога...
- Служи, служи ему, - согласился слепой. - Потакай во всем. Что ни
замыслит он - ты не противься, исполняй достойно. Тем и мне послужишь. Не тяжела
будет служба?
Занятие оставив, Свенальд потряс головой:
- Не уразумел... За потакание заплатишь златом?
- Более получишь, чем в этот раз.
- Чудно, - задумался он. - Мне мыслилось, ратный труд дороже - Слепой
осмелел, приблизившись к воеводе, хрупкой рукой ударил его в грудь.
- Так-таки ты согласен?
Старый наемник протяжно вздохнул.
- Не свычно мне - потакать... Уволь, не стану. Не пристало мне злато даром
получать. Всю жизнь за него служил, а ныне мыслю - за веру послужу. Этот ярый
детина достоин моей веры! Княгине не любы замыслы его - мне в самый раз.
- Что слышу я? - изумился слепой, и в белых очах его возникли зеницы. -
Чтоб пришлый на Русь и вечный наемник за веру служил? Ей-ей, лукавишь! Или выжил
из ума!
- А тебе не позволю смеяться надо мной! - рука Свенальда потянулась к
горлу - гость отпрянул. - Не всем можно тешиться над воеводой!
- Но если я не златом заплачу? - вдруг предложил покорный купец. - Мзда в
этом мире имеет много сутей...
- Чем же еще, слепец? - старый наемник отшвырнул гостя. - Ведь ты мешок с
златом - вот твоя суть. Хоть и скряга, но готов и Русь прикупить, коль ею станут
торговать.
- О, беден я! - взмолился слепой, вставая с земли. - Дохода мало, урон
терплю. Если бы ты посмотрел, что ем и пью!
- Не властью ли ты вознамерился платить? - Свенальд заперхал горлом, что
означало смех. - Такую мзду не принимаю. Кто рабства вкусил, тот лишь мечом
способен править.
- Ты ведь жаждал знать, откуда родом? Где твоя сторона, отчая земля?
Свенальд вскинул брови - на мир смотрели голубые глаза!
Пахнуло смолой сосновой и горячим камнем...
- Жажду знать...
- Укажу тебе, за это и послужишь. Ну, по рукам?
Свенальд схватил его руку, как прежде не хватал и злато.
- Послужу! Но коли обманешь... Коли поскупишься... Меча марать на стану -
руками разорву тебя!
- Уймись, варяже! - обрадовался слепой. - Да, я скуп, но ведь плачу.
Служи, Свенальд. И получишь свою плату - умрешь на отчине своей.
- Дай задаток! - однако же потребовал старый наемник. - Так надежнее
будет.
- Но чем ты желаешь получить?
- Отыщи мне сына, живым или мертвым. Ты всесведущ, не велик труд тебе
будет. Что мне отчина, коли вернусь без Люта...
- Сыщу, - пообещал слепой. - Не минет и полгода.
- Нет, купец, считай, не сторговались...
- Когда же тебе надобно сыскать?
- А хоть в сей же час! Ждать могу лишь день-другой.
- Сейчас могу поведать тебе немного, - слепой помедлил, - Довольно ли
будет вести, где твой сын и жив ли?
- Пока довольно...
- Жив Лют, - сообщил гость. - Ив этот час плывет на корабле по студеному
морю. Его княгиня услала за сокровищами на остров Ар.
- Добро, - после долгого молчания выдавил старый наемник. - Но все равно
ты отыщи его и приведи ко мне.
Они ударили по рукам, после чего слепой так же незаметно удалился с
воеводского двора. Свенальд же напоил коня, задал ему ржи и, дождавшись тьмы,
злато перенес в хоромы, а там ковер персидский на пол бросил, ссыпал свою мзду
и, запершись в покоях, стал священнодействовать. Служанка ведала его обычай и не
мешала, ходя на цыпочках.
