Жанр: Электронное издание
lordknow
...с ним обрести победу и заключить прочный союз с
Хазарией. Затем этих воинственных славян, одержимых и вдохновленных от победы,
следует сполна одарить, побежденных же скандинавов частью продать в рабство, а
частью вытеснить в холодные горы. А Святослава всячески прославлять среди
народов Ара и пообещать ему, что он будет приобщен к Великим Таинствам, коли и
далее светлейший ратник будет - прилежен в битвах. Но если он изверится или
дрогнет - подобное с ним уже бывало, - следует послать ему девицу от хазарского
кагана под видом его дочери. Но при этом сакральный лик Иосифа ему не открывать,
а лишь обещать это. Когда же под десницу Святослава сойдутся все народы Ара,
след учинить поход на реку Ганга против народов Ра. Им и в веках не одолеть друг
друга, поэтому арапов и славян Миротворной рукой каган-бека следует соединить в
союз, над которым бы стоял Святослав. И тогда соединенным воинством можно
одолеть сияющий свет Юга над рекой Ганга.
Я уповаю на тебя, о Высший рохданит! И если сочтешь этот замысел достойным
внимания, то, нижайше кланяясь, прошу свершить его в семь ближайших лет, не
более, ибо княгиня Ольга в молодых летах от волхвования и имеет власть среди
князей племенных и отчасти у киевских бояр и владеет силой, чтобы превозмочь
земные прелести. А сила её заключена в стихийности нрава и помыслов. Она
непредсказуема, как многие Гои, верой в богов своих слаба и тоже стихийна, но,
как во всякой поздно родившей дитя жене, у неё невероятно сильно материнство, и
потому ей изменяет природная мудрость, заставляя поступать неразумно, а то и
вовсе легкомысленно. Однако наступают часы просветления, связанные с неприятием
действий сына. Для смирения её уже не годятся первоначальные способы похищения
разума: вот уж отвергла месть, не приемлет славу. Я окрестил её по арианскому
обряду, чтобы отвратить от чародейства и овладеть помыслами и волей, но
стихийный её нрав не позволил прочно привязать к кресту. Ислам же и вовсе не
одолеет гордыни северной княгини. Следует обратить её в христианство греческого
толка и учить Закону Господних промыслов исподоволь, что я и поручил рохданиту
Цефону, моей четвертой сути.
Мне же Господь даровал Знак Рода, владея которым мне теперь можно познать
одну из тайн народов Ара - Путь в Чертоги Рода. Никто из рохданитов ещё не ведал
его, и мне предстоит ступить на него, на что я, недостойный, молю твоего высшего
благословения. Мною изведан Птичий Путь от реки Ганга и до Хазарии. Теперь же
могу изведать начало его. А конечная цель моя - выйти в Чертоги Рода и
исторгнуть Великого волхва Валдая, и волею Господа овладеть этим сакральным
местом. О, Высший рохданит! Я суть твоя вторая, опальный рохданит Аббай, прошу
благого слова и повеления от Владык Вселенских. И имею дерзость просить милости:
если я воцарюсь в Чертогах и овладею тайнами народов Ара, молю тебя - сними
опалу!
В этот путь отправляюсь немедля, ибо долог, и уповаю на Господа и тебя,
Высший. Аминь". . Аббай дописал послание, выплеснул чернила на землю и сжег
перо, которым писал, а пергаментный лист сам скрутил в свиток и приложил печать
- оттиснул свой перстень. Однако эти предосторожности были всего лишь ритуалом,
поскольку прочитать написанное доступно было только высшему рохданиту.
К тому времени чернец уже вернулся с одеждой волхва Ра и, стоя на коленях,
ждал указа.
- Вымой руки с золой, - велел ему Аббай. - Прокали над пламенем иглу.
Чернец покорно все исполнил, с каленой иглой застыл перед рохданитом.
- Проткни мне мочку уха! Да прежде разотри ее...