Так ночь прошла, весь день, и только к сумеркам наемник старый вышел из
покоев, поел, вкусил вина и в позе горестной остался до темна. И лишь с приходом
новой ночи пошел во двор, чтоб спрятать злато. Сыновью долю - треть - оставил в
кошеле, иная треть полагалась дружине, а третья треть - сокровище Свенальда -
обречена была уйти в тайник, суть в землю.
Весь существующий мир делился не на страны, роды и племена, не на вельмож
и слуг, и более того, не на Добрых и злых людей. Все это было вымыслом досужим!
Мир расчленялся всего лишь на две половины: одна таила клады, другая искала их.
И в этом стремлении человеческого племени была сокрыта вся страсть, жизненная
сила и неиссякаемая мощь существования мира. Поэтому старый наемник не золото в
землю зарывал, не состояние прятал, а чародействовал, подобно искусному волхву.
Покуда золото в кошеле или в руках - оно всего лишь сор, пыль, пух невесомый:
чуть дунет ветерок - и разлетится в прах. Но если заложено в засмоленный горшок,
в медный кубок или иной подходящий сосуд и в земные недра опущено под покровом
ночи - оно переставало быть золотом и становилось сокровищем
Свенальд священнодействовал. Шаг за шагом ой обозрел весь двор и выбрал
место - в глухом углу среди крапивы в землю врос тяжкий камень. Замшелый,
осклизло - неподъемный, он внушал покой и вечность: он мог бы охранять не только
сокровище, но, пожалуй, и прах. Старый наемник был сведущ, как следует зарывать
клады. Обождав полуночного часа, он всыпал золото в медную братину и, засмолив
её, покрыл берестой, затем обернул куском конской кожи, ещё раз засмолил и
обвязал пеньковой веревкой, вплетая в неё былинки буковицы - травы, что
оберегает клады от ясновидящих кладоискателей. Затем, таясь и озираясь,
расшевелил заступом землю под камнем, а вместилище отрывал уже руками, чтобы не
обиделась Мать - сыра - земля и не исторгла сокровища. Глубоко выкопал, на длину
десницы вдоль каменного бока, и было уж вознамерился, подстелив холстинку,
вложить в яму братину, но вдруг пальцы его нащупали горшок - зев засмоленный! И
будто опалило руку - ужели чей-то клад? Отрыв горшок, он вынул его из ямы и
заперхал горлом - засмеялся: весу было в меч или даже поболее - это ли не удача?
В сей же час он поспешил в хоромы и там затеплил свечу, чтобы позреть на клад...
И тут признал горшок, содержимое его - серебро и золото - тоже было
знакомым... Чуть не прослезился - как он долго живет на свете! Ведь этот клад был
положен в лето, когда светлейшие князья Трувор и Синеус отплыли в Последний
путь. Сколько минуло времени? Без малого сто лет! Все, жившие тогда, давно
примерли, и сам он обветшал, но золото и серебро - вот оно - светится живой
слезой и горит неугасимым огнем. Что память человеческая? Подуло ветром - и уж
нет её. Сокровища же и в веках живы, поскольку золото это хранит в себе его
молодость и суть бывшей когда-то службы - суть сокровенной тайны...
И новым кляпом заклепав горшок, старый наемник опустил на место клад,
присыпал для верности сверху травой буквицей - старая истлела, вложил медвежий
клык в яму, чтобы держал на месте клад, чтобы горшок ни в землю бы не
провалился, ни исторгся бы из нее. Свенальд на этом месте посеял крапиву, ибо
возврат-трава крапива не только стерегла клады, а и возвращала их, когда
наступал час. Инно случается, такой крепкий оберег поставишь на сокровищах, что
земля не отдает их даже хозяину.
Покончив с этим делом, Свенальд вновь пошел по двору, чтобы найти место
для нового клада: ведь только глупец прячет в одно место несколько сокровищ.