Каленая игла пронзила плоть, запахло скверным дымом, но Аббай и глазом не
моргнул, извлек серьгу - Знак Рода - и чернецу подал. Тот пропустил дужку серьги
сквозь отверстие в мочке и закрыл замочек. Огрузла мочка без привычки: тяжел был
Знак, золотая филигрань которого составляла суть тайны и магии. С серьгой вместе
Аббай получал покровительство Рода, и всякий на пути к Чертогам был в его
власти, но при этом он не мог принять рок, возложенный на младенца Святослава,
ибо рожден был не от Света Истинного, не в Чертогах Рода и не в народе Ара. Он
оставался рохданитом.
Управившись с серьгой, Аббай скинул свои одежды и обрядился в шитую
рубаху, подаренную княгиней, а точнее, полученную за труды, перепоясался кожаным
ремнем в затейливых узорах, что составляли тайное письмо чародеев о Земных и
Небесных Путях. И, воздев на голову железный главотяжец, подал чернецу свое
послание:
- Ступай на пристань в Почайне, отыщи там корабль слепого купца. На его
судне есть раб-гребец по имени Оссия. Узнать не мудрено, у него заячья губа...
Отдай ему свиток.
- О, рохданит! Исполню! - воскликнул чернец, но в его глазах Аббай заметил
не покорность, а любопытство. И потому добавил:
- Никто из смертных прочесть письмо не может. Не пытайся, раб Христов.
- О, Знающий Пути! И в мыслях не бывало! Я раб и червь земной.
- Знать, я ошибся, - повинился рохданит. - Вместе со свитком передай
трегубому Оссие ромейский орех.
Чернец принял орех и побежал исполнять волю Аббая, не ведая того, что
несет в руке свою смерть: Оссия расчленит ядро, половину съест сам, а половину
даст вкусить монаху - ту, в которой скрыт яд. У раба не может быть интереса к
господским делам; земной червь должен ползать в земле...
Аббай покинул алтарь и, возвратившись в храм, встал перед распятием. Сын
божий, иудейский царь, был замучен на кресте и только поэтому воскрес и воссиял
над миром. Не признанный живыми людьми, он стал мертвым богом. Голгофа сотворила
то, что не сотворил бы ни один мудрец. "Распни!" - взывала толпа, не ведая, что
требует смерти сыну бога и исполняет рок, начертанный ему господом, ибо он
послал Иисуса не иудеям, а всем иным народам, которые не достойны поклоняться
живому богу-отцу, но мертвому его сыну, распятому на кресте. Пилат мудрее был,
предугадав судьбу Христа. Он решил отпустить его, спасти от мук и этим действием
изменить рок божьего сына. Если бы удался замысел Пилата, кем был бы нынешний
спаситель? Бродягой-лекарем, раввином, рохданитом, но не Христом! Непокорные
народы продолжали бы чтить своих богов, и беззаконный стихийный мир так бы и
остался кораблем без кормчего и без кормила. Господь проявил милость к нечистым
народам и посадил управлять миром свой избранный народ. А коли иудеи владеют
кормилом, то и поклоняются живому богу, всем остальным дан мертвый бог и мертвые
пророки. Пусть смерти поклоняются, чтут её как благо ив рабском бытии пусть
тешатся надеждой на бессмертье душ. А чтобы темная толпа, повинуясь стихии, не
узрела божьи предначертания и не отвергла бога-праха, ей должно быть слепой и
ослепленной блеском золота и храма - эта оправа смерти замученного Христа
приятна неразумным Гоям. Профанам неведомо, в чем истинная ценность мира, и
потому они ценят то, что блестит. Святыня им не бог, но гроб бога, а символ веры
- крест казнящий, суть плаха и топор. Аббай вдруг рассмеялся в храме, и эхо
вторило ему под сводом.
- Безмудрые... Ваш бог мертв, а значит, и пророки всегда окажутся мертвыми,
прежде чем вы узнаете их. А мертвые пророки безопасны...
В тот час из-за колонны вышел иерей чернобородый и погрозил крестом.
- Ступай отсюда, волхв! Изыди из храма и не носи скверны!
Кумир твой мертв! - смеясь, заспорил Аббай. - Утверждая жизнь, ты
поклоняешься смерти.
- Но отчего же твои браться волхвы первые пришли к Христу-младенцу и,
поклонившись ему, увидели божественную суть?
Аббай лишь усмехнулся и, презрев вопрос неразумного иерея, побрел из
церкви.
- Молчишь, поганый волхв?! - торжествовал священник. - А поклонились!
Признали и поклонились!
У двери чародей не сдержался и, не оборачиваясь, громыхнул оглушающим
голосом, и содрогнулось пространство храма:
- Живому поклонились! А всякая смерть несет нечистоту и тлен!
Удар окованной двери потряс тяжкие каменные стены, и померкло золото на
окладах. Не следовало рохданиту сеять сомнения и раззадоривать души ариан, тем
паче, священнику, который профанирует божественное учение. Не над рассудком
глупым нужно смеяться, а над глупцом: де-мол, ты кривой, рябой, и рот у тебя
большой, но умом ты велик и разумом досуж... Да не стерпел рохданит Аббай,
поскольку был азартным игроком в кости. К тому же нужда, приведшая его в храм,
заставила помимо воли позреть на мертвеца, пригвожденного к кресту. А по Талмуду
воззрившийся на мертвого до самого вечера становился нечистым, и следовало все
это время молиться, чтобы очиститься от скверны...
Тем временем сыскные гонцы прорыскивали все дороги окрест Киева,
расспрашивая всех встречных-поперечных, а тиуны-стражники все заморские суда на
Почайне вверх дном поставили, зажав все торжище в кольцо, обыскали все до
последней лавчонки, каждого гостя встряхнули - кормилец Святослава как в воду
канул, и даже не видел никто.
А княгиня все сторожилась, рассылая сыскных и стражу:
- Если жив - поставить пред мои очи, а мертв - положить!
Княжьи люди тягаясь в усердии, обшарили весь город, Подол и Копырев Конец,
уж принялись обыскивать и русские корабли, однако улов был не богатый -
ушкуйники, конокрады, воры, что ранее утекли от Правды и суда, товару много
взяли, укрытого от пошлин, вызволили семь девиц, похищенных в Руси, чтобы
продать хазарам. И только человека по имени Аббай не нашли.
Мало кто ведал причину суматохи, киевляне, подольцы и разнородные купцы
друг друга вопрошали - что ищут? Кого? По какой надобности творят произвол
княжьи люди? Повсюду начали собираться толпы, стихийная волна заплескалась по
Руси, и тогда княгиня решилась предать свою вину огласке, ибо народ мог и спрос
устроить, как было недавно. Ровно в полдень велела она запалить тревожные
костры, которые возжигались лишь при нападении кочевников, сама же вышла на
площадь, ударила в набат и чуть не искорежила медное било. Русь всколыхнулась,
загудела, подобно пчелиной борти, и вмиг поменяв рубахи на кольчуги, орала на
мечи, помчалась к Киеву, думая, что печенеги подошли. И стольный град едва
вместил народ, пришедший по зову зловещему.
И вновь смешался в единое тело русский люд: не было тут ни смердов, ни
бояр и ни холопов - перед княгиней, как на тризном пиру, стояли Гои.
- Вот я стою перед вами и винюсь! - сказала княгиня. - По слепоте своей
сотворила я беду, приставила, бояр не спросясь, кормильца к сыну Святославу. Имя
ему - Аббай. Не позрела я в нем зловещего чародея, а он теперь свет похитил и
тьму наслал на сына, изрочил его! И Руси, и неразумному князю беда грозит.
Вставайте, Гои, найдите вора! Сыщите светоимца, покуда не утек далеко и не
навлек беды на наши головы и земли. А судить меня после станете, когда вор в
железа забит будет!
Вздохнула глубоко Русь и примолкла: опять измена в государстве. Чуть
только воссияет свет и сотворится обережный круг, все воры мира тут как тут. А
князи успокоятся, кто пирует, кто соколиной охотой тешится, бояре рты поразинут,
на них глядя - у них свои корыстные дела, - и пропал порядок на Руси. Когда
степняки нападут - благо, ибо все встают как один, поскольку супостат зрим и
можно его мечом достать, а не мечом, так вострым засапожником, не засапожником,
так руками задавить. Иное дело - незримый вор! Зажмешь его в кулак - он же
просочился между пальцев и утек. Ни воинством, ни мечом, ни другим оружием его и
вовсе не взять. Светлейшие князья и те перед вором бессильны, что уж говорить об
ином народе... Эвон, княгиня, стоит и плачется теперь перед Гоями. Был бы муж на
престоле, так было бы с кого спросить. А что взять со вдовой жены? Тем более,
повинилась, челом ударила... Судить и рука не поднимется, знать, надобно простить
да искать этого зловещего чародея...