Ходил он долго - уж рассвет забрезжил, затем и солнце встало, однако Свенальдов
двор - золотая нива! - была засеяна так густо и обильно, что не приткнуть более
другого семени. Куда ни ступишь, куда ни бросишь взор - там кубок врыт, там -
кубышка, а братине нет места в земле. Истомленный этим трудом, уже при свете
дня, Свенальд разрыл навозную кучу подле конюшни, презрев обряд, бросил клад в
яму и забросал дерьмом.
Добро, что не за золото нанялся служить слепому купцу, а то уж для
сокровищ нет сокровенных мест...
11
Вернувшись от древлян, княгиня затворилась в покоях, да не обрела покоя.
Всюду ей грезился зрак: не светоносный сын, которого родила она, а змей
огнедышащий с когтями восставал перед очами. А то чудилось - зажженный им пожар
идет на Киев, ибо из сыновних рук выпорхнули огненные птицы и разнесли пламя
повсюду. Сама как птица, с воплем и тоской она летала по терему и разносила
огонь материнской скорби и вины своей. Взлетев на гульбище, откуда она являла
киевлянам и гостям красу свою, княгиня теперь озирала пустынный город, и дым,
выедая очи, исторгал слезы. Но при сем не было огня, и Киев, притаившись в
дреме, был темен. Разве что у Золотых ворот мерцали светочи да на судах в
Почайне горели огни заморские.
А то слышался ей гул земли от множества копыт и долгий скрип телег. Она
летела во двор и слушала, припав к земле - ; молчала земля. И все одно не было
покоя! Уйдя со двора, тайным княжеским ходом она вышла за городскую стену в
темное поле и упала в немятую траву. Здесь не чудился ей дым, однако слезы текли
по ланитам и приступало отчаяние, ибо дыхание Креславы отчетливо слышалось у
самого затылка. Не было на небе солнца, чтобы молиться к нему, не было креста на
вые, и тогда она стала жаловаться земле, ласкаться к ней с жарким лобызанием:
- Ах, Мать - сыра - земля! Одна ты знаешь, как тревожно и горько мне!
Сыновий рок страшит меня, лишает покоя и радости. Ночной порой мы вдовствуем с
тобой, но утром встанет над тобой твой муж, владыка Ра, ты и засияешь. Мне же и
день блазнится ночью темной... Тебя ногами топчут, копытом бьют и попирают или
жгут огнем; ты же, мудрая, не жалишься, не стонешь, а все краше цветешь и
радуешься. Твои раны травой зарастут, а мои не зарастают, и остается мне -
пеплом их посыпать. Так дай же мне силы или научи, что сотворить мне, чтобы
спасти сына от злых чар, кои сама навлекла на него. Помоги, о вещая, сними
пелену с очей моих, ибо не вижу света! Померк мой материнский Путь! А ты ведь
тоже мать всему живому и неживому. Напитай же меня солью мудрости материнской! И
вдруг земля откликнулась, но не голосом человеческим, а робким шагом: то ли
зверь, то ли человек, неведомый в ночи, осторожно ступал по нехоженым травам, и
звук этот лишь умножил тревогу.
- Кто ходит за моей спиной? - спросила княгиня, надеясь, что это шаги
Креславы. Однако из кромешной тьмы перед нею восстал человек. Смутно белеющая
рубаха то ли в крови, то ли в червонном узоре, а в деснице - холодный блеск
меча.
- Это я, .княгиня...
- Кто ты?
- Князь древлянский. Мал именем. И в этот же миг опустился перед нею на
колено. Она вгляделась в лицо его, но ничего не увидела, кроме блестящих в
темноте больших глаз.
- Князь Мал... Зачем явился?
- Меч тебе принес, - он возложил к ногам княгини свой меч. - Ты позорила
мои города и веси, бесчетно людей погубила, но всему виной я. Возьми мой меч и
засеки меня.
Он согнул крепкую шею, и пропали его сверкающие глаза.
Неверной рукой она подняла меч с земли, но он, двуручный, велик был ей и
перстни на пальцах мешали обхватить рукоять. Латгальский меч годился лишь для
рук мужа...