Ничтоже потужив, Русь разбрелась по своим городам и весям в поисках Аббая,
и всякий, кто встречался, опрошен был, какое носит имя, куда идет и зачем. По
разумению Гоев, никто не мог солгать, назвавшись иным именем, чем дано от
рождения, поскольку имя - это рок. Кто пожелает отказаться от рока своего? Пути
лишиться?..
Да мыслимо ли, чтобы человек слукавил?
Довольно было в Руси всяких имен, нелепых прозвищ и кличек, и только имени
Аббай никто не слышал. Княжеский кормилец в тот час был либо мертв, а либо,
обернувшись зверем, покинул мир людей. Потому не утешилась княгиня розысками
народными. Должно быть, чародей исчез иным, магическим образом. Ведь бывало уже
так, когда он вещал из банного угла, оставаясь бестелесным и незримым. И тут
вспомнила она о трехокой Креславе, что стояла на Пути между небом и землей, а
оттуда все зримо!
- Явись ко мне, Креслава! - попросила она, прислушиваясь, нет ли шороха
или дыхания за спиной, однако впервые за последнее время она не почувствовала её
присутствия.
- Отзовись, вездесущая! - стала молить княгиня. - Беда пришла, винюсь и
перед тобой. Был светоносным мой сын, а теперь безродный, ибо утратил свой
обережный Знак Рода.
В ответ даже воздух не колыхнулся. Отгоняя сомнения - уж не привиделась ли
ей Креслава во сне? - княгиня закричала:
- Услышь меня! Ты всюду! Тебе далеко видно! Имеешь ты третье око, так
позри, где сейчас чародей Аббай?!
Без пользы все! Знать, трехокая не крика её душевного ждет, а слова
отречения от рока материнства. И лишь на него отзовется...
Ей чудилось, будто стоит она у пропасти, и подходит, тот час, когда она в
отчаянии произнесет проклятье судьбе своей. Однажды вконец обессиленная княгиня
села на коня и поехала без нужды, куда глаза глядят, стараясь в поле развеять
свою кручину. И встретился ей на дороге чернец с посохом, поклонился и осенил её
крестным знамением. Княгиня остановилась, взирая на пегобородого старца.
- Отчего так печальна, дочь моя? - спросил чернец.
- Горько мне, странник, - призналась она. - Зловещий чародей похитил у
неразумного сына моего серьгу - Знак Рода, а самого опутал сетями тьмы.
- Кто же твой сын?
- Великий князь киевский...
- Знать, ты мать его, княгиня Ольга? - спросил чернец. - А я к тебе иду. И
прежде слышал много... Добрая молва идет по всему миру.
- Что же можно сказать доброго о неразумной матери? - печально проговорила
она. - Кругом моя вина...
- Говорят; краса твоя затмит всякую красу, и нет в мире иной. И зрю я
сейчас - се истина. Но более всего, как инок - суть мертвец живой, служитель
Господа, иная молва мне по душе. Слышал я, мученица ты великая, жена, скорбящая
о свете истинном, Христовом. Ежели так говорят, сиять тебе среди темных
варварских народов даже после смерти.
- Ох, старче, нет темнее меня на всем белом свете...
- Покаянные речи твои - знак мудрости, - определил старец. - Теперь и я
верю: быть тебе предвестницей истинного света на Руси. Встанешь ты над северными
землями как заря утренняя.
Говорил он так ласково и тепло, что слова его, как весенний ветерок,
овеяли печальную душу.
- Кто ты, странник? - спросил княгиня и спешилась.
- Путник, - просто вымолвил чернец, опершись на посох. - Тебя хожу ищу. А
иду по пути, которым хаживал святой апостол Андрей, прозвищем Первозванный. Мне
откровение было: на сем пути и отыщу тебя.