Но более мешал ей неожиданный покой на сердце и неведомо отчего усмиренный
разум. Держа оружие над головою супостата, она не испытывала более жажды мести,
хотя ещё недавно желала и ждала этого мига.
- Ступай с миром, князь, - проговорила она, опуская меч.
Однако древлянский князь не принял пощады:
- Мне жизнь более невыносима. Возьми её себе, как некогда я взял жизнь
твоего мужа. Умереть от твоей десницы любо.
- Возьми свой меч и уходи, - она бросила оружие на землю.
Мал вскинул голову, взмолился:
- Убей меня! Я не приемлю милости, ибо не достоин её. Не будь же
великодушной к убийце мужа!.. Или нет! Пожалей меня. Пожалей и убей из жалости.
Только смерть от твоей руки избавит меня от позора. Ты же свершишь месть свою до
конца.
- Тяжел мне меч...
- Возьми кинжал арапский! Вот, возьми!
- Не подниму и кинжала... Поник Мал и тихо произнес:
- Сурова месть твоя;
- А на какую долю ты обрек меня? - воскликнула княгиня. - Мне рок был -
вырастить дитя, взлелеять доблестного князя, чтоб правил Русью по заветам Рода...
Ты же овдовил меня, ты обездолил Святослава. Был бы муж и Великий князь, я бы
кормильца сыну не искала. Не материнское это дело - растить мужа из дитя
неразумного. Мне было отпущено вскормить его молоком своим, но не воспитать его
в чести и достоинстве, в храбрости и добродетели. Что вышло из потуг моих - ты
позрел намедни... Нет, князь Мал, не мужа моего ты убил, а замысел божий нарушил.
И потому отныне твоя жизнь - это не моя месть. Я мстила кровь за кровь, но жизнь
за жизнь - это промысел Даждьбожий. Не желаю более зреть тебя. Сгинь с глаз
моих. Уйди!
Князь Мал встал на ноги и меч поднял с земли, однако не смог ступить и
шага.
- Мне некуда идти... Изгой я ныне. Себя Пути лишил.
В тот час уж отступил полуночный мрак, и в слабом отблеске светлеющего
неба княгиня наконец по-зрела лицо Мала. Старый наемник не солгал: даже сейчас
сквозь тяжкую печать в его облике светилась великая сила. Печатью мужества он
мечен был от рода, однако страсть чувств в его глазах размывали этот образ -
юношеское безрассудство сквозило в зрелом муже, а желтые волосы до плеч и
курчавая светлая борода и вовсе казались мягкими и легкими, как у младенца. Хоть
и держал он меч в руках, но в сей миг был беззащитен - видно, таков уж удел
всякого изгоя.
И дрогнула душа княгини, освобожденная от мстительных чувств.
- Ты проклял свой рок?
- Да, княгиня... Я от судьбы своей отрекся, ибо несла она лишь горе и кровь
моему народу.
- Ужель ты не знал, слушая хитрого лиса Свенальда, с какими замыслами он
оплетает сетями твой рассудок?
- Знал... Однако же клянусь тебе, от воеводы я услышал лишь молву о красоте
твоей. А рассудок потерял, когда позрел её воочию. И почудилось мне, в ладонях
своих держу я все несбывные грезы.
- И ты решился убить мужа моего?
В очах князя Мала сверкнуло дерзкое достоинство.
- Княгиня! Я бился с твоим мужем в честном поединке! И поразил его...
- Ты забыл, что Игорь - Великий князь? А ты под его десницей?
- Позревши на тебя, я обо всем забыл, - признался он. - Поверь, княгиня, я
не ведал, что моя любовь, как твоя месть, может ослепить и душу в пепел сжечь!..
А когда позрел, что сотворилось от моего безрассудства - проклял рок. И теперь
прошу тебя, убей изгоя!
Он оставался безрассудным! Когда искал любви её, и теперь, когда искал
смерти. Встрепенулось сердце княгини, щемящая, горячая волна окатила голову. Она
отвела в сторону лезвие меча его, привстала на носки и поцеловала в уста того,
кому ещё недавно так неистово мстила. Однако сказала холодно:
- Ступай, князь. И будет тебе Путь. Мгновение он стоял зачарованный, затем
усилием воли стряхнул с себя мимолетный сон.
- Пути не будет, - проговорил он обреченно. - Впрочем, есть одна дорога
мне. Коли ты не можешь отнять жизнь - пойду по свету. Авось найдется та рука,
что отнимет. Смерти своей искать - ведь это тоже путь?
С тем и удалился древлянский изгой, волоча за собой по траве длинный
латгальский меч. А княгиня ощутила, как отлегла её печаль, утешилась тревога и
прохладный ветер потянул от меркнущих звезд на небосклоне. Вздохнув вольно, она
обернулась к городской стене и вмиг оцепенела...
Зловещий образ сына, как наказание, возник перед очами и более уж не
исчезал!
Ушел прощенный враг, да горя не унес с собой...
Она вернулась потаенным ходом в свой терем, взошла на гульбище и,
дождавшись восхода, молилась к солнцу, но колокольный звон на десятинной церкви
смущал и перебивал её молитвенную речь. Слово к богу Ра пустое было, ибо слух
внимал сладкоголосому пению христиан, и перед взором возникал распятый бог -
Христос. Так и не обретя ни благоволения солнца, ни милости Христа, княгиня,
изнуренная, прилегла на медвежью шкуру в светлице и уснула.
И в тот же час явился к ней Олег: лик изъязвлен, сутулый, ноги в струпьях.
Вещий князь лазал на четвереньках по полю среди буйных трав, а поле страшное
белесо от костей, и лишь воронье да навьи кружатся. Тезоимец будто бы что-то
искал: косточки собирал и за себя складывал, черепа же тряс и заглядывал в
черные глазницы.
- Что ты ищешь, князь? - спросила она, будто бы тоже босая.
- Змею ищу., . В череп заползла, в какой же - не успел приметить.
- Я иссекла её, когда ходила тропой Исполнения Желаний!
- Тогда иссекла, а ныне оживила, - промолвил князь.
- Я - оживила? - ужаснулась княгиня.
- Ты, ты... Ожила змея и вновь меня уязвила, - со смертной тоской сказал
Олег. - Теперь снова ищи её. Покуда этот гад могильный жив будет - изъязвит всех
князей в Руси. А нас с тобою - ежечасно. Вон сколько черепов! Не хватит
вещества, чтобы изведать, в котором затаилась.
Княгиня встала рядом с тезоимцем своим и тоже стала перебирать черепа на
бранном поле, однако вдруг с земли одновременно взлетела огромная туча воронья,
и шум его уши заложил.
От шума же она пробудилась, и ей тут принесли весть: детина-князь вернулся
из похода и теперь празднует победу. Княгиня не вышла встретить сына, а велела
затворить все ворота, выставить стражу на стенах и созвать думных бояр.
- Ищите змею! - потребовала она. - Ей имя - чародей Аббай.
На утренней заре, как только отворили город и выгнали скот на пастбище,
Аббай вошел в храм вместе с гостями, которые спешили в него к утренней молитве.
Десятинная церковь, построенная заморскими купцами, была ему отдушиной,
островом, спасающим от морских бурь русской стихии. Правил там службу грек-иерей
с чернецами. Хор распевал псалмы, курился благовонный дым и пылали свечи.
Молящиеся ариане стояли на коленях перед алтарем и истово молились, а за ними, в
притворе, толпились киевляне, что заглядывали в храм, чтобы послушать пение и
позреть на чужую веру.
Аббай склонился перед семисвечником и, потупя взор, так простоял все утро.
Когда же завершилась служба и церковь опустела, чернец пошел по храму гасить
свечи. Аббай же загасил семисвечник сам.