- Почему же он - Первозванный?
- А потому, дочь моя, что Господь наш Иисус Христос первым его призвал во
свиту свою.
- Так ты веришь в Христа?
- Да, преблагая княгиня, я христианин, - старец опустил глаза. - Гонимы
ныне мы на Руси.
- Что-то не слышала я об этом, - сказал княгиня. - В Киеве ваш храм есть,
и все, кто захочет, Христу там молится и требы воздает.
- Слышал я, что есть в городе десятинная церковь, да только не
христианская она, а суть иудейская.
- Но я сама видела там Христа, распятого на кресте!
- Это, светлейшая мученица, ариане храм воздвигли, - сообщил старец. - Для
своих богомерзких молитв, ибо не почитают они Христа как Господа, а считают его
всего лишь пророком. Во главе же угла у них иудейский бог Яхве, он же именем
Иегова.
- Не ведаю я вашей веры, - призналась княгиня. - Потому мне все одно, что
ариане, что христиане...
- И не ведай до поры, - согласился чернец. - Истина придет к тебе в единый
миг, как откровение, дарованное самим Господом, поскольку ты его избранница.
- Чудна твоя речь, старче, - тихо изумилась она. - Ты что же, ясновидец?
- Нет, скорбящая добродетель, я всего лишь монах-молитвенник. Но позревши
на тебя, всякий праведный человек увидел бы на твоем челе печать избранницы.
Княгиня бросила поводья и приблизилась к старцу.
- Скажи, монах, что мне сотворить, чтобы вернуть Знак Рода сыну? Кому
молиться, чтобы вернуть его разум и светоносность, данные от рождения?
- Никому не молись, дочь моя, ибо ты ещё не умеешь молиться, - сказал
чернец. - Я за тебя помолюсь, и все, что ты пожелаешь, вернется к тебе и к
твоему сыну. .
Слабая надежда упала слезой из очей княгини.
- Если бы сие свершилось... Ты сказывал, искал меня? Зачем? Чтобы вселить
надежду?
- Иду я из Царьграда, а послан императором Константином Багрянородным.
Прослышал он о тебе, боголюбимая, и о твоей красе да поручил мне снести свое
послание царское. - При этом чернец достал из сумы свиток пергамента,
запечатанный в серебряной трубке, и подал княгине. - На вот, возьми. А на словах
сказал в ноги поклониться.
Взяла Ольга свиток, а посланец поклонился. Ни письмо, ни язык греческий
она не знала, и потому обратилась к страннику:
- Как твое имя, молельник?
- Именем я Григорий...
- Поелику ты в земле моей, то мне подвластен. Прочти послание!
Чернец Григорий виновато склонил голову:
- Всяк тебе подвластен, о владычица! Да токмо император наказал самой тебе
прочесть, поелику в послании сокрыта тайна, мне, смертному и грешному,
недоступная. Прочту я, и более не жить не быть.
- Что же творить мне? Наречия греческого я не ведаю, - смутилась Ольга, -
И письма не знаю...
- Наука не хитра, а ты, мудрейшая из мудрых, её скоро осилишь и тогда
прочтешь.
- Добро, Григорий. Поеду я, - она достала золотую гривну. - Се вот тебе,
награда.
- Спаси тебя Христос! - дар принимая, вымолвил чернец. - Ступай своим
путем и не кручинься более. Твою печаль я на себя принимаю. Ступай, исповедница,
с богом!
Поклонился он ещё раз и пошел своей дорогой. А княгиня впервые за
последнее время вздохнула свободно и ощутила неяркую, призрачную радость. И
усомнилась в правде своего порыва, когда сорвала с себя нательный крест и
попрала его ногой. Ей в тот час же захотелось войти в десятинную церковь, однако
отпущенный конь убежал, и теперь тиуны, скача по полю, пытались его словить. Не
дожидаясь, когда ей приведут коня, она отправилась пешком и, ощущая незнакомый
трепет, ступила в храм, где начиналась вечерняя служба. Неузнанная, княгиня
протолкалась к алтарю и вскинула глаза...
Пред нею был мертвец, распятый на кресте...
12
Долго искал Аббай начало пути к Чертогам Рода, немало побродил он по Руси
из конца в конец, и не единожды его останавливали на дорогах все встречные:
странники, бояре, холопы, смерды, а то и тиуны и спрашивали, кто он и куда идет.
Но в ответ слышали:
- Я Гой есть! Иду, повинуясь року.
- Не встречал ли ты чародея по имени Аббай?
- Много прошел мест и народов, но имени такого не слышал, - говорил Аббай,
и ему верили на слово.
Подобных странников бродило по Руси довольно: иные доходили до Египта,
иные путешествовали к реке Ганга или на Север к Студеному морю. Признать ли
вора, если всякий вор и зловещий чародей всегда обряжен в белые одежды,
прекрасен речью и чист взором? Позришь ли ложь, услышишь ли лукавство, если
непривычно уху слышать кривду, а очам видеть обман?
Живущие на капищах и в рощеньях волхвы встречали Аббая с честью и
провожали с достоинством, иных Знак Рода приводил в восторг и трепет. Не он, а
его просили указать Путь к Чертогам, поскольку не всякий волхв владел даром
путника, чтобы найти дорогу к Храму Света, однако всякий мыслил пройти этот Путь
и поклониться Роду. На капищах сей кумир был заслонен Перуном, но предстоящий
бог, имея громовой голос и норов грозный, владел молнией - сиюминутным светом.
Он возжигал огни-сварожичи, он сотрясал пространство, казнил и миловал и потому
был любим князьями, ибо и они творили в земной жизни нечто подобное. При этом
как бы Перун не был зрим и велик, не имел он силы, чтобы править жизнью человека
от рождения до смерти. Он предстоял, как воевода в сече, и потому собирал почет
и славу. Однако тоска по Свету Истинному овладела волхвами, которые постигли
многие мудрости мира. Даждьбожьи внуки, поклоняясь громовержцу, тосковали по
своему прошлому, которое по прошествии лет всегда чудится прекрасным.
Но Путь к Чертогам Света был закрыт отступникам, и требовалось немало
жертвенного труда, чтобы отыскать его начало. Поэтому русские святилища и жрецы
не указали Аббаю дороги к Храму, зато узнал он о Птичьем пути, который мог
привести к цели. На Руси же была летняя пора, птицы сидели на гнездах, и
следовало ждать осени. С первым зазимком чародей двинулся супротив улетающих на
Юг птичьих стай и скоро достиг реки Ра. Встретился ему долгобородый старец -
птичий данник, который на дворе своем рожь молотил и сеял по земле, замерзающей
в камень. В тот час же рохданит затаился в суслоне, чтобы посмотреть, зачем же
этот сеятель бросает зерно в мертвеющую землю? Не таинство ли сокрыто в этом
действии, не обряд ли волхвовской, неведомый Аббаю? Скоро в излучине реки
появился лебединый клин, и чародей в тот же миг утвердился в мысли, что стоит на
Пути, ибо, путешествуя на реку Ганга, он уже хаживал вслед за птицами и едва
только не достиг южной святыни народов Ара. Путь ему был открыт! Небесная
твердыня не хранила следа, но лебеди летели вдоль реки, и Аббай уж вознамерился
идти дальше, минуя хоромы старика, но тут птицы встревожились, закружились над
землей и не хотели садиться, хотя долгобородый и кланялся им, и руками махал.
Птицы только полнились гневом, и вот, разъярившись, бросились на терем - побили
окна, смели узорочье под застрехами и расклевали кровлю.
- Помилуйте! - взмолился старец. - Ужели вы тьму позрели на Пути?! Ей-ей
же, не ведал я, не знал...
Птицы не внимали и пуще горячились. Порушив кров, принялись бить суслоны
ржи на ниве. И было уж достали рохданита, но, сведущий, он укрылся миртовым
посохом и стал недостижим.
- Знать, ослеп я, высочайшие! - горевал долгобородый. - Не позрел черную
силу! Вам-то с высоты все видно, побейте же тьму! Но не зорите урожай!