- Эй, человек! - окликнул его чернец. - Зачем ты погасил огонь? Не ты
возжигал его!
Чародей поднес к нему персты и показал перстень. В тот же миг чернец пал
перед ним на колени.
- О, рохданит! Я в твоей воле!
- Идем в алтарь, - велел Аббай.
Они затворились в алтаре и чернец вновь опустился на колени: так стояли
перед рохданитом все, кто изведал его перстень-знак.
- Дай пергамент и перо, - распорядился чародей. - Сам же ступай на торжище
или ещё куда... Но добудь мне одежды волхва, поклоняющегося богу Ра. И непременно
его пояс! На нем должно быть тайное письмо славян и обережный знак, как на этой
рубахе.
Он показал рубаху Святослава, что получил от княгини за свои труды. -
Кланяясь, чернец покинул алтарь. А рохданит, присев к престолу, на котором
творились таинства христианской веры, воздал молитву богу Яхве и принялся
писать. Послание его было длинным и обстоятельным.
"О, Высший рохданит! Я есть твой раб, твоя вторая суть, носящая имя Аббай
и ныне пребывающая в опале. Но сообщаю, что игрой в кости я пренебрег и,
явившись в Русь, Господней милостью изъял славянский светоч - княжича,
рожденного от волхвования русской княгиней, и овладел его знаком - серьгой,
данной ему от рождения великим волхвом Валдаем. Горе Сион быть только в Иудее,
народам же Севера не зреть более на истинный божественный свет. Однако же князей
в Руси все одно следует величать "светлейший" и всячески славить, угождать,
чтобы не донеслась молва до Валдая, блюдящего престол бога Рода. Пусть же греки
и арапы пришлют послов на Русь, чтобы поклониться Святославу. Они горды,
спесивы, и если их склонить перед русским князем, то, жаждущие славы, они своей
глупостью кичиться станут и весть разнесут по миру, что на Руси родился божий
сын. Эта молва пусть и долетит до великого волхва Валдая, он и утешится. Князь
Святослав теперь покорен моей воле и ныне по сути дитя, хотя имеет образ мужа.
Мне бы след отдаться попечению и руководству им, да божьей милостью мне
приоткрылся иной путь, ступить на который я испросил благословения у рохданита
Иова, твоей первой сути. И поэтому, о, Высший, дозволь мне, недостойному,
изложить свой замысел, что следует сотворить, чтобы окончательно смирить
славянское племя людей и вместе с ними все народы Ара, ибо нынче лишь славянам
доступен Путь на Ганг. Для воплощения замысла этого я наставлю рохданита Мерари,
мою седьмую суть, чтобы он присмотрел за Святославом, поскольку, лишенный света,
он не лишен воинского духа, вложенного богом Ра. Чтобы ослабить его и поиметь
пользу, я вложил в его разум мысль о великом походе на реку Ганга, но другим
путем, дабы не настигла его участь Александра. Ведь Македонский не был чистым
славянином, и потому дороги не нашел и сгинул на пороге. К сему ж, творя Империю
по замыслам твоим, Высший, он сильно возгордился. Святославу следует собирать
великую рать из славян и прочих арийских народов. Для этого рохданит Мерари этим
летом подвигнет славян и скандинавов к большой войне, сведет с обеих сторон
огромные дружины к сече на поле Дивском близ Новгорода, чтобы исполнились они
великой яростью друг на друга. Но пока бы сражались лишь в поединках удальцов и
богатырей, растравливая воинский дух.
Однако, битвы не начав, стоит призвать третейским судией хазарского каганбека
и замирить вражду. А ярость сохранить и, совокупив полк той и другой
стороны под властью Святослава, отправить поискать славы у наших недругов в
Хорезем. Не вкусив победы и бранной крови в распре, эти полки в походе восстанут
друг на друга и сойдутся биться в чужой земле. В тот час каган-бек придет на
помощь Святославу, чтобы вместе
...Закладка в соц.сетях