А лебеди и сами не могли отыскать чародея, с криком носились они над
позоренным теремом и полем, не садились и не улетали. Но вот лебединый князь
влетел в разбитое окно и скоро вырвался оттуда с горящей головней - знать, из
печи выхватил. Поднялся он над крышей и бросил огонь. Старец упал на колени.
- Не жгите моего терема! Не впускал я тьму в свои покои! Испокон веков
ноги её за порогом моим не бывало!
Но уж было поздно: разгорелась головня, раздышался огонь и охватил весь
терем. Лебеди же выстроились в клин, прокричали воинственно и потянули вдоль
священной реки Ра. Безутешный старец протягивал к ним руки, взывал, горько
плача:
- Куда же вы, светлейшие?.. О, горе мне! Не уберег Пути! Не исполнил урок
свой. Да хватит ли сил ваших без хлебов моих, чтобы прорваться сквозь заслон?..
Так и улетели птицы. А старец вывел из конюшни пернатого коня, вооружился
блистающим мечом И, обнаживши до пояса свой худосочный стан, поехал по полю.
- Иду на вы! - крикнул он. - Эй, тьма кромешная! Довольно таиться, выходи
в поле! Насмерть буду биться с тобой!
Тем часом рохданит таился за пламенем горящего терема и смеялся над этим
витязем. Глупец! Одолеешь ли ты в поединке супостата, не имея силы богатырской и
магической? Да и недосуг с тобой ратиться в поле, когда следует тайно пройти не
пройденным рохданитами Путем.
- Выходи, не празднуй труса! - взывал старец, носясь по ниве и блистая
мечом. - Я не позрел тебя, но лебеди указали! Где ты, мрак мира? Хочу сразиться
с тобой! Ура! Ура! Ура!
Аббай метнул в него горящую головню, а сам вновь спрятался за огонь.
Растравленный этим старый витязь махал мечом налево и направо, желая наугад
достать противника, но притомился и не достал. А от головни запылала рожь в
суслонах и полетел огонь по полю. Оставил долгобородый коня своего и меч да
взялся хлеб тушить. Немало в копоти да саже измазался, руки опалил, но сгорел
его урожай. Полежал он на земле, перевел дух и, понурый, запряг коня в соху да
стал ниву пахать. Скрежетала студеная земля, трещало крепкое орало и конь едва
тянул.
- Н-но, мой крылатый! - понукал старец, ведя глубокую борозду. - Что же
делать нам с тобой? Ведь придет весна и снова прилетят птицы...
Тем часом чародей оставил птичьего данника и направился на Север берегом
реки Ра. Много дней волновал он воду и крушил высокие яры, взмучивая светлые
потоки. Пора была укрыться льдом и ждать весны, но речная зыбь крушила
сверкающий покров, билась о берега и, насыщаясь мраком, напоминала остывшую
головню. Время было и снегу выпасть, выбелить землю, но и земля, где рохданит
ступал, оставалась черной. Никто более не останавливал его, не спрашивал, ибо
никто не ходил этим Путем поздней осенью, и лишь птичьи стаи, приближаясь к
чародею, начинали волноваться, кричать и часто сбивались с пути, смущенные
надвигающимся на Север мраком.
Наконец Аббай вышел к морскому берегу и оказался перед хоромами:
нерукотворный узор, подобный изморози, обвивал стены и кровлю. Только теперь не
белый лебедь воспарил над морем, а черный смерч помчался и взбеленившиеся воды
начали пожирать берег. По гребням волн в пенной пучине носилась бесстрашная
ладья, а в ней - древняя старуха: то ли веселилась в буре и смеялась, то ли
плакала, не в силах пристать.
- Эй, старая! - окликнул рохданит. Свези меня за море!
- Плыви, коль есть охота, - недобро ответила старуха. - В един час
истопнешь! Аббай ударил посохом.
- Подай ладью! Или не видишь, кто пришел?
Старуха с любопытством причалила к берегу и, щурясь слеповато, посмотрела,
пощупала рукой одежды волхва.
- Что-то не пойму... По виду ты - светлейший волхв. Вон и Знак Рода в ухе
носишь. А в глазах твоих - мрак, ровно у злове
...Закладка в соц.сетях
